Февраль выдался самым холодным из зимних месяцев. Температура опустилась до невиданно низких отметок на термометрах, заморозив воду в реках и каналах, пронизывающих Лондон наподобие кровеносной системы, и покрыв улицы, купола и шпили слоем инея. И несмотря на это, снег так и не пошёл. В поле зрения не появилось и намёка на крохотное облачко. Ранним утром чья-то невидимая рука разрисовывала небо акварелью, смешав ослепительно голубой, как яйцо дрозда, цвет, но к середине дня оттенок потемнел до насыщенного сапфирового, будто кто-то выдавил на него весь тюбик масляной краски из палитры Форстера.

Прислонившись виском к окну, Форстер засыпал, размышляя, когда он сможет увидеть Детту в следующий раз. Когда-то её образ преследовал его во снах. Теперь Форстер словно жил в кошмаре наяву, ведь девушка, вместе с которой ему так хотелось быть, находилась вне его досягаемости. С Роуз и Марвином он виделся довольно редко: по мере развития их отношений его друзья проводили всё больше времени только вдвоём. При мысли, что, сложись обстоятельства по-другому, Форстер мог бы каждый день делиться чем-то с Деттой, говорить ей комплименты, шептать признания, зависть к Роуз и Марвину как гремучая змея, чей хвост судорожно вздрагивал, зло шипела, сворачиваясь у него в груди. Безусловно, он радовался за разобравшихся в своих чувствах друзей, но их отношения стали постоянным напоминанием о том, чего у него и Детты быть попросту не могло. Однообразие тянущихся дней нарушали участившиеся звонки Вивиан, следившей за его успехами и напоминавшей о необходимости в скором времени порадовать её новыми картинами. Однако подготовленные холсты смотрели на него пустыми белыми глазами: Форстер не мог заставить себя взяться за кисть и закончить работу.

Чтобы выплыть из пучины меланхолии и развеять свою хандру, Форстер еще раз посетил Лондонскую библиотеку. Там он окружил себя пожелтевшими газетными листами, изучая рецензии на спектакли Театра чудес Ротбарта.

Об успехах Детты читалось легко, словно перед ним был не публицистический текст, а сборник поэзии. Зажимая пальцами страницы, он читал, как один из критиков уделил пару строк её красоте, другой отметил лёгкость её движений, их сказочную невесомость, допустив, что юная балерина овладела искусством левитации. Форстер сорвал очки с носа и закрыл лицо ладонями, надавив на глаза. В газетах он не нашёл информации, которая смогла бы пролить свет на тёмные дела театра или его таинственного владельца. Ротбарта. В Форстере поднималась волна отвращения от одного только имени этого человека. Человека, фантомной тенью нависшего над Деттой, чьё проклятие год за годом отнимало у неё жизнь.

– Молодой человек, – позвала его библиотекарша, смерив взглядом через кафедру, за которой сидела.

Форстер, до этого сжимавший газетные листы в руках, вздрогнул. Он разгладил возникшие от его хватки заломы, подхватил шляпу и покинул библиотеку. Ему было необходимо понять, где искать следующий кусочек мозаики, в которую складывалась история Детты.

Когда его беспокойство достигло предела, Форстер вернулся к рисованию. Он погрузился в него как одержимый, не позволяя даже Марвину отвлечь себя от работы. Из-под его руки выходили мрачные картины с поместьями, населёнными призраками и крохотными в сравнении с ними лебёдушками, словно подсвеченными изнутри. Он игрался с освещением в стиле Караваджо[59], как опытный кукловод окружая тенями лебедя так, что тот, окутанный перламутрово-белым светом, становился центром композиции.

К первой неделе марта Форстер выучил почти все роли Детты в театре, за неимением другой информации. Балерина, исполнившая «Русский танец». Ундина[60]. Рапунцель. Белоснежка. Фея Драже.

Поскольку их квартиру, занимавшую полуподвальные помещения, вновь заполонили стопки холстов, Форстер, отобрав некоторые из них, положил их на переднее сиденье автомобиля и взял курс на Рассел-сквер.

– Да, да, превосходно. – Вивиан рассматривала картины голодным взглядом, как хищная птица, навострившая клюв и готовая расправить крылья.

Со времени последнего визита Форстера в квартире произошли изменения: стены перекрасили в тёмно-красный цвет.

– Отрадно видеть, что вы вновь прислушались к моему совету, – Вивиан указала на него серебряным мундштуком.

Она остановилась у картины, изображавшей одинокую балерину, танцующую на охваченной штормом поверхности озера. Цвет её пачки совпадал с оттенком только начинающего темнеть неба. Одинокая фигурка, подобно богине, спустившейся в поверженный в хаос непогодой мир, шла на пуантах по водной глади. В её обречённом взгляде читалось понимание: если она поскользнётся, то может навсегда затеряться в изношенных временем глубинах озера. У Форстера перехватывало дыхание каждый раз, когда он смотрел на свою картину. На балерину. Образ Детты, запертой в лебедином облике, оставшейся в одиночестве на том озере в лесной чаще, действовал на него разрушающе.

– Эта, – Вивиан выдохнула облачко дыма, – вышла особенно изумительной, дорогой.

– Когда будет возможно провести выставку? – спросил Форстер. – Мои картины продаются лучше, чем когда-либо, и вам известно, что у меня их более чем достаточно, чтобы заполнить не одну стену в галерее.

Его картины на самом деле продавались очень хорошо, а та, что привлекла внимание пары богатых американцев, в конце концов устроивших за неё торг, принесла ему немалый доход, позволивший оплатить и старый «Форд» Роуз, и фотоаппарат. Теперь Форстер надеялся собрать достаточно средств, чтобы снять квартиру получше. Возможно, даже отложить немного денег, чтобы в один прекрасный день приобрести собственное скромное жилье. В этом году ему исполнится тридцать два года, а большинство его сверстников уже купили или унаследовали дома, обзавелись семьями. Но такова была цена карьеры в искусстве.

Вивиан изучила Форстера цепким взглядом. Сигаретный дым повис между ними шифоновой вуалью.

– Я всегда ценила вас за вашу амбициозность. Однако вы пока не обладаете в достаточной мере громким именем, чтобы рассчитывать на собственную выставку.

Она изящно пожала плечом, но её взгляд остался оценивающим, расчётливым. Её платье цвета нефрита, скроенное по последней моде, с заниженной талией, украшали тускло поблёскивающие бусины из оникса. Вивиан обладала непревзойдёнными навыками поиска покупателей и завидными связями с самыми богатыми коллекционерами. В мире искусства она представляла собой внушительную фигуру вот уже многие годы: дольше, чем Форстер прожил на этом свете. А потому он терпеливо, почтительно ждал.

– Предоставьте это мне. Быть может, мне удастся что-нибудь придумать.

– Буду премного благодарен. – Форстер склонил голову.

Вивиан постучала пальцем по мундштуку, позволяя пеплу рассыпаться по полу.

– В эту картину, – она указала на ту, что он нарисовал первой после их с Деттой последнего поцелуя, – должна признаться, я влюблена.

На полотне балерина танцевала на озере, окружённая бушующим штормом. У Форстера было сильное искушение оставить её себе, но она напоминала ему о собственном одиночестве. А он стремился к лучшей жизни, намеревался вылепить её своими руками, выписать её на холсте мазками кисти, лёгкими штрихами мастихина. Он стоял на пороге чего-то великого. Форстер чувствовал, что мог бы стать великим, предоставься ему только подходящая возможность. И тогда он, вероятно, будет достоин Детты.

– В таком случае она ваша. Примите её как знак признательности с моей стороны, – внезапно сказал Форстер, пообещав: – Я нарисую ещё сотню таких же.

Нечто в глубине его души вонзило в его нутро свои когти и зашептало тихо-тихо: «Нарисуешь, заработаешь… Но какой ценой?»

Вечером того же дня, когда Марвин вернулся с работы, голос в голове всё ещё глумился над Форстером.

– Вижу, ты всё-таки выбирался из дома, – бесстрастно заметил Марвин.

– Да, я нанёс Вивиан визит. Прости, что в последнее время я был… – Форстер замялся, не особо понимая, за что он извиняется, и нужны ли его собеседнику извинения. Но дистанция, возникшая между ним и Марвином, ощущалась странной и неправильной, а он обнаружил её наличие только после того, как вышел из творческого запоя.

– Замкнутым? Нелюдимым? Крайне асоциальным?

Форстер поморщился, но друг только хлопнул его по спине:

– Я уже было испугался, что ты собрался стать затворником. – Мельком оглядев своё отражение в зеркале, Марвин поправил галстук. – Роуз говорила, что сегодня одна из её подруг устраивает званый вечер. Я пообещал, что мы оба там будем.

Когда к гостям присоединились Чарльз и Нэнси, плечи Форстера поникли. Он знал Чарльза как невыносимого любителя выпить и напыщенного зануду с зачёсанными назад светлыми волосами, которые он имел привычку постоянно поправлять и приглаживать, пока высказывался кто-то другой, будто не мог допустить полного переключения внимания с его персоны. Нэнси же, хозяйка вечера, была подругой Роуз из высшего общества, но, в отличие от мисс Райт, не обладала той же живостью и добротой. Воспользовавшись отсутствием родителей, отдыхавших на каком-то фешенебельном курорте, Нэнси устроила грандиозный приём в их лондонском таунхаусе. В роскошном, отделанном мрамором особняке, сохранившем лоск ушедшей эпохи, совершенно не чувствовалось души. Едва Форстер переступил порог, он пожалел о своём решении. Осознавая, что в последнее время замкнулся в себе, он предполагал, что проведённое с друзьями время пойдёт ему на пользу, но в стенах этого дома он ощущал себя чужаком. Его мысли устремились в совершенно другое место, далёкое от этого во всех смыслах. К девушке со сладкими, как малиновый джем, губами. К девушке, у которой вырастали крылья. К девушке, что всегда его покидала.

В обеденном зале, большом настолько, что он мог бы считаться бальным, был организован бар, где подавали коктейли и шампанское, и группа музыкантов играла джаз. Впрочем, может, зал и правда был бальным, Форстер не мог знать наверняка. Сбитый с толку своими ощущениями, он пришёл к внезапному, неизбежному осознанию: он перестал узнавать собственную жизнь. Точно не сказать, но в какой-то момент за этот прошедший год в нём произошли непоправимые изменения – он перестал вписываться в привычный уклад, во все эти званые вечера и сборища незнакомцев… Единственная, кого он желал, находилась в сердце лесной чащи, прикованная к озеру.

– Ах, бедняжка, совсем зачахла, её, право, не узнать, – нарочито громким шёпотом обратилась Нэнси к стоявшему рядом Марвину, и оба посмотрели в направлении объекта своего обсуждения. Форстер тоже перевёл взгляд на незнакомую ему женщину, отметил про себя её натянутую улыбку и сжатый дрожащими пальцами бокал шампанского. – Подумать только, обнаружила его в их постели с двумя любовницами. И с тех пор практически не выпускает флакон с успокоительной настойкой из рук.

Марвин достал из кармана пиджака небольшой блокнот, карандаш заскрипел по бумаге, записывая каждую непристойную крупицу информации.

– Когда, говоришь, это случилось?.. Знаешь, как звали тех женщин?..

Форстер опустил стакан обратно на стойку, ощутив, как тошнота грязно-зелёным комом горечи подкатила к горлу. Значит, он был не единственным, кто изменился за последнее время. Когда Марвин начал вести себя подобным образом и как так вышло, что Форстер, настолько погрузившись в собственные переживания, не заметил этого?

На него накатила болезненная усталость, и он направился в прихожую, где камердинер покорно вернул ему пальто и шляпу. Прежде чем он успел уйти, входная дверь отворилась, и на пороге появилась Роуз в вихре шелков насыщенного малинового цвета.

– Форстер, какое удачное совпадение, – заулыбалась она, расстёгивая свою меховую накидку. – Я давно хотела, чтобы ты снова встретился с Чарльзом. Ты знал, что он страстно увлёкся коллекционированием живописи?

– Неужели? – сухо ответил Форстер. – Уверен, мы обязательно переговорим в следующий раз. Сейчас я ухожу.

Он не стал говорить, что ему были неприятны собравшиеся в этом доме люди и, что гораздо хуже, ему были неприятны его собственные друзья. Так не должно было быть, но Форстер больше не вписывался в это общество и даже представить не мог, что когда-то было совсем иначе.

Трогательный ямочки на щеках Роуз разгладились.

– Беру слова назад! Совпадение вовсе не удачное! Я почти не видела тебя за последние месяцы. Ты только и делаешь, что сидишь дома и вдыхаешь пары краски, что, между прочим, очень вредно для здоровья, – она капризно повела плечами и тут же смягчилась. – Хотя отрицать не могу: это даёт свои плоды. Тебе говорили, что твои картины прекрасны, как самый сказочный сон? Последние полотна и вовсе безупречны, я бы сказала, это твои лучшие работы на сегодняшний день.

– Спасибо, ты очень добра. – Уходя, Форстер слегка приподнял шляпу, и камердинер уже успел открыть перед ним дверь, как Роуз мягко поймала друга за локоть.

– Тебе правда нужно уходить? – шёпотом спросила она. – Признаюсь, без тебя мне будет уже не так весело.

Форстер посмотрел на выкрашенную в красный дверь и на дверной молоток – грозно скалящуюся на него голову льва с зажатым в зубах кольцом.

– Роуз, – мягко позвал Форстер, – скажи: ты счастлива?

Девушка вздрогнула. Она приоткрыла рот, но в последний момент прикусила губу, словно передумав. Вместо этого забормотала:

– Мне пора, пойду поздороваюсь с Нэнси…

– Не уходи от ответа. – Форстер нахмурился. Задавая свой вопрос, он рассчитывал не на это. Его первоначальной идеей было признаться самому: его привычная жизнь в Лондоне, казалось, больше ему не подходила, он не был счастлив в этом городе. Признаться, что он увлечён одной девушкой. Признаться, что мысли заводили его в тупик, что он наткнулся на клубок тёмных, колдовских тайн, распутать который было не в его силах. Прежний замысел не сработал, вместо него ему открылась страшная правда о Роуз. Желудок скрутило беспокойством, которое разрасталось с неумолимостью покрывающего окно инея.

– Найдётся ли в мире хоть один человек, способный сказать, что он действительно счастлив? – прошептала Роуз.

Форстер взял её под локоть и повёл за собой на улицу. Камердинер закрыл за ними дверь, и тогда Форстер внимательно посмотрел на подругу.

– В чём дело? Я могу чем-то помочь?

– В Марвине. Я боюсь, что он… сбился с пути.

– Ты говорила с ним об этом? – уточнил Форстер. – Я точно знаю: он очень дорожит тобой.

К застрявшему в горле кому горечи добавился привкус чувства вины. Он должен был заметить перемену в Марвине и боль, груз которой Роуз несла в себе в одиночку.

– Но меньше, чем своими громкими заголовками.

– Вовсе нет. – Форстер мягко приобнял её, не до конца уверенный в своих словах. Последние месяцы его жизни прошли как во сне с одними и теми же повторяющимися образами: проклятая девушка в облике лебедя и заколдованный театр. – Хотя не буду спорить – он изменился. Но одно я знаю наверняка: если кто и сможет вернуть его на путь истины, то это ты.

Приободрившись, Роуз расправила плечи, высоко вздёрнула подбородок:

– Ты прав. Тебе точно пора уходить?

Чувство вины больно закололо изнутри, но Форстер попросту не мог заставить себя вернуться обратно в дом. У Роуз к тому же было больше шансов благополучно поговорить с Марвином, чем у него.

– Боюсь, что да, но я обещаю написать для тебя картину. Как тебе такое предложение?

– Я согласна при условии, что это будет твоя лучшая картина. – Роуз наконец озарила его своей улыбкой, означавшей, что Форстер прощён. Она скрылась за дверью роскошного особняка, оставив его одного под полночным небом.