Убаюкивающий стук колёс маленького поезда, мчавшего в Вутерклифф, погрузил Форстера в сон. Где-то на периферии его восприятия балерина, выполняя танцевальные пируэты, манила к себе всё ближе и ближе. Форстер вздрогнул и проснулся, к счастью, до того, как проехал свою остановку. Хотя особняк находился самое большее в часе езды от Лондона, поездка на старом поезде, пыхтящем и дребезжащем, занимала вдвое больше времени, и Форстер не мог отделаться от мысли, что когда он сойдёт на нужной ему станции, то шагнёт прямиком в другой мир.

От единственной на весь Вутерклифф платформы он пошёл пешком. В сонном городке стоял ясный голубой день. Пройдя его практически из конца в конец, Форстер направился дальше, туда, где море с рёвом разбивалось о скалы, а особняк возвышался над окрестностями, словно находясь на вершине мира. На мгновение Форстер задержал на нём взгляд. После шумной и живой городской суеты, которую он покинул этим утром, особняк и его окрестности, казалось, переносили Форстера в совершенно другую эпоху. Он словно затерялся во времени. Возникло внезапное желание прогуляться вокруг озера, расположенного между поросшим травой участком, который вёл к поместью, и диким лесом. Вид был удивительной красоты, будто перенесённый с одной из буколических жанровых картин в стиле Боддингтона[25]. Форстера охватило внезапное удовлетворение, и по цвету, и по вкусу как ириска – тёплая, песочно-жёлтая и тающая на языке. Он улыбнулся себе под нос, возвращая к переносице съехавшие очки.

И тут же перед его мысленным взором сама собой родилась идея для картины: поместье просматривается издалека, вид на него открывается с дальнего берега озера. Шёлковые бутоны цветущих диких гиацинтов раскрываются, наполняя воздух ароматом весны, и между лепестками проглядывает медовый камень особняка.

Несмотря на конец марта, в воздухе чувствовался лёгкий морозец, от которого мелко подрагивали полевые цветы. Здесь было намного холоднее, чем в Лондоне, и даже холоднее, чем в Вутерклиффе. С тех пор как Форстер сошёл с поезда, ярко-голубое небо поблёкло до серого. Роуз непременно заявила бы, что он ступил на тропу призраков, что это был знак: в особняке всё-таки живут привидения. Находись он сейчас в Лондоне, вероятно, отмахнулся бы от её слов. Но здесь, в месте, где его вдохновение расцветало как полевые цветы, он, вероятно, мог бы поверить в невозможное. Пустые глазницы окон особняка посмотрели на Форстера в ответ, когда он оглянулся. Какие же призраки бродили по мёртвенно-тихим залам?

Форстер пошёл дальше. Ступая по камням, окаймлявшим озеро, он проследил взглядом за кромкой воды, с едва слышным плеском облизывающей берег. На поверхности отражался серый сумрак неба, и Форстер вглядывался в глубину как зачарованный, пока что-то холодное не коснулось его шеи. Рукой он потянулся ощупать то место и внезапно понял: начался лёгкий снегопад. Крохотные и невесомые хлопья снега едва долетали до земли. Они не успевали осесть ни на траве, ни на камнях, а почти моментально таяли.

Да, новая идея для картины оказалась ничуть не хуже предыдущей: таинственный особняк, просматривающийся сквозь полевые цветы, и медленно падающий снег. Пейзаж не зимний, не весенний, а изображающий какое-то зыбкое место на границе между ними. В этом месте загадочная «мёртвая» девушка продолжает жить, а секретов столько, что глубины этого озера едва ли хватит, чтобы спрятать их все под водой.

Размышляя над этим, Форстер добрёл до линии деревьев. Ветерок донёс до его слуха глубокий судорожный вздох. Так вырываются из глубин на поверхность воды утопающие: раздуваются изголодавшиеся по кислороду лёгкие, распахиваются губы и делают первый жадный глоток воздуха. Взгляд Форстера вернулся к поверхности воды. Озеро оставалось неподвижным, ни одна душа не появилась из его усеянной плывущими облаками глубины. Если бы Форстер не напрягал слух, силясь уловить хоть что-то необычное, он бы и не расслышал следующего вдоха – совсем тихого. На этот раз он смог определить, откуда именно раздался звук.

Из леса.

Снег опускался на моё обнажённое тело, мягко пробуждая сознание ото сна. Разрозненные фрагменты мыслей сплетались воедино, возвращая разуму целостность. Осознание происходящего зашевелилось во мне подобно древнему чудовищу и грубо вернуло меня в собственный облик.

По перьям прошла волна, вздымая их и обнажая бледную кожу. Длинная изогнутая шея потяжелела, заструились каскадом по спине спутанные волосы, мои вновь обретённые конечности стали резиновыми, но холода я не ощущала.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, зацепилась за пробуждение, как за якорь. Груз воспоминаний сдавил лёгкие, затапливая меня осознанием: кто я такая и что со мной происходит. Моя жизнь – сказка, и я в ней та, кто проклята до последней клетки своего тела.