«Куда хтонь с копытом – туда и мрак с клешней» – так бабка Фрося истолковала предложение ехать на поезде. Неясно, выражала эта присказка одобрение или осуждение, но билеты были куплены и вещи собраны. Ведь именно Лера с Яриком решили, что на машине до Уфы, в Леркином-то положении, добраться тяжелее, да и бабка Фрося не будет бубнить, что спина затекла.

Бабкин кот, который мыл морду, сидя на старом деревянном подоконнике – на дорожку, как она пояснила, – отдавался под соседский надзор, а больше ее ничего не волновало. Сперва ворчала, однако теперь даже рада была вырваться из родной Сызрани. Она ж по любому поводу ворчала: на погоду, на телевизор, на то, что у Лерки все волосы со стриженой головы в ресницы наращенные ушли, а правнук Ярик всем сердцем – в Лерку. Но потом обычно смягчалась и цокала, мол, ладно, и сама такой «шкодницей» в юности была, и Лера хмыкала, ведь баб-Фросина «юность» кончилась еще при царе.

– Сто лет никуда не выбиралась! – надевая любимый бордовый кандибобер[9], бабка глянула на Леру с прищуром, словно та сомневалась, что цифра названа точно. – Вот только со старичьем этим сидеть… Как затянут свое «раньше было лучше», хоть кол на голове теши, без ста грамм не разберешься. У них там, в этой общине, хоть бы интернет был. Как Малахова смотреть?

– С телефона, ба, – вздохнул Ярик, привычным жестом придержав Леру под локоть и помогая ей опуститься на стул.

Лера усмехнулась: эти двое, двухметровый бородатый Ярик с бицепсами толщиной с ее голову и махонькая ссутулившаяся баб-Фрося, рядом всегда смотрелись комично, но в то же время правильно. А Лерке с ними как будто места не находилось, вечно она искала, куда приткнуться, и радовалась, если получалось.

– Не совсем же дремучая у них деревня, – заметила она, вытягивая ноги и позволяя Ярику обувать их в угги. – Да и родня ваша обещала на машине встретить.

Конечно, вслух Лера не произнесла ни разу, не привыкла жаловаться еще с «инкубаторских» времен, но ехать к родне Ярика в дебри, удаленные от цивилизации, где волки срать боятся, ей и самой категорически не хотелось. Наверное, потому бабка Фрося с ними и увязалась. А ехать было надо – и так затянули, живот у Леры внезапно вырос до размеров маленького арбуза, а с родней Ярика все не знакомились. Бабка не в счет – с первого дня уже как приложение к внуку была. У самой Леры, кроме горстки братьев по детдому и Васи, доморощенного гадалки-экстрасенса, который примкнул к ним по воле случая, близких не имелось. А те уже с ее «сосуном», как все ласково называли Ярика между собой, передружились по самое некуда: на прошлый Новый год поначалу устроили драку в местном баре, когда Вася своим ментальным третьим глазом углядел в том очередную хтонь. А буквально за пару часов до этого Лерке суженого на картах нагадал. Знакомство века, ничего не скажешь: новогодняя вечеринка плавно перетекла к Ярику домой, где уже как будто бы ждала свеженьких, «вкусненьких» гостей его прабабка. Оказалось, что и сам Яр, и баб-Фрося ко всем прибывшим присасывались не хуже пиявки. После такого энергетического вампиршества любого нормального человека еще пару дней контузило, и лишний раз к Лерке в гости приезжать теперь никто из пацанов желанием не горел. Зато Ярик все уши прожужжал, как его мама хочет с ней увидеться. Это во-первых. Во-вторых, бабка Фрося твердила что-то про обряд, какие-то менгиры, которые все видят, и Лера сначала решила, что она про шаманов вроде Васи. Потом Ярик пояснил, что менгиры – это камни, древние идолы.

– Нам одного древнего идола мало, надо побольше, да? – Лера нервно усмехнулась, кивнув на бабку, которая кряхтела в комнате, перекладывая свои вещи из маленького чемодана в другой, побольше.

– Так они ж не ворчливые, – улыбнулся Ярик с теплом, от которого внутри все замирало. – Помню, как ба рассказывала – мать тоже к ним водили, когда мной беременная была. Короче, Лер, надо ехать. Отмажемся от этих камней, зато в домотканых рубахах походим да выпечки на меду наедимся, ну?

– Обещаешь? – сощурилась Лера.

– Обещаю, – кивнул он.

В поезд садились почти вечером, но так, что можно было еще час-два бездумно глядеть в окно на деревья в снегу. Баб-Фрося успела поворчать на окно и что темнело рано, а короткие дни и длинные ночи нагоняют тоску, и тут Лера была с ней согласна. Лето, полное длинных, теплых ночей с Яром на берегу Волги, пролетело незаметно, а вот ближе к новогодним праздникам ее накрыло непонятной тревогой. Год назад, когда они познакомились, Лера все еще носила свой старенький медальон-сердечко, с тонкими бледными волосиками внутри, и даже не подозревала, что уже этой зимой будет носить ребенка. Честно говоря, она вообще не думала, что у нее когда-нибудь будет другой ребенок.

Ночь в вагоне наступила ровно в десять, когда верхний свет погас, и бабка, будто попугай, тут же захрапела на своей полке. Казалось, уснуть под эти трели можно лишь в строительных наушниках, но Леру сморило буквально за следующие десять минут. Наверняка Яр постарался: перед тем, как опустились веки, она увидела его заботливое лицо и ощутила нежный поцелуй у виска. Понятное дело, что только поцелуй – последние месяцы Яр из нее сил не тянул, потому что ребенок и сам много отнимал, но Лера ему бы разрешила, доверяла ведь. И того, что умеет подкрадываться вот так незаметно, как невидимка, совсем не боялась. Удивлялась еще почему – только потому, что Вася на картах нагадал?

Васю она еще кое о чем спросить хотела перед отъездом, но не вышло. И вот, проваливаясь в сон, снова успела пожалеть об этом: сны в беременность стали ясные, четкие, словно и не сны вовсе, а ведь Лера ничего крепче водки и сигарет за свою детдомовскую жизнь не пробовала. Однако они так сильно напоминали видения, что хотелось пойти не то к психологу, не то к Васе.

Вот опять это поле, ковыль, округлый склон и озеро внизу. Куда ни глянь – широко, как в родном Волгограде, зелено, как в сызранских лесах, но вдалеке торчит незнакомая гора. Пахнет чабрецом и нагретыми на солнце колосьями. Лера идет среди них, трогая рукой это мягкое, шелковое море – ощущения совсем как настоящие. Она уже знает куда: там, вдалеке у воды, пасутся кони. И среди них один с гривой цвета колосьев, пшеничного солнца, цвета ее тайны в медальоне. Вот только на этот раз вместо коня она вдруг встречает мальчика лет примерно десяти.

– Привет! – говорит он легко, будто знает ее всю жизнь. – Как ты долго!

Лере хочется подойти, но тело вдруг становится тяжелым и мягким, ноги увязают в земле, и неведомая сила тянет вниз. Лера падает, падает, падает… и просыпается.

Деревня как деревня – одинаковые домики с разноцветными заборами, на улицах пусто, во дворах дети бегают и собаки лают, ничего такого, что отличало бы общинное поселение от любого другого. Разве что мужики все бородатые, женщины в длинных юбках и с косами, а детей много, и непонятно, где начинаются дети одной семьи и заканчиваются – другой. Мать Ярика вполне себе моложавая, хотя почему-то Лера представляла ее как бабку Фросю – в морщинах и ворчливую.

– Чудо какое! – обрадовалась она, глядя при этом не на саму Леру, а на ее живот, когда та прошла в дом и принялась раздеваться.

– Да уж, чудо, – привычно заскрипела бабка. – Вон у вас тут таких чудес мал мала меньше бегает, на что только плодитесь, как мыши…

Не обращая внимания на нее, Ярикова мама все причитала, как же Лера перенесла дорогу, следом явился глава семейства, здоровый, как медведь, расцеловал Леру в обе щеки и приказал подавать обед на стол. Очевидно потому, что привыкла чувствовать себя в мужской компании куда уютнее, Лера расслабилась и, сидя между «медведем» и Яриком, ощутила себя наконец в безопасности.

– Хороши пироги, хороши! С брусничкой, – тоже раздобрела баб-Фрося, прихлебывая чай из блюдца.

Лера от чая отказалась, взяла предложенное молоко, и Ярик вздохнул будто бы с облегчением: похоже, снова начитался, что беременным чай можно один раз в тридцать лет.

После обеда, пока хозяева хлопотали по хозяйству, а бабка отправилась часок вздремнуть, Лера вышла во двор и осторожно опустилась на скамью у крыльца, щурясь на снег и на сидящего на заборе рыжего, как апельсиновые корки, кота. Откуда-то тянуло дымком, и она с наслаждением набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула.

– Ты чего тут попец морозишь, а? – Ярик, которого послали за водой к колодцу, поставил ведра посреди двора и кинулся к ней, поднимая за локти.

– Я ж на краешке. И в шубе, – протянула Лера. – Дай воздухом-то подышать!

Ярик сдвинул брови, пошевелил извилинами, потом зашел в дом и вернулся с подушкой. Только убедившись, что Лере не угрожает обморожение, понес ведра к бане за домом – сегодня всех гостей ждало купание, даже Леру, но, вероятно, в уже остывшей бане. Традиция у них такая, не отвертишься.

В самом деле, отправили ее мыться после всех, вместе с бабкой Фросей, которая растирала ей спину мочалкой, а потом поливала из ковшика подозрительно желтой водой.

– Настой это, на травках, – пояснила бабка.

Вода в самом деле пахла чем-то знакомым, только вот Лера понять не могла чем. А вечером, держа в руках кружку с чаем, снова уловив тот же аромат, подняла глаза на маму Ярика, которая ей этот чай и налила:

– Чабрец?

– Он, родимый, – кивнула та. – В этом году собирала, на день летнего солнцестояния. На зимнее как раз пить положено. Меду положить еще?

Лера сама потянулась за медом, зачерпнула большую ложку, сунула в рот, зажмурилась, как недавно во дворе, тоже от удовольствия, и так хорошо стало на душе – от запахов домашней выпечки, от детского смеха в другой комнате, где играли в лото, от зычного голоса хозяина, который что-то рассказывал бабке Фросе, оттого, как ее хорошо тут приняли – словно действительно были рады.

Она привалилась к плечу Ярика, закрыла глаза, зевнула:

– Если усну, толкни меня.

И уснула.

Только вот Ярик ее не будил. Разбудила птица, громко вскрикнув в полной тишине. Вместо привычного тепла ощутив под щекой лишь холодное и шершавое, Лера подняла тяжелую затуманенную голову.

– Солнышко, гад! – отвела от лица лезущую в глаза ветку дерева, под которым сидела, и медленно поднялась, отряхиваясь от снега. – Я ж тебя прибью.

Лес был чужой, тихий и будто спящий. А Лера, наоборот, с каждым шагом по глубоким сугробам ощущала себя в реальности. Не бывает настолько настоящих снов! Чтобы губы от мороза покалывало и ресницы слипались, если долго дышать в шарф, пытаясь согреться. Может, у нее как у Васи – открылись потусторонние таланты? Например, к телепортации или хождению во сне? Или это ребенок Ярика такой необычный в животе растет, что уже оттуда мамой управляет? Глупости, конечно. Однако одну способность Лера точно обретет – ух, она Ярику устроит, как до деревни доберется! Очевидно же, что без хтони тут не обошлось.

Лера шагала зло, с обидой на всех, трамбуя валенками снег: ну как так, кому это в голову пришло? Не могла она сама тут оказаться! И тут – это где? Вроде бы шла на огонек вдали, лес-то сосновый, между стволов просветы есть, но потом останавливалась, понимая: только глубже забредает, никак ей отсюда не выбраться. В карманах ничего, кроме конфет, не оказалось – ни телефона, ни даже зажигалки.

– Да что ж это такое! – воскликнула она, не сразу сообразив, что ее могут услышать дикие звери. Правда, от медведя вроде так и защищаются – кричат погромче, палкой по деревьям стучат. Однако какой медведь зимой? Нет тут никого. Но все же, откопав себе в сугробе ветку покрепче, Лера сделалась увереннее: и не такое в детдоме проходили. Вырулит. А как руку за пазуху сунула, нащупав маленькое сердечко на цепочке, то совсем успокоилась: все ее главные тут, под сердцем. Кроме некоего Ярика, который получит, когда Лера до него доберется.

И снова вдалеке будто мелькнул среди деревьев огонек.

– Веселей, веселей, кто-то хочет звездюлей, – бубнила Лера под нос, упорно шагая в его сторону.

Ведь должен же и у нее быть в жизни тот самый ангел-хранитель. Лере всегда этого очень хотелось, иногда до жгучей зависти к другим. Красивые шмотки, тачку, вкусную еду себе сама достала, а вот простого счастья все не было. Пока не появился сосун этот ненаглядный, солнышко. Ярик, конечно, идеальный мужик почти во всем: заботливый, внимательный, простой. И ручищи у него большие, теплые… А его «особенность», ну а что она? Ребята из детдома вон тоже почти все с особенностями. И еще Вася со своими гадальными фокусами, как вишенка на торте. Лера к такому уже привыкла. Одно лишь ее терзало, что с Яриком она не поделилась своим старым секретом в ответ. И еще стыдно, что сына искать перестала – после выпуска билась о тайну усыновления, будто об лед: везде отвечали холодно, даже с пренебрежением. Только Вася однажды сказал: «Живой он». Но Лера не поверила и искать почему-то перестала. А теперь как второго растить, зная, что первого не смогла…

От тяжелых мыслей с каждым шагом делалось все тоскливее, но Лера упорно шагала, пока не стало легче и она не вышла наконец в поле – вот же дела, откуда тут поле? С той стороны потянуло, как от Ярика, теплом, и скоро она обнаружила, как сходит под ногами снег.

И вот уже кусты расступаются, открывая поляну словно не от мира сего: квадратную, с торчащими из рыхлой земли валунами. Ограждения нет, но видны ворота, деревянные и потемневшие от времени. Лера так бы и стояла, разглядывая их, если бы не детский смех. На высоком валуне, одном из двух в центре круга из себе подобных, сидит, болтая ножками, голубоглазый мальчик со светлыми волосами, совсем как у Леры. Увидев ее, прыгает с валуна и отшатывается, стоит только протянуть ему руку.

– Нельзя! – мотает он головой.

– Подожди! – Лера расстегивает куртку. – Оденься, холодно же, а ты в одной рубашке!

– Мне холодно, потому что не отпускаешь. И тебе холодно, а нужно, чтоб тепло было. Отпусти, а тебя пусть он, – мальчик кивает на ее живот, – согреет.

И глядит грустными, потускневшими глазами, будто именно Лера, сама того не зная, причиняет ему страдания. Опустившись возле камня, одними губами Лера произносит:

– Иди с миром.

Выходит, соврал Вася, а она все это время не давала свободу – ни сыну, ни себе. Крупные соленые слезы катятся по подбородку и падают на свежую землю в ямке, пока Лера копает у валуна непослушными пальцами ямку и кладет туда медальон, поцеловав напоследок. Утыкаясь лбом в камень, готовится зареветь громче, как вдруг в голове становится мутно, словно от того чая с чабрецом.

– Да как вам это вообще взбрело в голову! Вы знаете, что на таком сроке это опасно?

– Шестерых выносила, уж знаю. Ничего бы не произошло, ее сберегли. Сам видел, нашла она поляну!

Ярик был не просто зол, – а Лера его голос хорошо знала, – он был взбешен и ругался с родителями на самом своем высоком тоне, аж стены дрожали. Лера пошевелилась, собираясь открыть глаза и крикнуть в ответ, что все в порядке, живая, тут и мертвого поднимут своим ором, однако сухая и твердая рука баб-Фроси легла на ее голову, поглаживая по волосам:

– Не суетися, сами разберутся. Полежи маленько, отдохни. И не обижайся ты на них, видно ж по тебе – спасать надо. Менгиры всем помогают. Теперь все хорошо, семья у тебя будет большая, крепкая.

– Как же, – фыркнула Лера, не обращая внимания на непривычное тепло в груди. – Бросили меня в лесу одну.

– Ну почему ж одну? Разве я тебя пущу одну?

На глазах вдруг сами навернулись слезы – но теперь другие, радостные. И помолчав, Лера дрожащим голосом тихо спросила:

– Баб-Фрось, а точно? Все хорошо будет?

– А то ж! Тут и к гадалке не ходи.