Форстер не помнил, как в тот день добрался до Лондона. Его последнее воспоминание было о девушке, что обратилась лебедем и заскользила по водной глади озера так, словно всегда была птицей и никогда – человеком. А не привиделось ли ему всё это?.. Оделся Форстер в тот день не по погоде, и зловещий холод наверняка просочился сквозь его одежду и пропитал кожу и кости. Быть может, дело действительно в переохлаждении. Каждый раз, как Форстер пытался выстроить цепочку из разрозненных смутных воспоминаний и собрать всю картину произошедшего целиком, он терялся в тумане своего сознания. Он вспомнил, как сел на постели, когда Марвин принёс ему горячий бульон и запричитал, точно курочка-наседка, проверяя температуру. Форстер не мог перестать видеть в людях птиц. Марвин озабоченно кудахтал, когда смотрел на градусник. Роуз с её ангельским голоском, так подходящим её нраву, заливалась соловьём, упрашивая его остаться в кровати и отдохнуть.

Но люди не могли быть птицами, то, чему Форстер стал свидетелем, было ненормальным. Не должно было быть возможным. Он не стал рассказывать Марвину историю о девушке, кожа которой на его глазах покрылась пушистыми перьями, а руки – обратились в крылья. Невероятную сказку, которая незаметно воплотилась в реальности. Он не стал рассказывать ему и о том, что владелицей поместья и хозяйкой вечеринок была таинственная балерина. Последним, впрочем, он не делился по той причине, что не был уверен, не плод ли это его воображения.

– Хотя эта часть может ведь быть правдой, верно? – спросил он Роуз, когда та внезапно появилась в спальне, поднеся стакан к его пересохшим губам.

– Тише-тише, не изводи себя переживаниями, дорогой. – Роуз отставила стакан и положила что-то холодное на глаза Форстера. – Отпусти все мысли и постарайся немного поспать.

Форстер провалился в сон, где под лунным светом раздавались прерывистые, судорожные вдохи. Где таял снег, который потом стекал в волшебное озеро, а то становилось всё глубже и глубже. Где девушка с серо-голубыми глазами и большими крыльями не могла взлететь, сколько бы ни пыталась. Крылья, намокнув, потянули её вниз, и она утонула, погрузившись в черноту его вод.

Форстер резко открыл глаза. В прихожей горела единственная лампа. На нетвёрдых дрожащих ногах, как у новорождённого фавна, он ввалился в гостиную. Марвин подскочил от испуга, отбросив газету, которую читал.

– У меня сейчас чуть сердце не остановилось! – Он подхватил друга, помогая удобно устроиться на кресло. – Не ожидал, что ты так быстро встанешь на ноги… У тебя был сильный жар.

– Как долго я… – прохрипел Форстер и закашлялся. Марвин метнулся на кухню и вернулся со стаканом воды.

– Ты был прикован к постели последние две недели. Я вернулся после работы, а ты уже лежал в лихорадке и бредил о каких-то птицах.

Две недели?

Форстер с благодарностью отпил из стакана и устало потёр лицо, ещё более сбитый с толку тем, что с ним произошло за это время.

Достигнув своего апогея, весна разнесла по улицам города и выстлала тротуары бледно-розовыми лепестками вишни, что нежились под солнечными лучами, припекающими сильнее день ото дня. Наступило лето, пообещав принести в Лондон духоту.

Светские газеты пестрели фотографиями богачей, отправившихся на роскошные прибрежные курорты, где можно бездельничать у бирюзовых вод и пить, пока луна не воссияет высоко в небе. Вызванные лихорадкой образы продолжали беспокоить Форстера из-за того, что он увидел в лесу в тот день. Но, несомненно, именно зарождающаяся болезнь, обрушившаяся на него во время его поездки, спровоцировала все эти бредни. Он попытался отогнать их от себя всеми силами.

– Довольно, – объявила Роуз, ворвавшись однажды утром в их квартиру. – Все уважающие себя люди уже давно покинули город, и я ни дня больше не собираюсь здесь задерживаться в эту адскую жару только из-за твоей невыносимой гордости, Марвин.

Марвин, сидевший напротив Форстера в их маленькой гостиной, опешил.

– И под невыносимой гордостью ты подразумеваешь мой отказ участвовать в благотворительной акции, которую ты…

– Это не «благотворительная акция», – Роуз решительно упёрла руки в бока, – а моё эгоистичное желание. Благотворительность не может произрастать из эгоизма, так что собирайте чемоданы, мальчики, наш паром отправляется на закате. – С дьявольской улыбкой на губах она обмахнулась тремя билетами, как веером. – Мы отправляемся в небольшое путешествие к моей дорогой двоюродной бабушке на юг Франции. Я уже сообщила ей о нашем скором прибытии, не собираешься же ты, в самом деле, расстроить столь пожилую леди?

Форстер не смог удержаться от улыбки. Роуз почти не говорила о своём наследстве, но из тех обрывочных сведений, которыми она делилась сама или которые он узнавал из газет, ему было известно, что она является дочерью судоходного магната и чрезвычайно богата. Мысль о чистых голубых водах и всех прелестях континента была слишком привлекательной, чтобы ей сопротивляться.

Марвин недовольно застонал:

– Ро-о-оуз…

– И это то, что нужно нашему милому Форстеру для полного выздоровления, – припечатала Роуз. – Не волнуйся, продолжишь злиться на меня, когда мы прибудем во Францию!