Если мир изменится настолько, что однажды мы перестанем друг в друга верить, знай – я перестану верить в саму жизнь.

– 1 —

Он делает большой глоток из почти пустого пивного стакана, по внутренним стенкам которого ползут остатки пены.

Окно распахнуто, а город за ним пробуждается, залитый золотом солнца.

– У меня есть план, – усмехается Колдуэлл. Он не особенно весел и чересчур серьезен, но мы не удивляемся – сложно быть иным, когда время близится к шести часам утра, а в тебя залилась шестая бутылка.

– Жажду услышать. Надеюсь, ты не станешь с ним стреляться?

Вдруг понимаю, что могла подать Колу отличную идею для разрешения конфликта, и спешу улыбнуться. Это совсем не тяжело после такой попойки, под аккорды из почти севшей колонки и доносящийся из соседней комнаты заливистый храп давно уснувших.

– К черту и его, и ее, и их заморочки, – Кол отмахивается, почти снося с шаткой табуретки и без того неустойчивого Саттона. Тот ничего не скажет – ему слишком дурно и он чрезмерно сосредоточен на чайном пакетике, который полощется в кружке с остывшей водой уже с четверть часа.

– Мне до них больше нет дела. Особенно до этой неблагодарной, избалованной, надменной…

Кол бросает взгляд на мою саркастически вскинутую бровь. Конечно, ему есть дело. Конечно, ему не плевать. Мало кто спокойно отреагирует на измену после полутора лет отношений.

– Ладно… – сдается парень. – Проехали… Насчет плана, – и вдруг приободряется. – Поступим как в сериалах на «Нетфликс».

– Создадим школьное братство, ограбим банк, уйдем во все тяжкие и трагически погибнем в конце третьего сезона?

– Поженимся, если не найдем никого до тридцати лет.

Улыбка наползает на губы.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы на мне жениться, Колли.

– Считаешь, не потяну?

– Скорее, я не потяну тебя.

– Не стоит волноваться, – отмахивается он, усмехаясь. Еще не так честно, как хотелось бы, но уже гораздо лучше. Вот что с людьми делает рассвет, кухня, табачный дым и плейлист из восьмидесятых. – К тридцати остепенюсь, повзрослею и…

– … совсем мне разонравишься, – заканчиваю, посмеиваясь. – Я же люблю не статного юриста, а дурачка-курьера.

– А я люблю подругу, которая на самом деле любит меня абсолютно любым, – пожимает плечами Кол и переворачивает бокал, стряхивая на язык последние капли пива. – Правду же говорят: лучшие супруги – это лучшие друзья.

– Жизнь – непростая штука, милый…

Вдруг на душе становится скверно. За восемнадцать лет слишком много хороших людей прошли мимо наших жизней, заглянув лишь на мгновение и оставив отпечаток ботинка на щеке. Вот только щека Кола всегда рубцевалась быстрее моей.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – поспешил перебить он, потому что и вправду знал – мы давно разделили мысли на два разума, – но не забывай: ушли все, но мы оба все еще здесь. Десять лет, Эри. Десять лет мы идем рука об руку – вдвоем.

– И вас изредка разводит в разные стороны кто-то третий, – вдруг подает голос Саттон, бросив мучить свой чайный пакетик.

Он закуривает, пускает облака дыма во включенную вытяжку, жужжание которой мы давно перестали замечать, и очень многозначительно хмыкает, думая о чем-то, известном лишь ему одному.

– Ты пытаешься меня уговорить? – щурюсь, всматриваясь в пьяные глаза Кола. – Ты ведь утром наш уговор даже не вспомнишь…

– Торжественно клянусь, что говорю абсолютно серьезно и в своих суждениях трезв, – шепчет парень, подавшись вперед и нависнув над столом. – Подкрепить свои слова поцелуем?

– Разве что во время бракосочетания, лет так через… – показательно смотрю на отсутствующие на руке часы. – Через двенадцать.

Он улыбается. Впервые за вечер абсолютно искренне, так же чисто и светло, как годы назад, когда мы не знали невзаимной любви, предательств и разочарований.

И я ему верю и снова радуюсь каждой его нелепой шутке, которых в последнее время стало совсем мало.

Быть может, сейчас, когда еще один ненужный человек ушел, мой Кол вернется?

– Вот только… – но даже сейчас вношу каплю дегтя. – Ты меня не жди, ладно? Не жди этих тридцати.

Кажется, промилле в моем организме слишком серьезно восприняли этот шуточный уговор.

– Ты же его знаешь – первая симпатичная юбка, и он в отгул, – хмыкает Саттон, шумно отпивая чай.

Колдуэлл глядит на него выжидающе, но Сат снова уходит в себя.

– Не дай Бог я стану таким, как ты, – качает головой парень и шутливо толкает товарища по кухонным разговорам в бок.

Мы знакомы всего пару лет, но сейчас я смотрю на длинного, тощего Сата с гривой до плеч – густой и волнистой – и почему-то ловлю себя на мысли, что именно он станет тем случайным третьим, который пойдет с нами до конца. И, быть может, именно он через годы напомнит о далеком кухонном разговоре, про который мы с другом детства забудем уже через несколько дней.

Улыбаюсь и поворачиваюсь к Колу, который неотрывно глядит на меня – медленно трезвеющую и взлохмаченную – с этой его спокойной, душевной усмешкой. Именно она согревала в самые холодные дни.

– По рукам?

– По рукам, – киваю, долго не думая.

– Тогда повторяй за мной, – его большая ладонь обхватывает кажущуюся совсем маленькой мою. – Я, Колдуэлл Чапман, обещаю в тридцать лет жениться на своей лучшей подруге Эриэл, в случае отсутствия претенденток на вечную любовь.

– Ты… – от посерьезневшего в миг взгляда Кола меня распирает смех.

– Ну! Повторяй давай! – шипит он, сильнее сжимая мою ладонь.

– Я, Эриэл Портер, обещаю в тридцать лет жениться на своем лучшем друге Колдуэлле, в случае… Эм…

– «Отсутствия претендентов на вечную любовь», – подсказывает Сат, все еще глядящий в одну точку стеклянными глазами.

– В случае отсутствия претендентов на вечную любовь! – с чрезмерной торжественностью заканчиваю я в миг, когда Сат мягко разбивает наше рукопожатие.

– Отлично… – шепчет Кол и медленно прикрывает глаза, откидываясь на спинке стула.

Солнце восходит. Утренний, теплый и почему-то обладающий особенно терпким запахом ветер треплет кружевную старую занавеску на окне и играет волосами сидящих рядом друзей.

Я надеюсь, что мы не вспомним об этом уговоре. Надеюсь, что никакая разрушительная любовь – а она разрушительная абсолютно всегда – не станет нашим личным апокалипсисом.

Я надеюсь на это и иду к распахнутому окну, чтобы посмотреть на золотистые крыши домов, а Кол идет со мной и встает рядом, наклоняясь так, чтобы я могла положить голову ему на плечо.

Я надеюсь и закуриваю вслед за ним, щелкая ароматической кнопкой внутри фильтра и слыша, как он усмехается этому щелчку.

Я надеюсь и прикрываю глаза, переключая внимание на пение проснувшихся птиц, чтобы не слышать, как отдается в ушах стук наших с Колом сердец.

Я надеюсь, что этот уговор ничего не изменит. Надеюсь, что все останется по-прежнему.

Но узелок уже завязан.

– 2 —

Елка в углу искрится блестящими новогодними шарами, в гостиной загородного дома пестрят вечерние платья и тихо напевает Фрэнк Синатра. Дом к вечеринке готовили мы с Колом, и именно сейчас я вдруг понимаю, почему все предшествующие сутки в его глазах плескалась печаль и в каждом слове мелькала вина.

Он женится.

– Будет забавно, если ты поймаешь букет невесты, – шепчет Сат, пока в моей руке дрожит бокал шампанского. Странно слышать шутки, сказанные упавшим голосом.

Сердце внутри ухает громко, проваливается куда-то в черную дыру и кувыркается там в безумном танце. Я не была готова к этой новости. Я боялась ее больше всего.

Кола окружают ликующие друзья, а он, выдавливая из себя улыбки, все равно смотрит на меня недоуменно и тоскливо через окружившую его толпу.

– Мне нужно на воздух, – отзываюсь громче, чем следовало, и тяну Сата за рукав, беззвучно умоляя пойти со мной.

Дышать становится тяжелее, и я бы чувствовала себя как под толщей воды, если бы не зимний мороз, бьющий ледяной волной прямиком в лицо из открытой входной двери. Не надеваю куртку, не накидываю плед – выбегаю в одном платье, прижимая пачку сигарет к груди так, словно она может стать последним барьером для выпрыгивающего сердца.

Новогоднее настроение, которое я все предшествующие дни ловила за хвост, выбирая елочные шары, собирая букеты из блестящих шишек и светодиодных веток и вешая гирлянды-сетки на многочисленные окна, тут же улетучивается.

– Не реви, – предупреждает Сат в мгновение, когда первые слезы начинают дрожать на ресницах.

Сугробы искрятся в отблесках желтых гирлянд, развешенных моими собственными руками на крыльце дома, верхушка недавно посаженной елки сгибается под весом налипшего на нее снега, рядом с ней декоративный светящийся олень смотрит своими черными глазками в пустоту, а я трясусь так неистово, словно только выбралась из-подо льда. Но мне не холодно.

– Ты знал? – голос дрожит. Вот-вот сорвется.

– Конечно, нет, – Сат бросает на меня недовольный взгляд. – Я бы его отговорил.

– Не смог бы, – мотаю головой, а плечи дергаются сами. Грудь давят заглушенные чувства. – Онее любит.

– Не верю, – хмыкает друг и ненадолго замолкает, тяжело вздыхая. – Твою мать… С Новым годом, Эри. Вот тебе подарок под елку, – бормочет, прикуривает сразу две сигареты и передает одну мне.

Не знаю, что ему ответить. Чувствую только замешательство и призрачную надежду на то, что Кол пошутил. Конечно, не пошутил, нет – о женитьбе не шутят и не принимают поздравления, стоя рядом с будущей супругой.

– Ты не думала, что так сильно его любишь, да? Не думала, что любишь егопо-другому?

– Думала, – признаюсь, затягиваясь. Оголенные руки покрываются мурашками, холод забирается под узкое, тонкое платье, а на легкие давит невидимый груз то ли мороза, то ли тупой боли, которая незаметно заменила собой оцепенение.

Не ожидала, что для меня предновогодняя вечеринка закончится приступом немой истерики от приближающегося прощания с лучшим другом.

– Ты ведь никогда не забывала о вашем уговоре? – Сат озвучивает мысль, от которой я упорно отмахивалась последние десять минут. Она бьет прямиком в солнечное сплетение, вызывая новую волну слез, которые усилием воли не выпускаю из глаз. – Если до тридцати лет…

Быстро киваю, надеясь, что друг замолчит, и затягиваюсь сильнее. Узелок был завязан плотно, и за шесть лет никому так и не удалось его развязать. А вот Кол, в свою очередь, не позволил ему затянуться на своей шее достаточно сильно.

– Скажи что-нибудь, – просит Сат. Сейчас он участливее, чем обычно.

– Нам было по восемнадцать. Мы шутили, но… Но я идиотка, – констатирую, обхватывая себя руками, чтобы скрыть дрожь, за дверью слышатся голоса, кто-то из ребят собирается выйти на крыльцо вслед за нами.

Слезы быстро замерзают, замерев на ресницах. Несколько раз хлюпаю носом и шумно выдыхаю, пытаясь создать видимость душевного порядка – нам нужно скорее вернуться в дом, к остальным, нужно подойти к Колу и его «почти жене», нужно натянуть на губы счастливую улыбку и поздравить их с помолвкой. Прямо сейчас. Потому что потом я не смогу, не осилю, не справлюсь.

–Она мне тоже не нравится, Эри, – бросает Сат, отправляя окурок по невидимой дуге прямиком в урну. – Никогда не нравилась – ты знаешь. Она сломает его, сожрет с потрохами, а он и не заметит вовсе. Уже не замечает…

– К черту и его, иее, и их заморочки, – отрывисто бормочу, докуривая уже истлевшую сигарету. – Мне до них нет дела. Особенно до…

– Где-то я слышал эти слова несколько долгих лет назад… – перебивает Сат, подхватывает меня под локоть и тащит в дом. Он тяжело дышит, но держит себя в руках лучше меня. – Хватит мерзнуть – окоченеешь. Сегодня я, кажется, потерял друга, потерять еще и подругу желания нет совсем.

На душе становится темно и промозгло. Мы оба прекрасно понимали, что с минуты, когда обручальное кольцо коснется пальца Кола, он исчезнет из наших жизней, но не были готовы проститься с ним так скоро.

Если бы душа умела кричать, она бы вопила от боли. Если бы сердце умело плакать, оно бы выло сильнее декабрьской вьюги.

Но они не умеют.

– 3 —

Пальцы замерзли и не слушаются, когда я пытаюсь расшнуровать плотно сидящие на ногах коньки. Кол замечает это и тянется помочь, но я игнорирую его рвение, продолжая мучиться самостоятельно. Его пальцы – как всегда горячие – касаются моих, и по телу бежит разряд. Краем глаза вижу – он смотрит на меня внимательно и выжидающе, а я усиленно притворяюсь, что ничего не заметила, сосредотачиваясь на тянущей боли в икрах.

На льду прибавилось народа, он все так же отражает ровный свет новогодних фонариков, и зимний плейлист заходит на третий круг, опуская на головы катающихся подошедший совсем близко Новый год. Все улыбаются. Все, кроме нас с Колом.

Он предпочел мальчишнику день со мной.

Стягиваю коньки с ног и поскорее опускаю их в меховые угги.

– Ты словно прощаешься со мной, – тихо произносит Кол, садясь на скамью рядом и протягивая мне стаканчик с кофе. Втягиваю запах в надежде, что тот хотя бы немного меня успокоит, но аромат вдруг кажется приторным и горьким.

– Потому что весь этот день – прощание.

– С чего ты взяла? – Кажется, Кол не удивился моим словам, и я знаю – он думает точно так же. Он знает, что это наши последние минуты вместе. Для этого он все и затеял.

– Конная прогулка, на которую мы собирались отправиться последние пять лет, пицца на Гроув-стрит, о которой мы всегда мечтали и которую никогда не могли себе позволить, каток, на котором ты когда-то обещал научить меня кататься… – начинаю загибать пальцы я. – Что дальше? Ночной просмотр фильма ужасов в полностью выкупленном зале и самое большое ведро попкорна в городе? Вряд ли ты решил устроить мне лучшее свидание в жизни – ты ведь завтра уезжаешь черт знает куда и женишься через неделю.

Шумно выдыхаю, перевожу дух и злюсь на себя. Сорвалась. Кол как никто другой знает – если начинаю тараторить, значит, нервничаю.

– Тебе невозможно сделать сюрприз, Эриэл Портер.

– Я просто слишком хорошо тебя знаю. Шестнадцать лет все-таки…

– То есть выкупленный зал и самое большое ведро попкорна в городе отменяю? – Кол подмигивает, пытается улыбнуться, но я смотрю на него самым убийственным взглядом, на который только способна. Хотя сейчас выгляжу скорее жалко, чем зло.

– Отменяй, – отзываюсь и тут же отворачиваюсь, пытаясь не замечать огонька в карих глазах, который вдруг вспыхнул и погас.

Мы уходим с катка прочь. Ладонь обжигает горячий стаканчик с кофе, который мне сейчас абсолютно неинтересен, между пальцев зажата тлеющая сигарета.

– Бросай курить, Эри, – кидает Кол, косясь на падающий на мою куртку пепел.

– С каких пор ты стал таким правильным? – едко замечаю, заставляя друга поморщиться.

Она не любит, когда он курит, часто видится с друзьями, смотрит хоккей или громко подпевает на концертах. Она не любит, когда он надевает свою старую, но дорогую куртку или натягивает на уши теплую красную шапку. Она не любит, когда в машине пахнет чем-то помимо вишни. Она не любит его.

–Она хорошая, – Кол снова читает мысли. – Ты ведь даже не желаешь толком с ней познакомиться…

– Мне хватило пары встреч, – прерываю его нагло, зло, расстроенно.

Кол останавливается и опускает руки. Шея словно бы больше не держит его переполненную переживаниями голову, и та падает на грудь, изо рта вместе с облачком пара вылетает усталый вздох. На кончик его носа опускается снежинка.

– Снег пошел, надо куда-нибудь спрятаться, погреться, – говорю и быстро отворачиваюсь. Мне больно видеть его таким, но больнее оттого, что я не могу устранить причину его тоски.

Завтра Новый год. Вокруг нас шумят счастливые дети, гремят колокольчики и звучат любимые песни, разносится запах кофе, мерцают гирлянды и сверкают в их свете пестрые, украшенные елки, смирно, в линеечку стоят слепленные снеговики и искрится лед оставшегося за спиной катка. А нам с Колом страшно. Страшно оттого, что мы познакомились за день до Нового года шестнадцать лет назад и за день до Нового года готовимся к прощанию.

– Да, я уеду, да, стану мужем, но это не значит, что нам придется исчезнуть из жизней друг друга, – тихо замечает Кол, глядя на меня исподлобья. Он все еще стоит поодаль – ссутулившийся и разбитый.

– Иначе не будет, – говорю еле-еле. Даже если он не услышит, прочитает по губам. –Она не позволит тебе остаться рядом со мной.

– Ты хоть раз назовешьее по имени? Ты ни разу его не произнесла, Эри! – от отчаяния голос Кола почти срывается на крик, и я могла бы его понять, но не хочу.

– Не назову, Кол! Потому что я терпетьее не могу! Потому что она наглая, избалованная, самодовольная, абсолютно глупая девчонка, которая ни во что тебя не ставит! Ты для нее – симпатичный кошелек, хорошее лицо для миллионов совместных фотосессий и шанс пощеголять перед подружками выгодной партией! – я не хочу продолжать, но слова срываются с языка сами собой. – Она тебя не любит! И ты это знаешь! Ее «люблю» – просто слова!

– Но она хотя бы их произносит, в отличие от тебя, Эри!

Кол умолкает, а я хочу сбежать. Мы знали больные места друг друга лучше прочих, но за долгие шестнадцать лет дружбы, пережитые расставания, боли, страхи и километры мы не поступали так, как поступили сейчас – не кричали и не давали незримых оплеух едкими словами.

– Раньше мы бы не осмелились… – произношу тихо, почти всхлипывая, стоя все так же в паре метров о Кола. – Через что бы ни проходили, не стали бы…

– Я изменился? – вдруг спрашивает он, вскидывая голову. Снег усиливается и засыпает белой мукой его темную челку. Шапку он, конечно, не надел.

– Я уже говорила, как сильно.

– Ты любишь меня?

Кажется, меня сбила машина. Так это ощущается – переломанные кости, вдавленные ребра, распоротый живот.

– Да, – отвечает кто-то словно бы вместо меня. – И ты это знаешь.

– Я не об этом, – мотает головой Кол, собирается сделать шаг поближе ко мне, но не решается. Мнется на месте так, словно не знает меня почти всю жизнь, словно не понимает, чего от меня можно ожидать. – Ты менялюбишь?

Мне хочется думать, что глаза наполняются водой от того, что попавшие на ресницы снежинки начинают таять.

Снег валит сильно, за несколько мгновений нашей с Колом взаимной тишины превращается в белую стену, которая размывает силуэт друга и позволяет мне не смотреть ему в глаза. Я рада, что не увижу опущенных уголков его губ, сведенных к переносице широких бровей и сжатых челюстей.

–Да, – отзываюсь через пелену снега. – Всегда любила.

Теперь Кол подходит. Не думала, что рядом с ним однажды мои ноги вздумают так сильно дрожать, а живот скрутит от беспокойства. Не думала, что рядом с ним когда-нибудь смогу почувствовать себя в опасности.

– Почему никогда не говорила? – его голос вдруг начинает хрипеть и срывается. – Я же видел! Видел, но думал, что ошибаюсь, что выдумываю, что…

– Не хотела портить дружбу.

Вот он – простой ответ нашей боли сейчас. Так ведь всегда проще, верно? Видеть его с другим человеком, но знать, что он все равно останется рядом. Пускай иначе, пускай уже не так близко душой и телом, пускай без прежних долгих объятий и разговоров под луной, но он будет здесь. Твой Кол. Всегда твой Кол, потому что ты всегда всего лишь лучший друг.

– Но ведь и ты ничего не сказал… – добавляю, отрывая глаза от земли, запрокидывая голову, и всматриваясь в его лицо. Как же сильно он устал…

– Тот уговор на кухне, – бормочет он и складывает руки на гуди – тоже прячется, – не был шуткой, Эри. Но ты сказала тебя не ждать и…

А меня вдруг распирает смех. Сквозь слезы, сквозь белое полотно снега и непонимание, которое встало между нами, сквозь режущее чувство под ребрами и окоченевшие пальцы рук, которые уже не греет остывший стаканчик с кофе.

Кол замолкает, смотрит на меня недоуменно и разочарованно. Но я смеюсь не над ним – только над своей глупостью.

– Я попросила не ждать меня, не ждать этих тридцати, а сама… – смех истерический, доносится изо рта обрывками и больше похож на лай больной собаки. Он перемежается солеными каплями, которые размывают тушь и обжигают щеки, и Колу он становится понятен.

– Все могло быть иначе, – отзывается он. Сокрушенно, горько. Скорбно. Так, словно мы с ним сейчас возглавляем похоронную процессию.

– Могло быть, – мой смех утихает и превращается лишь в отголосок минутной истерики. – Но это не имеет значения, Колли, потому что… – замолкаю, пытаясь понять, не лгу ли я и себе, и Колу. Но нет, не лгу. – Я всегда хотела для тебя одного, милый, – человека, который будет любить тебя без «но»: с твоими заморочками, с твоим тяжелым характером и не менее тяжелой душой, который будет твоим двигателем, твоим штурвалом и главной опорой во время шторма. И совсем не важно, кем станет этот человек и как далеко тебе придется за ним бежать, – лишь бы тебя любили. По-настоящему любили.

– Эри, – он как будто зовет меня, а как только ловит мой взгляд, тут же в выстраданной полуулыбке поджимает губы. – Получается, ты хотела для меня… себя?

Ощущение, словно в меня вонзили раскаленную шпагу, пропадает так же быстро, как и появляется, сменяется вдруг обрушившейся легкостью и покоем.

– Получается, так.

Делаю глубокий вдох, позволяю морозу остудить мой жар.

Теперь он знает, а значит, и прощаться будет легче – невысказанные слова, непрожитые чувства не станут оковами.

– Надо было сказать тебе раньше, – шепчет он и тянет ко мне руки.

– Надо было сказать тебе раньше, – вторю его словам и, привстав на носочки, кладу голову Колу на плечо, подрагивая от крепости его объятий.

Где-то за его спиной все еще смеются люди и радостно вопят дети, падая в снег. Где-то за его спиной все еще приближающийся Новый год, горячий какао, красные замерзшие носы и счастливые улыбки. Где-то, но не здесь.

– Надо было… Но уже поздно.

Он говорит это одними губами, выдыхает в мои покрывшиеся снежинками волосы, надеясь, что я не услышу, и в тоже время искренне этого желая. И я слышу. И я понимаю.

– 4 —

Пальцы заканчивают набирать сообщение, но на кнопку отправки не жму, перечитываю еще раз.

– Первый Новый год без него, – бубнит Сат, бесцеремонно заглядывая в мой телефон. Он уже изрядно пьян, но я его не сужу: я бы тоже напилась как в последний раз, но Кола теперь рядом нет, а значит, нет и моего стоп-крана.

– Переживем, – отвечаю Сату так сухо, как могу, хотя внутри кричу.

Он уехал утром. Отправил прощальное видео из вагона, в котором усиленно сдерживал слезы и высокопарно благодарил меня за годы дружбы и совместные воспоминания, пока на заднем фоне с кем-то без устали болтала его будущая супруга.

Я сразу поняла, что речь подготовленная, а поэтому и вправду прощальная. Кол, пусть и притворялся, понимал лучше нас с Сатом – это конец.Она не позволит. И лишь больнее мне становилось от осознания: в их отношениях нет ни капли любви, и в этом браке человек, разделивший со мной душу, будет глубоко несчастен.

– Я никогда не пойму, почему он это сделал, – говорю вдруг вслух и кошусь на Сата. – Почему он решил жениться на ней? Почему решил уехать?

– Чтобы не видеть тебя, Эриэл Портер, – объясняет друг, запивая слова шампанским. Окончание фразы теряется в бокале с пузырьками. – Он любил тебя всю жизнь, а ты его нет, – и пожимает плечами.

– Это ложь, – хмурюсь и хватаю Сата, который уже направился к двери, за рукав.

– Не ложь, Эри, – морщится тот и косится на образовавшиеся складки на пиджаке. Тут же отпускаю его. – Все друг друга любили, и никто никому ничего не сказал. Диснеевские сказки – полная чушь, а чуда в Новый год не бывает. Никакого «жили они долго и счастливо» и никакого Санты с волшебным щелчком пальцев, – подводит сумбурный итог Сат, одергивает полы пиджака и стремительно разворачивается ко мне спиной. – Он сделал ей предложение и решил уехать, чтобы не задохнуться от слов, которые его жгли и которые он не мог тебе сказать. Мы все так делаем – выбираем побег. Сообщение отправь только, – добавляет он через плечо и скрывается за дверью в гостиную.

Я остаюсь на кухне одна. Долетающие из-за стены довольные крики, шипение бенгальских огней, шумные поздравления, грохот открывающихся бутылок шампанского и залпы фейерверков за домом сливаются в общий неразборчивый шум, когда я решаюсь отправить несколько вымученных слов, мало похожих на поздравление с наступившим Новым годом.

«Пускай новые 365 дней подарят тебе себя. Надеюсь, что новогоднюю ночь ты проведешь с человеком, которого действительно любишь. Прошу – будь счастлив (прочее никогда не было более важным). С Новым годом, Колдуэлл Чапман…»

Блокирую экран, но через мгновение он загорается вновь.

«С Новым годом, Эриэл Портер…»

Чувств внутри такая свалка, что совсем не понимаю, от какого из них подкашиваются ноги. Ребята за стенкой кричат громче, скандируют чье-то имя, а я почти осаживаюсь на пол в мгновение, когда в кухню влетает запыхавшийся и разрумяненный Сат.

– Там кто-то в дверь трезвонит, откроешь? – выдыхает он почти мне в лицо, помогая подняться с пола. – Мы просто не можем пропустить то веселье, которое сейчас в гостиной творится, а ты все равно… – спешит оправдаться он, наконец обращая внимание на мою вскинутую от негодования бровь. – Эри…

– Открою. Иди, пей, – отмахиваюсь и отталкиваю его прочь. Становится еще более скверно.

Какофония звуков в доме напоминает ядерный взрыв в черепной коробке: биты колотятся в череп, вопли полосуют виски, от трясущихся стен кружится голова.

Обхожу стороной адовый котел, в который превратилась гостиная, и на мгновение прислоняюсь к холодной поверхности входной двери щекой. Это худший Новый год в моей жизни: Кола нет, итоги не подведены, желание не загадано, подарки не распакованы.

Трель дверного звонка заставляет вздрогнуть, и я распахиваю ее рывком, заранее приготовившись к ледяной волне зимнего ночного воздуха и соседям, выражающим недовольство. И замираю, оцепенев.

– Я решил провести новогоднюю ночь с человеком, которого действительно люблю, Эриэл Портер.

В зубах сигарета, уши спрятаны под красной шапкой, на плечах старая, потрепанная куртка. Самая дорогая его куртка.

Кол мелко дрожит от холода, но все равно улыбается.

Конец