Детта

1912

Решение изменить свою жизнь пришло ко мне в один летний день. Сев на поезд, идущий в северном направлении, я отправилась в путь, слизывая с пальцев джем, оставшийся от тарта, который мне испекла миссис Фишер. Вперёд меня толкало стремление отвлечься от скорби, которая, как мне казалось, поселилась в каждой комнате моего дома.

Её было так много, что я начала задыхаться в этих стенах. Оставаться с ней в одном доме было выше моих сил. Когда я добралась до места назначения, любезный проводник поймал мне кэб[43], куда я села вместе со своим дорожным чемоданом и сумкой. Всю дорогу, пока лошади везли меня в сторону старого города, я, прильнув к окну, рассматривала незнакомые мне места. Мы перебрались через живописную реку Уз по мосту, выехали на широкую улицу, и там, за стеной средневековых укреплений, гордо возвышалось здание театра. Оно сразу приковывало взгляд: величественное, с колоннами цвета берлинской лазури, позолотой и огромными буквами на фасаде, гласившими: «Театр чудес Ротбарта». Я затрепетала от волнения, когда наконец увидела его. Билет на сегодняшнее представление лежал у меня в кармане, и я периодически тянулась к нему, проверяя сохранность. Даже до моего уединённого поместья на отдалённом побережье доходили разные слухи о том, что спектакли в Театре чудес Ротбарта дарят зрителям незабываемые впечатления, пьянят не хуже нектара фэйри и очаровывают, доводя до самозабвенного восторга. Ротбарта не просто так называли чародеем. Представители общественности шептались, что Ротбарт – гений, обладатель уникального таланта, обратившийся к индустрии развлечений. Достать билет на его спектакль было сродни чуду, ведь как только объявлялось о новом представлении, все места тут же раскупали. Посетить его спектакль считалось редкой удачей. И мне повезло получить такой шанс.

Кэб довез меня до дома, в котором я заранее сняла для себя комнату.

С наступлением вечера хозяйка услужливо помогла мне зашнуровать корсет S-образного силуэта, после чего я облачилась в привезённое с собой перламутровое платье от Дома моды Уорта[44]. Его бледно-розовое кружево, струившееся по рукам и ключицам, словно цветущая вишня, дополняли жемчужные серьги и браслеты, обвившие затянутые в атласные вечерние перчатки запястья. Только в таком изысканном виде я могла позволить себе заглянуть за завесу чудес, которыми так славился театр Ротбарта. После года, проведённого в омуте горя утраты, я поняла, что мой единственный способ стать счастливой – это осуществить свою мечту: танцевать на сцене. И не было для меня сцены прекраснее и достойнее, чем в театре Ротбарта.

Пахнущая сосной канифоль, стук пуантов и суматоха за бархатным занавесом заставили меня с новой силой затосковать по маме. Мы всегда вместе, как настоящие сообщницы, пробирались за кулисы, чтобы посмотреть, как артистки занимают свои места, как их пачки мерцают, как они перешёптываются между собой и сдерживают хихиканье, как они, взбудораженные скорым выходом, шикают друг на друга. Это чувство мне было хорошо знакомо, оно пьянило лучше, чем марочное шампанское моего отца. И мама тоже его понимала. Когда-то, до того, как её семья решила уехать в Англию, страшась народных волнений и надвигающейся революции, она танцевала на сцене московского театра. В Англии она оставила своё занятие, но её любовь к танцам никуда не делась… И когда вскоре после свадьбы с моим отцом у них появилась я, она назвала меня в честь героини своего любимого балета. Моё самое раннее воспоминание – как её лицо озаряется радостью после моего первого пируэта, неуклюжего из-за неокрепших дрожащих ног. Она была подписана на специальные иллюстрированные приложения газеты «Комедия»[45], в которых рассказывалось об артистах и костюмах Русского балета Дягилева в Париже. Однако, хоть она и была страстной покровительницей искусств, её не слишком обрадовало моё заявление, что я хочу упорхнуть из дома ради карьеры в слишком юном, по её мнению, возрасте. К счастью, миссис Фишер не разделяла её опасений. Или, быть может, она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что, откажи она мне в этой единственной просьбе, я бы попросту сбежала ночью из дома.

Теперь же на своём месте я сидела в полном одиночестве, от матушки остались лишь воспоминания, сопровождавшие меня призраками прошлого. Когда заиграл оркестр, воздух наполнился волшебством, и зрителей, занявших каждое свободное место в зале, охватило радостное предвкушение. В тот момент я отчётливо почувствовала, как что-то давно забытое пробудилось и во мне самой.

Время потянулось, как вязкий тёплый мёд, и представление началось. Мне посчастливилось попасть на тот самый спектакль «Двенадцать танцующих принцесс» по мотивам сказки братьев Гримм, режиссёром и балетмейстером которого был сам Ротбарт. Спектакль был всё равно что ожившая фантазия, прекрасная, как сон, где каждая деталь продумана до мелочей: были и роскошные декорации, и богатые цвета, и украшения из драгоценных камней, и музыка – чувственная и утончённая одновременно, изысканнейшая услада для слуха, как для языка – кусочек мильфея. Сладкие, незабываемые впечатления, которые хотелось именно вкушать, проживая каждое мгновение удовольствия. Как раз когда я подумала, что ничто не поразит меня больше происходящего на сцене в свете прожекторов, в театре начался дождь. Я протянула руку, чтобы поймать дождевую каплю, и тихо ахнула, когда она, вместо того чтобы упасть мне на ладонь, как и рассказывали в газете, превратилась в полевой цветок с бархатными лепестками цвета павлиньего пера. По залу пронёсся вздох изумления: весь театр устилал ковёр из нежных бутонов. Казалось, что зрители в зале идут по тому же цветочному пути, что и двенадцать сестёр на сцене, когда они проходили сквозь пелену чар в тайный потусторонний мир, где могли танцевать всю ночь напролёт. Когда спрятавшийся солдат, проследив за принцессами, последовал за двенадцатой, самой младшей из них, как раз погрузившейся в лодку, чтобы проплыть по серебристой сцене, над зрителями пролетела и исчезла пара лебедей. Люди восторженно ахнули, и я посмотрела туда, где за кулисами стоял знаменитый Ротбарт. Я сразу узнала его лицо, потому что уже видела его раньше – на афишах «Двенадцати танцующих принцесс» красовалась его жизнерадостная ослепительная улыбка. Тогда мне подумалось, что это, верно, была всего лишь маска. Искусно расписанная маска человеческого лица, потому что Ротбарт, которого я увидела на сцене, не улыбался. В его больших и хищных, как у филина, глазах таилась холодная расчётливость.

Мы встретились с ним взглядами, и я отметила, что он, словно те лебеди, излучает какое-то слабое неземное сияние. На мгновение я поверила, что он сотворил не иллюзию, а магию, настоящую и живую. Я со смешком отмахнулась от этой мысли. Решила, что попала под обаяние его воистину великого таланта иллюзиониста, как и все остальные зрители. Но Ротбарт не отводил от меня взгляда. В его золотистых глазах читался вызов, будто он узнал мои мысли, и я поняла, что если хочу танцевать на его сцене, то должна блистать так ярко, как никогда прежде не блистала.

– Я хочу танцевать у вас.

Я вскинула подбородок, храбро встречая высокомерный взгляд Ротбарта, поскольку дверь служебного входа мне открыл именно он. Невзрачная, с облупившейся краской, обшарпанная дверь резко контрастировала с величественной помпезностью главного входа. И всё же именно она была мне нужна.

– Ради разговора с вами я проделала долгий путь. – Я гордилась тем, что смогла совладать с голосом, и предательская дрожь не выдала моё волнение. Всё ещё под впечатлением от вчерашнего спектакля, я отчаянно хотела проявить себя и показать, на что я способна. На ком-то другом его модный костюм с двубортным мешковатого кроя пиджаком фиолетового цвета выглядел бы диковинно, но аура Ротбарта затмевала собой любые детали его образа. Она была угнетающей, под её давлением я почувствовала себя болезненно уязвимой, ведь мои мечты были в руках этого мужчины, и только он мог решить, что ему с ними сделать: раздавить в кулаке или подбросить в воздух, позволяя расправить крылья.

– Я принимаю к себе только лучших. Вы, девушка, должно быть, заблудились. Если хотите посмотреть ещё одно представление, можете спросить в билетной кассе о наличии билетов, хотя, насколько я помню, на этот сезон у нас уже всё распродано.

Он узнал меня. Узнал! Это меня приободрило, и я ответила:

– Я – лучшая.

Ротбарт промолчал, но откровенный скепсис в его золотистых глазах был очевиден. В нём чувствовалась скрытая сила, и несмотря на охватившее меня волнение, я не собиралась позволить сомнениям сломить меня.

– А если вы решите, что это не так, то я не успокоюсь, пока не стану лучшей.

Я покрепче стиснула ручку маленькой сумки с моими пуантами, так и норовившей выскользнуть из влажной ладони. Мысль, что мне придётся возвращаться домой в поместье, получив категорический отказ, была невыносима.

Ротбарт резко отшагнул в сторону, приоткрывая для меня дверь широким жестом.

– Входите, раз так.

– Ох, спасибо вам, я… – Я прикусила язык, не уверенная, не было ли это издёвкой с его стороны, и поспешила внутрь. Каким бы ни был его мотив, у меня он тоже был. Я собиралась доказать ему, что достойна места на сцене. На сцене в его театре.

– Следуйте за мной, – приказал Ротбарт, скрываясь в лабиринте тёмных коридоров.

Мы вышли в роскошный зал с мерцающими хрустальными люстрами и плотным бархатным занавесом. Сейчас он пустовал, но ещё вчера каждое место в нём занимали зрители, и я имела честь быть среди них. Посреди сцены одинокая балерина исполняла серию фуэте, легко, будто паря в воздухе.

– Пенелопа – звезда моего театра, моя прима-балерина, – тихо представил девушку Ротбарт с нескрываемой гордостью в голосе.

– Она прекрасна, – тонкий стан, блестящая балетная пачка, светло-каштановые волосы, собранные на затылке в пучок – Пенелопа была само совершенство. Я узнала её благодаря роли во вчерашнем спектакле и афишам, расклеенным по всему Йорку. Она была лицом театра, после, разумеется, Ротбарта, давшего ему имя. Здесь, под электрическими огнями сцены в пустом зрительном зале, она была ослепительна. Воплощение элегантности, недостижимая мечта. Я успела пожалеть о своей самоуверенности. Мне не терпелось показать себя, но лишь взглянув на Пенелопу, я забеспокоилась, что мне никогда не стать такой же, как она.

Балерина завершила танец классическим реверансом и скрылась за кулисами. Вместе с её уходом исчезло и ощущение волшебства. Ротбарт переключил своё внимание на меня. Лишь с уходом Пенелопы, когда магическое очарование от её выступления развеялось, я поняла, насколько близко он ко мне стоял. Я чувствовала его присутствие прямо за спиной. Притягательность Ротбарта ощущалась каждой клеткой тела. Он хлопнул в ладоши, и я подскочила на месте, поворачиваясь к нему. Застыла, засмотревшись на высокие скулы и изящный завиток усов, на чёрные как вороново крыло волосы, уложенные в стильную мужскую причёску.

– Что ж, mon petit cygne[46], – заговорил он низким вкрадчивым голосом, от которого вниз по спине прокатился холодок, – сцена в вашем распоряжении. У вас одна попытка, чтобы показать себя. Постарайтесь произвести на меня впечатление.

Склонив голову, я направилась к сцене. И когда оглянулась, на меня смотрели бесконечные ряды тёмно-красных кресел. Их спинки напоминали распахнутые пасти чудовищ, и я содрогнулась от волнения, на мгновение растеряв всю решимость. Будто зал пировал, пожирая её. Я подготовила вариацию принцессы Флорины из «Спящей красавицы» Чайковского, представлявшую собой серию порхающих арабесков и крошечных па, переходящих в пике с плавным покачиванием рук под лаконичную, но чарующую мелодию. Ещё недавно я считала свой выбор самым подходящим для демонстрации моих сильных сторон, моего мягкого, но пылкого подхода, но после вчерашнего выступления на меня обрушилось понимание: этого недостаточно. Особенно для столь знаменитого театра, пользовавшегося покровительством короны.

Я поднялась на сцену, преисполненная решимости попрощаться с прежней жизнью. Танцуя, проложить себе путь в светлое будущее, яркое, как луна на ночном небе. Всё это время за мной наблюдал в ожидании Ротбарт. Он занял одно из кресел первого ряда, откинувшись на спинку и скрестив в щиколотках вытянутые ноги. Мне нужно было исполнить танец, впечатляющий настолько, чтобы удержать внимание, распалить воображение и покорить сердце такого мэтра, как Ротбарт. Мне нужно было показать себя так, чтобы он понял, какой артисткой балета я могла бы – могу – стать.

– Что прикажете сыграть? – спросил пианист, которого я ранее не заметила, с лёгким французским акцентом. Он занял своё место на банкетке, удерживая пальцы над кремовыми клавишами, приготовившись аккомпанировать мне.

Я ответила неожиданно твёрдо:

– Вариацию Одиллии из «Лебединого озера».

Застыв в начальной танцевальной позиции чёрного лебедя, я позволила Одиллии проникнуть в меня, поглотить душу, подчинить тело, прирасти маской к моему лицу. Краем глаза заметила, что после моих слов Ротбарт выпрямился в кресле, но заставила себя отбросить любые мысли о нём. Одиллия и бровью не повела бы. Её бы не волновало, что о ней подумают другие. И меня тоже не должно. Ротбарт, быть может, ожидал, что я исполню скромную, но очаровательную вариацию, но я собиралась обмануть и превзойти его ожидания. Я могла бы жить как сказочная принцесса, но на мою жизнь обрушилось страшное горе. Утрата оставила на моей душе шрамы, и пережитую боль до последней капли я собиралась влить в этот танец, чтобы воплотить его трагизм на сцене. Оживить его.

Зазвучали вступительные ноты коды[47]. Я пожалела, что надела своё нежное васильковое платье, больше подходящее беззаботно порхающей пташке, но взяла себя в руки: мне не нужны тёмные перья, чтобы превратиться в чёрного лебедя. Я сотворю такие чары, в которые он не сможет не поверить. Заиграло обольстительное вступление, и я вылетела на сцену, являя собой истинное проклятие, самую злую насмешку судьбы. Вариация тёмной грани сказки началась с обманчиво соблазнительных нот, с пленительно-медленных пируэтов и по-лебединому плавно покачивающихся рук, и постепенно переросла в череду прыжков и вращений, наполненных всё возрастающей неукротимой энергией и победоносностью. Я летала по сцене, без остатка вкладывая в каждое властное, раскрепощённое движение всё своё сердце, отчаянно жаждущее исполнения его самого сокровенного желания.

И вот стихли заключительные аккорды, опали воздушные юбки платья. Я осталась стоять на сцене, выравнивая дыхание и чувствуя, как маска чёрного лебедя медленно стекала с моего лица. Отпуская вселившийся в меня дух Одилии, я снова становилась с собой.

– Полагаю, – Ротбарт позволил себе сдержанную усмешку, – с меня причитаются поздравления.

Я выдохнула, но приложила усилия к тому, чтобы внезапное облегчение не повлияло на благородство осанки, которую я так старалась держать. Это было неприемлемо в его присутствии.

– Добро пожаловать в мой театр, – он вальяжно поднялся на ноги. – Классы начинаются каждое утро ровно в 7 часов. Я попрошу кого-нибудь из девушек показать вашу комнату.

Театр был известен своим уникальным подходом к постановке спектаклей, и в этом грандиозном здании из дорогого камня размещалась собственная элитная труппа, среди воспитанников которой были и танцоры, и акробаты, и воздушные гимнасты. Только они, отобранные самим Ротбартом, имели право порхать на его знаменитой сцене. И всё же я не ожидала такого.

– Ох, я… уже сняла жильё.

– Я требую от своих артистов проживания на месте, – продолжил Ротбарт, словно я не проронила ни слова. – Вам ещё предстоит убедиться в этом лично, но мой театр – воистину волшебное место, и мы здесь не просто коллеги. Скорее, семья.

На этих словах его губы сложились в широкую кривую ухмылку. Было в ней что-то странное, вызывающее отторжение. Она показалась мне острой, лицемерной. Пустой. Будто принадлежавшей не живому человеку, а кому-то другому, тому, кто лишь носил человеческую маску, за которой ничего не было. Ни души, ни сердца.

Ротбарт хлопнул в ладоши, и из-за кулис выбежала юная девушка.

– Покажите мисс… – начал он, но осёкся, требовательно махнув мне рукой.

– Кова. Детта Кова, – представилась я. Я назвала девичью фамилию моей матери, не оставившей ни одного упоминания о себе в мире балета. Зато оставившей меня. И я могла увековечить нашу фамилию, блистая на сцене за нас обеих.

– Мисс Кова её комнату, – продолжил Ротбарт, бросив на меня хитрый взгляд. Словно он каким-то образом узнал, что я солгала, и согласился сделать это нашим маленьким общим секретом. – А затем договоритесь с миссис Виндсворт, чтобы остальные вещи были доставлены сюда как можно скорее.

Ротбарт не предоставил мне выбора. Я не могла отказаться. Но я решила, что на эту мелочь я способна закрыть глаза. Ничего страшного, подумала тогда я. Главное, что я смогла пройти пробы и попасть в Театр чудес Ротбарта. Как только багаж перенесут в мою комнату, я смогу открыть бутылку «Тайтингера»[48], которую припрятала в дорожном чемодане. Или прогуляться по старинным узким улочкам Йорка и купить торт, щедро украшенный кремом и посыпанный сахарной пудрой. Матушка всегда говорила мне, что каждое мгновение, каким бы незначительным оно ни казалось на тот момент, всегда следует отмечать должным образом. Жизнь состоит из тысячи мгновений, и если их не отмечать, то велик риск попросту их упустить. Поблагодарив Ротбарта, я последовала за девушкой в глубь театра, туда, где потайная лестница вела не только в несколько просторных балетных классов и коридор с жилыми помещениями, но и в мою новую жизнь.