– Не уверен, что получится, – сообщил Джейк, когда в сентябре мои родители пригласили нас провести рождественские праздники в семейном поместье в Шерингеме на северо-западном побережье графства Норфолк.

– Много работы, – повторил он в октябре.

– Может быть, ты поедешь одна, а в январе слетаем на Гавайи? – спросил он в ноябре.

– Эмми, я люблю тебя, но ненавижу Рождество, – сознался он, когда вернулся домой двадцать третьего декабря и застал меня в самом разгаре рождественского безумия: я сидела на полу в гостиной, удерживая ножницы губами, пыталась постичь великое искусство упаковки подарков.

С этим делом никогда не ладилось: я была худшей в классе по оригами, пению и всему такому. Пришлось выбрать математику, чтобы спустя десять лет верно рассчитать необходимое количество упаковочной бумаги. Обрезки двух рулонов испорченной обертки валялись по всей квартире.

– Ты рано! – прикрыв подарок Джейка трусами с Гринчем, вскрикнула я и вскочила на ноги.

Джейк поставил рабочую сумку на пол и, стянув шапку, освободил полчище золотистых кудряшек. В день нашей свадьбы его ожидает чистосердечное признание: «После первого свидания в библиотеке я согласилась на второе только из восхищения к твоим волосам». Эти маленькие завитушки сводили меня с ума!

– Эмми, – рука Джейка легла на мою спину, когда я прижалась к его груди и, представляя первое совместное Рождество у моих родителей, мечтательно улыбнулась. Три месяца Джейк жаловался на то, что его не отпустят с работы и все праздники он проведет в больнице. Однако начальник Джейка не знал, что его новая девушка – юрист, а Джейк выходил на смену в Рождество последние семь лет. Вопиющее нарушение законодательства, если хорошенько разбираться в последнем!

– Я взяла тебе отпуск, – с запрокинутой головой и широко распахнутыми глазами, чтобы не пропустить процесс радостного озарения, сообщила я. – Ты официально свободен следующие четыре дня. Мы едем в Шерингем!

– Что?

– Мы едем в Шерингем! – еще громче и торжественнее, на случай если он не расслышал, повторила я.

– Ох, Эмми.

Глаза слезились, но я отказывалась моргать. До радости оставалось совсем чуть-чуть. Это ведь Рождество. Лучший день в году!

– Эмми, я не поеду.

– Мои родители классные, – тараторила я. – Они тебе точно понравятся. У папы огромная библиотека, а мама…

– Я не поеду с тобой.

– Мама готовит потрясающие блинчики и заваривает лучший чай во всей Англии. Ты… стоп, – я отшатнулась, но все еще не моргнула. – Что ты сказал?

– Я не праздную Рождество сколько себя помню, Эмс, и всегда беру дежурство в больнице на эти дни.

Звучало так бредово, что мне пришлось попросить его повторить. Снова. И снова, пока у меня не возникло предположение, что кое-кто ненавидит Рождество. Только предположение. Представить, что кто-то реально ненавидел Рождество, было невозможно. Нет.

Но потом Джейк достал свои вещи из чемодана и вернул их на полку. Совершенно обескураженная, я ходила за нам по квартире с прилипшим к волосам наполнителем для коробок и все ждала, когда услышу: «Я пошутил, Эмми».

– С семи лет я рос в семье своей тети, – только сейчас, после полугода отношений, вдруг заявил Джейк.

– И они устраивали тебе ужасное Рождество? – предположила я и, обхватив себя руками, уставилась на Джейка, снимающего рабочую одежду. Обычно его голый торс действовал на меня позитивно, но не сегодня. Три с половиной кубика, перечеркнутые белым шрамом, кажется, в чем-то меня обвиняли.

Мы встречались полгода, а я не знала, что Джейк рос в приемной семье? Мы встречались полгода, а я ни разу не спросила, откуда у него этот шрам, потому что он похож на те, что остаются после вырезания аппендицита?

– Я люблю тебя, Эмми, но пока не готов говорить о своем детстве. Может быть, никогда не буду готов. Прости, наверно, следовало сообщить тебе это до того, как мы съехались.

Джейк пошел в ванную. Я посеменила следом, но отвернулась, когда он снял штаны и встал под душ. Смотреть на него голого и говорить о подобном одновременно казалось неправильным.

– Думаешь, я бы не съехалась с парнем, у которого было трудное детство? Типа я богачка из хорошей семьи, а все человеческое нам чуждо?

Всплеск возмущения разбавил раскаяние и печаль, захватившие мое сердце. Он действительно так считал?

– Рождество – твой самый любимый праздник, Эмс. Я не имею права отбирать его у тебя, – намылив голову и выключив воду, ответил Джейк. – Но, прошу, не заставляй меня…

– Я и не планировала заставлять тебя, если ты так его ненавидишь!

Джейк посмотрел на меня сквозь запотевшее стекло душевой. Тонкие бледные губы дрогнули в печальной улыбке.

– Пожалуйста, поезжай к родителям без меня, Эмми. Я не выдержу, если ты испортишь себе праздник.

Но праздник уже был испорчен, и, кажется, теперь я тоже ненавидела Рождество.

* * *

Ссора утром следующего дня стала первой за шесть месяцев совершенно идеальных отношений. Я сообщила Джейку, что не брошу его, и предложила заказать карри на ужин. Он ответил, что так не сможет и будет винить себя в испорченном празднике. Тогда я напомнила ему о том, как отравилась три месяца назад, а он просидел со мной дома целую неделю. В самом конце длинного списка «Тогда я, а тогда он», Джейк попросил меня поехать к родителям и просто ушел на работу.

– Ох, милая, – успокаивала меня мама, пока я сидела на кровати, рыдала и ела шоколадное мороженое в десять утра четверга. – Вы обязательно разберетесь с этим, а сейчас лучше приезжай к нам.

– Разобраться с человеком, который ненавидит Рождество, можно только при помощи кремации, – злобно тыкая ложкой в стремительно пустеющую мороженицу, прошипела я.

– Эмми, – с откровенным осуждением вздохнула мама. – Не глупи. Приезжай к нам.

Я с грустью взглянула на подарки, которые упаковывала весь день, и спустя два часа уже сидела за рулем своей машины. Красный «мини купер» недовольно заворчал, когда я попыталась тронуться с места.

– Прогреть машину. Точно, – напомнила себе вслух и, прижавшись носом к окну, уставилась на семейную пару, почему-то только сейчас озаботившуюся покупкой рождественской елки. В Лондоне, как всегда, моросил дождь, а нулевая температура не справлялась с формированием ажурных снежинок.

Обычно я не нуждалась в праздничных декорациях. Мама всегда говорила, что Рождество – в сердце и теплом семейном кругу, а не за окном.

Сегодня мое сердце было разбито. Внутренний Санта-Клаус забился в дальний угол и доедал утреннее шоколадное мороженое, пока я плелась в направлении Шерингема со скоростью тридцать миль в час. Средний палец – вишенка на торте испорченного настроения – появлялся в окне чаще, чем обычно, если кто-то сигналил.

Джейк не звонил. Я повторяла себе:

– Он детский хирург, Эмми. Он занят. Не злись на него.

– Но как не злиться, если он ненавидит Рождество?

– А ты ненавидишь день рождения своего отца, на который съезжаются родственники со всего мира и из года в год заставляют тебя ходить на охоту, потому что в роду не густо с мальчиками.

– Ненавижу тебя, разумный внутренний голос, – потянувшись к подлокотнику за имбирным латте из «Старбакса», хмыкнула я. – Вот черт! – Кофе вылился из стакана, залил пассажирское сидение и мой мобильник, который… – Черт-черт! – отказывался включаться.

Съехав с трассы до Шерингема, я остановилась в небольшом городке. Дождь усилился, когда я вышла из машины и бросилась к небольшому магазинчику техники. «Закрыто на Рождество» – гласила приколоченная к двери красная табличка. «P.S. Счастливых праздников!».

Я собиралась стянуть с головы шапку, бросить ее на мокрый асфальт и попрыгать на ней, чтобы унять клокочущую в груди ярость, но кто-то окликнул меня из-за спины и спас шапку:

– Мисс, прошу прощения…

– Ненавижу Рождество! Ты, Санта, – я стиснула зубы и тыкнула пальцем в невидимку, – ты мог бы мне помочь, эгоистичный ты кусок!.. Это же твоя гребаная работа, помогать несчастным в Рождество!

– Мисс…

– Да что тебе надо?!

Испуганный оборванец с протянутой рукой отшатнулся в сторону, когда я резко повернулась к нему и уставилась как на Санту, которому угрожала в течение последних шестидесяти секунд.

Мне захотелось свернуть себе шею, когда на щеках мальчишки от смущения выступил румянец, а сам он, опустив голову, обхватил себя руками, чтобы согреться. Золотистые завитки волос мокрыми сосульками прилипли к его вискам и лбу. Рассматривая пижамные штаны и местами рваную, слишком тонкую для такой погоды курточку, я опустила взгляд.

– Мисс, я хотел узнать, не могли бы вы одолжить мне пару фунтов. Я обязательно верну их вам, когда стану старше и пойду на работу. Я даже оставлю вам свой номер телефона, – затараторил мальчик. На вид ему было лет десять, может, чуть больше.

Я обвела взглядом серую улицу. Совсем один. Без взрослых.

– Почему ты здесь один в такую погоду и в такой легкой одежде? – растерянно спросила я.

– Мой дом совсем близко. Я вышел, чтобы купить чего-нибудь к чаю, а деньги забыл. Возвращаться долго, я…

– Ты же сказал, что твой дом совсем близко.

О господи. Я мысленно наорала на себя за это и за сцену, где кричала на Санту из-за того, что не делает меня счастливой. Мальчик вышел на улицу в одной пижаме на поиски печенья в канун Рождества. Уж я точно не была той, кто нуждался в помощи.

– Прощу прощения, что потревожил вас, мисс, – забормотал мальчик, когда понял, что его уличили во лжи. Отшатнувшись от меня, как от опасности, он торопливо направился прочь.

Несколько секунд я стояла и наблюдала за тем, как щуплая, маленькая фигурка перебегала пустую дорогу под проливным дождем. На улице совсем никого не было. Мальчик растерянно петлял из стороны в сторону, словно пытался придумать, что делать дальше. Несколько раз обернулся проверить, не пошла ли я следом.

– Эй! – прокричала я, сунула руку в карман куртки, чтобы достать бумажник и предложить ему денег, но обнаружила, что кошелька нигде нет. – Что за…

Мелкий засранец перешел на бег. Черт! Он спер у меня бумажник! И бегал он чертовски быстро!

– Санта, ты просто худший в мире шутник, – фыркнула я, заводя мотор машины. – Канун Рождества, а я буду гоняться по всему городу за десятилеткой, который стырил мой кошелек. Отлично. Спасибо, Санта!

Мальчик словно сквозь землю провалился. Сделав два круга и трижды проехав по центру города, я уже отчаялась встретить хоть одну живую душу и остановилась вдоль дороги. Телефон не работал. Время близилось к шести вечера, и, если я хотела успеть в Шерингем к остаткам ужина, должна была смириться с кражей и уехать.

Но я просто сидела, сморкалась в промокшие перчатки и рыдала на всю округу. Где-то вдалеке красными и зелеными огоньками мигала единственная рождественская вывеска. Город, казалось, просто игнорировал лучший праздник в году.

А потом уже знакомый белобрысый воришка вырулил из-за угла с огромным пакетом в руках и направился к полуразвалившемуся дому.

Черт, не иначе, дернул меня снова выйти на улицу. Я собиралась заявиться домой к маленькому вору и потребовать, чтобы родители устроили парню взбучку, а заодно вернули мне мой кошелек. Они, должно быть, готовили рождественский ужин и раскладывали подарки. По крайней мере, до сегодняшнего дня я была уверена, что именно этим занимаются люди по всему миру двадцать четвертого декабря.

Я трижды злобно постучала в старую потрескавшуюся деревянную дверь с облупившейся краской. Грязный двор с размытой дорожкой от калитки до порога знавал лучшие времена. Решив подождать, пока выйдут хозяева, я стала осматривать разбросанный мусор и какой-то железный хлам. Заметно похолодало, и капли дождя стали превращаться в блестящие снежинки. Они оседали поверх царившей разрухи, словно пытались скрыть от меня это безобразие.

– Эй, – зайдя за угол дома, крикнула я. – Кто-нибудь?

Подошва ботинок вязла в грязи и противно чавкала. Очень рождественская атмосфера. Замечательно. Просто блеск!

Я заглядывала в окна первого этажа и уже почти обошла дом, когда в одной из комнат загорелся слабый свет. Не знаю, зачем я прижалась спиной к стене и затаила дыхание, будто собиралась кого-то ограбить.

– Снег! Снег! – послышался тоненький, восторженный детский голос. – Джеки, там снег!

– Отойди от окна, Лия! – ответил знакомый маленький воришка.

– Хочу смотреть на снег! – кашляя, противилась девочка.

– Лия, ты заболеешь еще больше. Пожалуйста, отойди от окна и выпей лекарства.

Я шагнула в тень перед домом и попыталась заглянуть в окно. На подоконнике стояла свеча. Светловолосая макушка то появлялась, то исчезала из поля видимости. Когда мне все же удалось разглядеть качающуюся на табуретке Лию, я сделала вывод, что ей не больше пяти. Воришка стоял позади нее с кружкой чего-то горячего. Поставив ее рядом со свечой, он достал небольшую коробочку с каким-то лекарством и стал читать инструкцию.

– Джеки, Джеки, а как ты думаешь, Санта-Клаус существует?

Джеки посмотрел на девочку. Он собирался сказать «нет», но пробурчал плохо различимое:

– Возможно.

– Санта, – сложив крохотные ручонки в молитве, зашептала Лия, – если ты существуешь, пожалуйста, сделай так, чтобы мама и папа перестали ругаться и бить друг друга и смогли полюбить меня и братика.

Она задумчиво наморщила носик, чтобы добавить:

– И одну куклу, если можно. Аминь.

– Отойди от окна, Лия, – раздраженно фыркнул Джеки, стаскивая сестру с табуретки.

– Надеюсь, что в этом году Санта найдет наш дом. Я оставила ему свечу!

К тому моменту, когда дети вышли из комнаты, слезы на моих щеках превратились в маленькие льдинки. Я бросилась к своей машине, распахнула багажник и стала хватать коробки. Я одновременно все понимала, но в то же время не отдавала никакого отчета о том, что делала.

Я просто увидела двух несчастных детей в сером городишке в ста милях от Лондона. Увидела мальчика, который был вынужден просить деньги и воровать, чтобы купить сестре лекарства. Увидела мальчика, жизнь которого лишила его веры в чудо и Санту. И увидела девочку. Кроху, еще не растерявшую детскую веру в волшебство.

Я обещала себе помнить об этом, когда в следующий раз попытаюсь послать Санту за то, что подкинул мне парочку испытаний в канун Рождества.

Свеча еще горела, когда я снова пробралась на территорию чужой частной собственности с семью огромными коробками. Они предназначались для моих младших сестер, кузин и единственного десятилетнего кузена. Достала из кармана клочок бумаги с просроченным штрафом и надписью«Счастливого Рождества! P.S. Деньги в кошельке можешь оставить себе, но, пожалуйста, вышли кредитки по адресу ниже. Воровать – плохо. Санта».

Я не смогла уехать, не убедившись, что дети получили подарки, а их родители, если те вообще имелись, не выкинули или не продали их. Я просидела в машине до трех часов утра и несколько раз засыпала, но каким-то чудом проснулась именно тогда, когда мальчик вышел на порог с шоколадкой и разноцветным носком в руке. Он шел готовить младшей сестренке сюрприз от Санты.

Детская радость, озарившая лицо не по годам взрослого мальчишки, снова пробила меня на слезы. Я истерично зарыдала, а за окном хлопьями валил снег.

– Эй, Санта, – послышалось сбоку.

Подскочив от неожиданности, я чуть не пробила макушкой дыру в потолке.

Джейки очаровательно улыбнулся и протянул мне носок. Я открыла дверь, чтобы поговорить с мальчиком, но он бросил носок в салон машины и, оставляя следы на снегу, побежал к подаркам.

– Спасибо, Санта! Я в тебя верю! – закричал он, пока я, хлюпая носом, жевала дешевую шоколадку из носка и пересчитывала кредитки.

– Эмми? – вдруг послышался с пассажирского сидения голос моего парня.

Я застыла. Нет. Не может быть.

– Эмми, – повторил Джейк, положив руку на мое плечо. – Может быть, уже поедем?

У меня задрожали пальцы и подбородок, но я повернула голову вправо и просто уставилась на своего парня, который, почему-то, действительно, черт подери, сидел в моей машине!

– Что происходит? – мысленно похоронив себя и свою психику, хрипло спросила я.

Джейк странно на меня покосился. Выглядел он устало, будто сидел со мной в машине все последние пять часов. Золотистые завитки прилипли ко лбу и вискам.

– Мы едем к твоим родителям на Рождество?

– Ты ведь ненавидишь Рождество…

Джейк сморщился и теперь откровенно глазел на меня как на сумасшедшую.

– Ты что-то перепутала, Эмс, – приложив руку к моей пылающей шее, чтобы проверить температуру, пробормотал он. – Я обожаю Рождество. Этот праздник заставляет меня верить в чудо.