В конце января город накрыла снежная завеса. Форстер проснулся в мире, засыпанном белым пушистым снегом. Подчёркнутые льдом очертания деревьев и зданий превратили город в хрустальный пейзаж. Он натянул вязаный свитер, накинул тёмно-синее шерстяное пальто и запрыгнул в свою «Жестяную Лиззи» ещё до того, как Марвин покинул страну грёз. Дороги и улицы были пустынны, но опасны из-за коварного гололёда. С каждой потерянной минутой Форстер всё больше ругался себе под нос, настороженно поднимая глаза к небу – погода была дамой с переменчивым настроением, не заслужившей его доверия.

Добравшись до места, он припарковался за особняком так, чтобы с дороги его не было видно, взял с заднего сиденья заготовленное шерстяное одеяло и направился к берегу озера, надеясь, что Детта уже там. Или, вернее, всё еще там.

Белоснежное кружево украшало окружавшие озеро деревья и берег. Но ни лебедя, ни девушки нигде не было видно. Вернувшись к особняку, он с удивлением обнаружил, что его двери всё это время были не заперты.

– Значит, ты всё-таки человек слова, – голос Детты эхом оттолкнулся от стен, опережая её спуск по лестнице. Рыжие локоны свободно рассыпались по плечам, покачиваясь при ходьбе. На ней были широкие свободные брюки и бархатный жакет тёмного, насыщенного винного цвета.

У Форстера защемило в груди. Здесь, в пустом особняке, залитом бледным утренним светом, лишь он и она, ни гостей, ни декораций, ни музыкантов. Прежде чем он успел ответить, Детта беззаботно взмахнула рукой.

– Хочешь позавтракать?

Она прошлёпала мимо него босиком, петляя по коридорам особняка, и ни разу не оглянулась, уверенная, что Форстер идёт следом. «Обладай Орфей такой же верой, Эвридика не осталась бы навечно в царстве мёртвых», – думал он, проходя мимо закрытых дверей, поднимая на своём пути пылинки, пока они не вышли в светлую, хорошо протопленную кухню.

К его вящему изумлению, у плиты хлопотала незнакомая женщина. Детта расположилась за столом, накрытом на троих, и хмуро опустила взгляд на свои ногти. Неровные и обломанные. Живое напоминание о том, что она вернулась из лесной чащи.

Форстер медленно опустился напротив.

– Могу ли я сделать вывод, что ты меня ждала?

– Можешь, – в её голосе слышались дразнящие нотки. Детта указала рукой на пристально наблюдавшую за Форстером женщину. – Миссис Фишер когда-то была моей нянечкой. Из всей прислуги она теперь единственная, кто проживает в поместье и приглядывает за ним в моё отсутствие.

На миссис Фишер было длинное бордовое платье с высоким воротником-стойкой и длинными рукавами, которое, несомненно, было пережитком Викторианской эпохи. Высокий строгий пучок стягивал её седые волосы, а тёмно-серые глаза на узком лице с оливковой кожей смотрели на Форстера с некоторой долей суровости.

– Доброго утра, мистер Сильван, – поздоровалась она, ещё раз оглядев его перед тем, как вернуться к содержимому керамической миски. Активно замешивая тесто, она кивнула сама себе, словно сделав для себя какие-то выводы о личности Форстера. Если это так, интересно, что именно она оценивала в нём? Нашла ли то, что искала? Или нет? – Надеюсь, вы ничего не имеете против crêpes?[41]

Детта взглянула на Форстера с по-детски весёлым огоньком в глазах.

– Когда я была маленькой, я часто сопровождала родителей во время их поездок в Париж. Если я вела себя тихо и прилично, пока матушка ходила на встречи с кутюрье, она обязательно отводила меня в любимую блинную в награду. – Одна её улыбка, кажется, сделала день Форстера ярче и светлее. Глядя на неё, он не мог не вспомнить об их страстном поцелуе. Не мог не думать, почему она решила пригласить его в свой дом. – Даже сейчас, каждый раз, как я ем блинчики, я словно переношусь в Париж на годы назад. На весеннюю набережную Сены, где ветер трепал мои кудри, а мама шла за мной. И на её всегда идеальном носике обязательно оставалась сахарная пудра. – От вздоха Детты, преисполненного ностальгии, струны в груди Форстера болезненно натянулись.

Стопка блинчиков постепенно увеличивалась, в воздухе над столом витала сладкая сахарная пудра. Миссис Фишер посыпала это великолепие тёртой лимонной цедрой, похожей на искры солнечного света, и разложила крепы по тарелкам.

– Я нашёл газетную вырезку о твоих родителях, – признался Форстер, и миссис Фишер напряглась, подобно львице, приготовившейся броситься на защиту своего дитя. – Ты, должно быть, очень скучаешь по ним.

Детта в раздумьях складывала и раскладывала накрахмаленную салфетку, которую положила себе на колени.

– Мой отец всегда находил морские путешествия романтичными. Наверное, глубоко в душе он даже мечтал быть великим исследователем. – Миссис Фишер, оценив реакцию Детты, повернулась обратно к плите. – И пусть мы редко добиваемся исполнения наших самых сокровенных желаний, я… считаю, что его смерть особенно жестока. Мойры бессердечно посмеялись на ним, когда плели нить его судьбы.

– Это большая трагедия. Никто и представить не мог, что такое произойдёт. Настоящее чудо, что ты пережила весь этот ужас, – ласково проговорил Форстер.

Смешок Детты вышел сухим, горьким.

– Меня не было с ними в тот злосчастный день. К несчастью – как мне тогда казалось – я сильно поссорилась с матушкой. И пусть на моё имя уже был выписан билет, я со всем юношеским запалом заупрямилась и отказалась сопровождать их. Мама с папой уехали без меня. Купленный на моё имя билет и, несомненно, жгучее нежелание моей матери признавать вопиющий поступок дочери, вероятно, и привели к тому, что меня сочли погибшей. А может… – Детта тяжело сглотнула.

– Что?.. – тихо спросил Форстер.

– Возможно, она надеялась, что я передумаю и встречусь с ними на пристани. И утонула, мечтая о примирении, которому уже было не суждено произойти, – голос Детты был едва ли громче шёпота.

Форстер протянул руку через стол и нежно накрыл её ладонь своей.

– Даже не думай о таком, – прошептал он в ответ. Детта перевернула руку, и Форстер, затаив дыхание от трепета, переплёл их пальцы. Там, где её кожа касалась его, приятно покалывало. Никогда прежде Форстер так остро не ощущал собственную руку, но сейчас все мысли занимало то, как его пальцы переплетались с чужими… Он смотрел на них… И чувствовал прикосновение так, словно оно было его якорем на этой земле.

Миссис Фишер поставила на дубовый стол три тарелки с готовым завтраком, заставив Детту и Форстера резко отдёрнуть руки. Домоправительница села, недовольно поморщившись из-за скованности в суставах.

– Ешьте на здоровье. – Её взгляд с нежностью, хотя и не без доли беспокойства, остановился на Детте. – Ты так похудела с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

Прерывистый вдох вырвался из груди Детты.

– Из ледяных вод достали не все тела. – Она задрожала, преследуемая мыслями о той участи, которая могла постигнуть и её. – И в семнадцать лет, когда я горела мечтами о славе, то решила, что быть мёртвой мне очень даже подходит. Это избавило меня от внимания общества, позволив свободно распоряжаться своей жизнью так, как сама того пожелаю. И сделать карьеру артистки балета.

– Мисс Лейкли – превосходная балерина, – просияла миссис Фишер. – Хоть её мать и беспокоила мысль, что она будет жить одна в столь нежном возрасте, каждый раз, когда мисс Лейкли танцевала, она привносила в этот дом настоящее волшебство, саму жизнь и красоту. – Глаза пожилой женщины увлажнились, и она смахнула подступившие слёзы. – Мистер и миссис Лейкли бы так гордились ею.

– Только дорогая миссис Фишер и доверенный семейный адвокат знали, что я осталась жива. Взяв девичью фамилию моей матушки, я отправилась в Йорк и получила место в труппе Театра чудес Ротбарта. Вскоре моя заветная мечта стать прима-балериной исполнилась. – Детта подняла вилку и проткнула один из горячих аппетитных крепов, источающих аромат лимона. – Излишне говорить, что ничем хорошим для меня это не закончилось.

Нож с пронзительным скрипом проскрёб по фарфоровой тарелке. Форстер не стал выпытывать у неё подробностей, хоть его любопытство раздувалось, словно воздушный шарик.

– Теперь о мисс Лейкли забочусь я. – Миссис Фишер в умилении наблюдала за уплетающей крепы Деттой, но складка меж её бровей обозначилась сильнее. – Но с каждым годом я старею, и…

– О, миссис Фишер, я уверена, вы меня ещё переживёте, – бодро перебила её Детта.

Женщина обменялась с Форстером тяжёлым многозначительным взглядом.

Он сосредоточился на своих крепах, отгоняя от себя беспокойство, возникшее в ответ на слова Детты. Поскольку лебеди живут не так долго, как люди, ей грозила даже большая опасность, чем он предполагал.

После завтрака Детта предложила показать ему дом, и они оставили миссис Фишер возиться на кухне, подпевая песням на радио.

– Она мне как родная, – ласково пробормотала Детта. – Без неё я бы совсем пропала.

Особняк словно оживился, откликнувшись на сочащиеся энтузиазмом рассказы Детты, взявшей на себя роль экскурсовода.

– Эти старинные огромные особняки[42] – отличительная черта уходящей эпохи. Уникальная возможность заглянуть в прошлое. У меня нет наследников, которым я могла бы завещать дом, так что он перейдёт к какому-нибудь троюродному, может, четвероюродному родственнику или кому-то в этом роде. Но в конце концов он всё равно будет продан, и от наследия моей семьи ничего не останется. – У Детты вырвался тихий, печальный вздох, но уже через мгновение в её глазах ярко вспыхнула искра решимости. – Но в любом случае я планирую уйти с помпой. Я не собираюсь безропотно ждать, когда встречу свою глубокую, бесконечно чёрную ночь, Форстер.

Форстеру вдруг стало тяжело дышать: мысль, что мир лишится этой девушки, оказалась невыносимо горькой. Детта повернулась к нему, её голос был полон несокрушимой убеждённости, а глаза горели решимостью достаточной, чтобы сжечь дотла целые миры. Он не мог отвести взгляд, когда она пообещала ему:

– Я озарю эту ночь ярким фейерверком.

– Из всего, что ты мне показала, это место мне нравится больше всех, – признался Форстер немного позже, когда они ступили в библиотеку с обшитыми дубовыми панелями стенами. Толстые тома в кожаных переплётах жались друг к другу в стеллажах до самого потолка, украшенного лепниной в георгианском стиле: гипсовые листья на потолочной розетке тянулись в направлении люстры, окружая её плотной стеной и чем-то напоминая деревья, стоящие вокруг замёрзшего озера подобно часовым на посту. Напоминание о том, что снегопад рано или поздно прекратится, и тогда…

– Скажи, – Детта провела пальцем по одной из полок, собирая пыль, – что больше всего привлекает тебя в рисовании?

Форстер сделал паузу, собирая мысли и чувства в единое, связное целое.

– Тот самый момент, когда картина становится реальной. Когда разрозненные мазки перестают быть всего лишь краской на холсте, и внезапно изображение наполняется жизнью. Рисование для меня похоже на алхимию: правильная формула способна создать нечто волшебное.

Детта уселась на козетку и подогнула под себя ноги, чтобы освободить место для Форстера. Он сел рядом с ней, предельно отчётливо осознавая её близость и подавляя желание притянуть её ближе, ещё раз попробовать её губы на вкус, заключить её в свои объятия и никогда не отпускать. В слабом полуденном солнечном свете цвет её глаз потемнел.

– Что ещё? – довольно спросила она.

Зная, насколько сокровенную тайну Детта ему доверила, Форстер вложил в ответ свои самые искренние чувства. Откровенность за откровенность.

– Когда я рисую, чувствую умиротворение: мысли успокаиваются, и окружающий меня мир словно замирает.

Аромат кофе по-турецки предварил появление миссис Фишер. Она поставила между ними серебряный поднос, мягко погладила Детту по щеке и ушла. Девушка передала Форстеру треснувшую чашку, а себе взяла обильно смазанный маслом тост.

– И что же происходит, когда картина закончена?

– Тогда мир вокруг снова оживает, – Форстер криво улыбнулся.

Детта медленно, понимающе кивнула, деликатно слизывая масло с пальцев. Форстер отвёл взгляд и поправил очки костяшками, делая вид, что её действия не произвели на него впечатления. Он пил чёрный кофе, наслаждаясь его терпким вкусом, тогда как Детта добавила в свою чашку молока со сливками. Она со вздохом поднесла напиток к губам, подула.

– Когда-то я чувствовала то же, что и ты. Балет был моей единственной целью в жизни, именно он доставлял мне удовольствие, успокаивал голоса в голове, пытавшиеся убедить меня, что я никогда не достигну большего. Я танцевала со страстью, бросая всему миру вызов. Когда я выходила на сцену, я становилась чем-то большим, чем я есть. Затем я попала в Театр чудес Ротбарта, и он исполнил мои желания, а сразу после – украл мои мечты.

– Я заглянул туда после твоей подсказки. – Детта застыла от его слов. – Он стоит пустой и разграбленный, о нём только слухи ходят. – Форстер так страшился спугнуть её, что почти не дышал. – Что там с тобой случилось?

Детта откинулась назад на спинку козетки, поставив чашку на ногу.

– Это долгая история, – она с любопытством посмотрела на него, и он не смог отвести взгляд. – Хотя, быть может, если я расскажу, у меня на сердце станет легче.

– Ты можешь мне доверять. Всё, чем ты со мной поделишься, навсегда останется только между нами. – Форстер отставил свою чашку на стол.

– Что ж, тогда я расскажу тебе историю. О волшебстве и чудесах. – Детта встала со своего места и уверенно направилась к одному из стеллажей. Взяла с полки ничем не примечательный альбом, смахнула с него пыль и вернулась к Форстеру. – О страхе и жестокости.

Со старых фотографий смотрела чета Лейкли: молодые мужчина и женщина с кудрявой малышкой на руках, которой было суждено вырасти в девочку с сияющими глазами, смотрящую с альбомных листов, а после превратиться в красавицу, запечатлённую на другом снимке, где молодая девушка стояла рядом со своей матерью, крепко с нею обнявшись. Детта пролистывала эти страницы так быстро, будто они обжигали ей пальцы, и Форстер ощутил укол скорби. Похоже на чувство, какое испытываешь, когда слишком долго смотришь на лицо погибшего любимого человека. Как бы ни крепился, эта печаль находит свой путь в сердце, огибая любые возведённые внутри стены, и поселяется там навсегда – ни вытравить её, ни изгнать, она всё равно останется рядом в качестве извечного спутника. Детта листала всё быстрее и быстрее, пока не добралась до конца, где в переплёте между страниц пряталась газетная рецензия.

Она передала её Форстеру.

– Это было первое упоминание о Ротбарте и его Театре чудес, на которое я наткнулась. Когда я его прочитала, находясь в состоянии глубокого горя, мне показалось, что эти строчки… разбудили что-то внутри меня. Соблазнили. Уже позже я задавалась вопросом, не были ли эти слова заклинанием, настолько они меня пленили. Как будто вырвали меня из кошмара, предложив от него чудесное избавление.

Кончики пальцев Детты задели руки Форстера, когда она передавала ему альбом. От этого прикосновения у него по телу пробежала сладкая дрожь. Вполне возможно, он и сам был околдован. Он опустил глаза к тексту вырезки, которую теперь держал в руках, и приступил к чтению.

Театральная газета

16 мая 1912

Этой весной состоялась премьера ещё одного восхитительного представления Театра чудес Ротбарта, который, несомненно, является обязательным для посещения каждым, кто приезжает в Йорк. Театр Ротбарта не изменяет своим традициям: дебют «Двенадцати танцующих принцесс» – это завораживающее сочетание лучших элементов балета, акробатики и иллюзий. Сценарий постановки представляет собой авторский взгляд на известный сюжет. Ротбарт, владелец театра, зарекомендовал себя не только как мастер танца, но и мастер иллюзионизма.

Его видение сказки представляет впечатляющий повествовательный балет, состоящий из трёх актов и пятнадцати сцен. Поклонникам классического танца есть чем восхититься: двенадцать солисток, которые выступают в роли элегантной интерпретации принцесс, в честь которых и назван спектакль. Однако Театр чудес Ротбарта – это место, где внимания зрителей заслуживают не только балерины. Достаточно лишь обратить свой взор к небу, чтобы насладиться ещё одним выступлением, на этот раз – двенадцати воздушных гимнастов, парящих в небесах под потолком.

Поначалу может казаться, что звезда спектакля – Пенелопа Петра, молодая прима-балерина, чьё па-де-де с солдатом было крайне экспрессивным, но на самом деле гвоздём программы стал неожиданный ливень, начавшийся в самом театре. Но не стоит беспокоиться, ни один вечерний наряд не был испорчен: при соприкосновении с одеждой и кожей вода превращалась в полевые цветы, создавая воистину волшебный образ цветочной поляны.

Это не что иное, как потрясающая иллюзия Ротбарта в действии, несомненно, доказывающая, что этот человек – настоящий чародей, безусловно, стоящий вашего внимания.