На следующее утро миссис Фишер встретила их понимающей улыбкой и новой порцией крепов.

Всю прошедшую ночь Форстер ворочался с боку на бок, молчаливо уповая на то, что пойдёт снег, но небо не услышало его мольбы. Толстое покрывало снега истончилось, и кое-где в проталинах виднелась трава. Утро перетекало в день, и пока Форстер с Деттой наслаждались послеполуденным чаем в беседке, проталины всё больше разрастались. Девушка предпочитала либо не замечать их, либо намеренно игнорировала, раскладывая по блюдцам приготовленные миссис Фишер маленькие произведения искусства – сэндвичи с лепестками роз, а также булочки с маслом, баночки с густым сливочным кремом и сладким джемом, ярко-розовым, как бьющееся сердце.

Чары, сделавшие последние несколько дней волшебными, спали, и осталось только проклятие, грозящее забрать человеческий облик Детты в любую минуту. А Форстер даже не знал, когда она сможет к нему вернуться.

– Детта, мне… – его голос дрогнул.

– Ничего не говори, – пылко перебила его Детта. Зимний ветер растрепал её волосы, и брошенный на него взгляд заставил Форстера воспламениться.

Когда её губы нашли его, одаривая глубокими, тягучими поцелуями, Форстер осознал, что не знает, как доживёт без них до следующей зимы.

– Прости, – прошептала Детта, разорвав столь желанный им поцелуй. – Это нечестно по отношению к тебе. Я проклята, – она старательно избегала его взгляда, – и мне суждено жить в вечном одиночестве.

Посмотрев на последние островки снега в саду, она отвернулась, пряча полные слёз глаза.

– Нет. – Форстер стиснул челюсти, поймал её за запястье, деликатно потянув на себя. Детта утонула в его объятиях, словно была создана для его рук, и он в ответ сжал её покрепче, будто тем самым мог помочь ей остаться в собственном теле. – Я отказываюсь в это верить.

Когда Детта вновь заговорила, её голос зазвенел холодным, свистящим зимним ветром, разрывающим плывущие по небу облака, и рваными криками чаек, отчаянно пытающимися не сбиться с курса во время шторма.

– Я не стану втягивать тебя в это, Форстер.

– Иногда поцелуй – это просто поцелуй, – сказал он, больше беспокоясь о том, что может потерять установившееся между ними взаимопонимание, чем о том, что могли значить их поцелуи.

На лице Детты отразилась буря эмоций, и она, помрачнев, отступила на шаг назад.

– Иногда один-единственный поцелуй может разрушить целую жизнь.

Форстер с трудом протолкнул в лёгкие воздух.

– Это сделал он? Ротбарт? – Клокочущий внутри гнев словно подкрасил окружающий мир в багрово-красные тона. Ещё с того дня, как он, стоя перед полуразрушенным театром, услышал о мужчине, по вине которого, вероятно, исчезали его подопечные, в душу Форстера закрались неприятные подозрения. Ему даже думать не хотелось, как Ротбарт использовал необъяснимые, тёмные по своей природе силы на Детте.

Её взгляд был глубоким, завораживающим. За ним скрывалась неизвестная Форстеру тайна, нерассказанная история.

– Да.

– Проклятие можно снять? – торопливо спросил Форстер, но не получил ответа.

Он был слишком увлечён Деттой и не заметил, что, пока они пили чай, погода изменилась: воздух потеплел, и ветер нагнал тучи – каменно-серые, с голубоватым оттенком. Обладай чувства цветом, такой безусловно достался бы разочарованию. Тихое мерное постукивание по крыше беседки вызывал вовсе не снег, а накрапывающий дождик, растопивший последние островки снега. Он заметил эти изменения лишь тогда, когда Детта начала обращаться, теряя себя и свои человеческие черты.

– Нет! – воскликнул Форстер, невольный наблюдатель её страданий: она, корчась, съёживалась, преображаясь, пока от её прежнего облика ничего не осталось.

Он просидел в беседке дольше, чем следовало, бездумно наблюдая за скользящим по водной глади лебедем, а затем уложил все блюдца и чашки в корзинку для пикника, собрал одежду Детты и в одиночестве вернулся в особняк.

– Ох… – У Форстера болезненно кольнуло в груди от понимания, сквозившего во взгляде миссис Фишер. – На сколько бы она ни осталась, этого времени всегда будет мало, не правда ли?

Форстер вяло кивнул, водрузив корзинку на кухонный стол. Он не мог перестать думать об оставшейся части года: ему предстояли долгие серые месяцы без Детты. Разумеется, в феврале или марте мог пойти снег, или октябрь вдруг выдаться холодным. Но мысль о том, что он, вероятно, не увидит её до самого Рождества, показалась невыносимой, а разлука – слишком жестокой.

– У меня для вас кое-что есть. Возможно, вы захотите взглянуть на это перед отъездом. – Миссис Фишер достала старую книгу рецептов с обветшавшим переплётом. Она сосредоточенно пролистывала страницы, пока не дошла до нужной. С грустной улыбкой она вынула газетную вырезку – ещё одну рецензию, в этот раз, впрочем, содержавшую фотографию артистов. Миссис Фишер указала на девушку, стоявшую ближе к центру справа и ослепительно улыбавшуюся в камеру. – Вот моя Одетта. Этот снимок был сделан после её первого выступления. Фотограф велел им не улыбаться, но ей всегда нравилось делать что-нибудь наперекор. Маленькая проказница, – пожурила миссис Фишер голосом, полным нежности, делая вид, что не замечает тоску, которую Форстер привёл за собой на кухню. Женщина мягко похлопала его по руке и передала вырезку.

Театральное обозрение

Лондон, 12 ноября 1912

Театр чудес Ротбарта продолжает покорять сердца критиков, и самым ожидаемым спектаклем в рождественский сезон является «Щелкунчик» в авторской интерпретации Чародея. Пресса была приглашена на закрытый предварительный показ, и за последние несколько месяцев продажи билетов достигли ажиотажного спроса, несмотря на то, что премьера спектакля намечена на конец ноября.

Зрителей ожидает во всех смыслах лакомое представление, после которого все мечты и сны, несомненно, будут о шоколаде: в середине спектакля в качестве аперитива с расписного потолка опустятся внушительных размеров конфеты и сладости.

Особого внимания заслуживает грациозное исполнение «Вальса снежинок» группой воздушных акробатов и живой, ярко-темпераментный «Русский танец», открывший зрителям новую восходящую звезду – начинающую артистку балета Детту Кова.