Кто работает в новогоднюю ночь? Конечно, Шувалов.

Подменю, Паш, не проблема. Жене привет, селедки там не переешь.

Да-да, студентам лишние деньги не помешают… Спасибо за возможность, Тимур Владленович!

Миша крутанул руль и припарковался на обочине дороги между фонарем и старым раскидистым дубом. Толстый ствол оплели гирляндой с разноцветными мигающими лампочками. Гирляндами сияли окна, витрины магазинов и даже периметр лобового стекла – такой вот хитрый маркетинговый ход от хозяина таксопарка. Миша подозревал, что через пять недель на зеркало заднего вида придется повесить плюшевое сердце на веревочке.

Приложение молчало. В другой, более оживленной части города клиенты наверняка найдутся, но до полуночи осталось всего пятнадцать минут. Вот-вот можно будет позвонить в другой часовой пояс, домой. Там Новый год уже встретили, но не спят еще – ждут, чтобы «дзинькнуться» через экран бокалами шампанского. В Мишином случае шампанское будет безалкогольным, а бокалом послужит пластиковый стаканчик.

Бабушка всплеснет руками, мол, совсем похудел Мишенька в своих институтах. Мама будет допытываться о девушках (нет, еще не нашел, да времени не хватает… ну мам, перестань…), а отец, поправив на переносице очки, деловито поинтересуется успехами на учебном поприще (да, Грымз все такой же – гоняет студентов похлеще, чем двадцать лет назад). Поймав ностальгическую волну, родители станут вспоминать свою романтическую историю: как гуляли до поздней ночи, забывая готовиться к экзаменам, как на парах у того же Грымза писали друг другу любовные письма. В те времена у профессора испанского – Эрнеста Ивановича Бакунина – было другое, почему-то еще более оскорбительное для него прозвище: Эрнест Хемингуэевич.

Миша посмеется за компанию и поблагодарит за пожелания всяческого нового; притворится, что верит в чудеса и с нетерпением ждет их именно сегодня.

Он потянулся к телефону. И тут же задняя дверь рывком распахнулась.

– Такси! – церемонно объявил чей-то задорный голос.

– Заказы принимаются только через прило… – начал было Миша, но договорить не успел.

Когда он обернулся, пассажир уже был на заднем сиденье. Его туда аккуратно положили и теперь поудобнее упаковывали ноги в отороченных мехом сапогах. Верхнюю половину спящего тела скрыла водительская спинка. Если бы не размеренное сопение, Миша подумал бы, что ему подкинули труп.

– Я не вожу нетрезвых пассажиров, – снова попытался он. Бесполезно. Дверь уже захлопнулась, а компания из трех человек переместилась к его окну. Нехотя Миша опустил стекло. – Я не вожу нетр…

– Новый год, приятель! – парень в распахнутом пальто и без шапки, с покрасневшими на морозе торчащими ушами и носом легонько ткнул Мишу в плечо. – Где ж ты трезвых-то найдешь?

Рядом с ним девушка с припорошенными снегом рыжими косами хихикнула и энергично закивала. Их третий товарищ отсчитывал в кошельке купюры.

– Ты поторопись только, ладно? – наказал лопоухий – как он сам был уверен, строго. – А то мы обещали до полуночи домой вернуть. Луговая семнадцать, четвертый подъезд, квартира пять.

– Луговая? – переспросил Миша. – Так ведь это через три улицы и два поворота.

Девушка с косами перестала хихикать.

– Не тащить же на руках! – возмутилась она. Но тут же снова развеселилась и по секрету, спрятав рот за ладошкой в варежке, сообщила друзьям, что Миша симпатичный.

Наконец деньги были посчитаны и через три пары рук переданы в четвертые, Мишины.

– Эй, этого слишком много для такого расстояния. – Теперь настала его пора возмущаться.

На это лопоухий отмахнулся и ответил с улыбкой:

– С наступающим, приятель. Бывай!

И, обнимаясь и перепрыгивая через островки снега, все трое зашагали прочь.

Ну что, до Нового года оставалось десять минут. В квартирах окрестных домов уже доедают вторую порцию оливье. Кто-то кричит детям не взрывать петарды на балконе. Одно поколение подпевает телевизору «Помиритесь все, кто в ссоре» (и как им не надоело?), другое устраивает марафон фильмов про мальчика-волшебника. Пора доставать шампанское из холодильника и выбирать, куда целиться пробкой.

Ну а Мише следовало поторопиться. Он выкрутил руль до упора – теперь влево – и немного резко надавил на педаль газа… чтобы уже через секунду изо всех сил выжимать тормоз.

Прямо перед капотом образовался дед. Именно, что образовался – вот только что улица была совершенно пустой! Экземпляр деда Мише достался образцовый, как из учебника: длинная седая борода поверх пальто, меховая шапка, гневно сведенные на переносице всколоченные брови и сварливый характер. Пока Миша пытался отдышаться, дед энергично грозил ему кулаком, даже варежку стянул. А потом стукнул тростью о землю, да так сильно, что с ветвей дуба повалились целые пласты снега. Машину засыпало. Ровным непроницаемым слоем снег облепил все стекла, Миша оказался словно внутри огромного сугроба.

До полуночи оставалось уже пять минут. Пока Миша раздумывал, не перенести ли поездку на следующий год, раз пассажир все равно дрыхнет, дворники почувствовали неладное и, скрипнув, расчистили на лобовом стекле полукруглое окошко.

Мозг устроен так, что если его обладатель ожидает увидеть впереди улицу, то он будет видеть ее еще секунд пять. Даже если там уже что-то совсем другое. Второй раз Мишина рука замерла на полпути к телефону. Он поморгал, похлопал себя по щекам и (проверенный способ) ущипнул себя за ногу. Хм…

Дверь открылась не без труда. Миша выбрался из машины и сразу же по колено погрузился в снег. А вокруг – со всех сторон, в какие поворачивалась его голова, – простирался зимний лес. Старый дуб, видно, друзей своих позвал: всюду повырастали высоченные сосны и ели с изогнутыми под снежной тяжестью ветвями. Странные у дуба друзья, конечно. И сам дуб странный: новогоднее украшение в виде гирлянды исчезло, теперь ствол обвивала толстая цепь. Вместо лампочек – массивные золотые звенья поблескивали в сиянии звезд вместе с искрящимися снежинками, и от этого было светло как днем.

Первой Мишиной мыслью была логичная: «Не может быть». Он зачерпнул горсть снега и, зажмурившись, растер им лицо. Стало только хуже – к наваждению добавились неприятные морозные колючки на щеках.

После Миша задумался, ловит ли тут мобильная сеть. Ну а дальнейшие размышления прервал раздавшийся у него за спиной звонкий голос:

– Куда ты меня привез, маньяк?

А Миша почти успел забыть, что не один в машине. Обернувшись, он увидел перед собой какое-то чудо. Не в смысле новогоднего и волшебного, а в смысле «это еще что за чудо такое». В темноте салона он рассмотрел только сапоги и колени, обтянутые джинсами, а теперь абстрактные ноги дополнились остальными компонентами – несомненно, девушки. Пушистая шапка скрывала ее волосы и лоб до самых бровей, а из-за слишком объемного красного пуховика девушка была похожа на нахохлившегося снегиря.

– С Новым годом, – проворчал Миша. – И с протрезвлением.

Пока он тут умывался, пассажирка нашла снегу другое применение – слепила снежок и теперь замахивалась им, точно смертоносным копьем.

– Ты кто такой? И где мы? – девушка прищурилась, демонстрируя свою решимость применить оружие.

Миша поднял руки.

– Таксист я, Шувалов Михаил – в бардачке лицензия. Не помнишь, как твои друзья тебя ко мне в машину засунули? Пить надо меньше.

– Да я вообще не пила – уснула крепко. – Девушка отмахнулась. Снежок в ее пальцах раскрошился, а лепить новый она не стала. – Так как мы в лесу оказались?

Хотел бы Миша и сам это узнать. Но хоть что-то рассказать было нужно.

– Выезжаю я, значит, на дорогу, – начал он извиняющимся за неправдоподобную историю тоном. – И вдруг прямо перед машиной дед. Чуть не сбил его, но обошлось. Дед кулаком потряс, побрюзжал, а потом как стукнул тростью, так мы здесь и очутились…

С полминуты пассажирка рассматривала его придирчиво, а потом, отряхнув руки, изрекла:

– Так то не просто дед был, а Дед Мороз. – Ее брови под шапкой многозначительно задвигались. – И не тростью он стучал, а посохом своим волшебным.

– Не пила, говоришь?

– Или Дед Мороз, или ты маньяк. Других вариантов нет, выбирай.

Миша даже растерялся. Не то чтобы он с детства мечтал стать маньяком и в таксисты пошел, чтобы незнакомых девушек в безлюдные места заманивать. Но маньяки хотя бы существовали на самом деле.

– Ладно, пусть будет Дед Мороз, – сдался он.

– Тогда пошли. – Цаплеподобно переступая по снегу, девушка взяла его под локоть и потянула за собой. Водитель и пассажир поменялись ролями.

Морозный воздух пропитался запахом хвои и напоминал о празднике, который остался где-то далеко. Мысли с нелепыми идеями затаились, и тишину нарушали лишь шорох падающих снежинок и скрип под подошвами.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Миша запоздало.

– Настя, – последовал ответ.

– Хм… Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, Настенька?

– Тепло, дедушка, тепло.

Они обошли вокруг широкого ствола дуба и вернулись на прежнее место. Только вместо желтого автомобиля на лесной прогалине их ждал гораздо более желтый и яркий костер. Вокруг торчали из снега – раз, два… восемь, точно, двенадцать! – пеньков. Миша поозирался, но кроме них двоих в лесу никого не было.

Настя уселась на один из пней и протянула руки к пляшущим языкам.

– Тепло, – повторила она с мечтательной улыбкой. Оранжевые блики затанцевали на ее курносом носу.

Миша присел на соседний и спросил:

– Скажи, а как ты умудрилась так крепко уснуть в предновогодний вечер, что тебя тряпичной куклой в такси засунули?

В трезвости девушки он уже не сомневался.

– Друзья у меня хорошие, да? – Настя вдруг расхохоталась. – Я сказала, что до двенадцати должна домой вернуться, вот они и похлопотали. А уснула, потому что весь режим нарушился, потому что… ну, иногда все-таки надо спать. Второго у меня пересдача, вот и готовлюсь.

– Второго января? – не поверил Миша. – А что пересдаешь?

– Да испанский, – она вздохнула.

Если разницу между обычным дедом и Дедом Морозом Миша понимал смутно, логические цепочки он строил хорошо. Пересдавать испанский в единственном институте города можно было только…

– Это Грымзу, что ли?

– Бакунину Эрнесту Хем… Ивановичу. Никакой он не Грымз!

Миша не удержался от ироничного смешка.

– Конечно. Назначить пересдачу на второе января вовсе не грымзово.

– Много ты понимаешь. – Настя смерила его строгим взглядом, совсем как упомянутый профессор. – Просто третьего января заканчивается прием заявок на стажировку, а Эрнест Иванович, если я на отлично сдам, обещал мне рекомендательное письмо написать. Он своим выходным жертвует, между прочим! Согрелся? Пойдем.

Не успел Миша ответить, как его вновь схватили – теперь за руку – и потянули дальше. Снова вокруг дуба, но в противоположную сторону. После костра ладонь Насти казалась очень теплой, и Миша подумал вдруг, что не хочет никуда торопиться.

Вот они и шагали, все шагали… бесконечной дорогой вилась по стволу золотая цепь. А вернувшись на прежнее место (Миша уже не удивлялся), нашли там каменный колодец. Ни крыши у него не было, ни ворота, ни ведра – лишь звезды отражались в черной глубине. Перегнувшись через край, Миша только их и видел, но оторваться не мог.

– На каком ты курсе? – спросил он.

– На четвертом. А ты?

Миша наконец поднял голову. В Настиных глазах тоже отражались звезды.

– Тоже на четвертом. Был бы. Вылетел я осенью. – Он неловко пожал плечами. – Из-за Грымза и вылетел.

– Не сдал? – Настя закусила губу. – А пересдача?

– Не пошел я. Принципиально, знаешь ли! Он ведь завалил меня из-за пары окончаний. И завалил бы снова. – Миша завелся сперва, но тут же поник. До сих пор его решения казались правильными, обоснованными, а теперь вдруг рушились, как домик из помятых бумажных кубиков. – Родителям я не признался. Вот, в такси подрабатываю – думаю, что дальше делать.

Он ждал осуждения или насмешки. Нравоучений, если на то пошло. Но Настя только улыбнулась и сказала:

– Так мы с тобой, выходит, три года в одной аудитории сидели. А почему-то не встретились.

Третий круг занял, по ощущениям, всю оставшуюся ночь. Миша перестал мерзнуть, забыл об усталости и налипшем на подошвы снеге. С Настей было легко. Они разговаривали и вспоминали, находили общих знакомых и места, в которых бывали вместе, но порознь… смеялись или просто молчали. Как будто наверстывали упущенные, несложившиеся встречи.

А на прогалине их ждало такси. Припорошенные снегом фары приглашающе подмигивали. Миша сел за руль, Настя заняла место рядом. Зарычал мотор, и колеса забуксовали в сугробе.

Миша бросил последний взгляд на дуб, и ему показалось, что в ветвях мелькнул пушистый хвост – мелькнул, взмахнул, и вновь качнувшаяся крона щедро осыпала машину снегом. Проснулись дворники…

В стекло светил уличный фонарь. Настя опустила свое – в салон вместе с морозом ворвался обычный предновогодний шум: взрывы петард в окрестных дворах и смех курсирующих между локациями гуляний прохожих. Рядом на кирпичной стене дома белела табличка «Луговая 17».

– Технически я доставил тебя по адресу, – хмыкнул Миша. – Правда, немного в объезд.

До Нового года оставались все те же пять минут.

– Мне пора!

– Я провожу!

Они выскочили в растоптанный снег, взбежали на крыльцо и остановились друг напротив друга. Ступив одной ногой в подъезд, Настя стянула шапку, и по ее плечам рассыпались густые каштановые кудри.

– Пойдем со мной на пересдачу к Бакунину? – спросила она.

Миша растерялся.

– Да не примет он меня.

– Примет-примет. Если хорошее впечатление произведешь, сам еще у декана похлопочет, чтобы тебя восстановили. А завтра, – она торопливо проверила часы, – да, завтра, как выспишься, приходи готовиться. Мне тоже полезно будет. Придешь?

Она улыбнулась, и Миша автоматически кивнул.

– Приходи, – на всякий случай повторила Настя, сжав на прощание его руку.

– Приду…

Она умчалась вверх по лестнице, а Миша пошел к машине. Как раз успеет позвонить домой. Отцу скажет, что Эрнест Хемингуэевич не такой уж и Грымз. Матери – что, кажется, встретил девушку. А себе признается в том, что чудеса все-таки случаются.