В Институте Рассыпчатых и Инновационно-Секретных Конфетных Аномалий было неспокойно. Вот уже две недели научное сообщество бурлило так старательно, точно его подогрели горелкой Бунзена. Из кабинетов и лабораторий слышались взволнованные разговоры, а в коридорах порой раздавались настолько яркие взбулькивания, что не заметить их было сложно.

– Нет, вы слышали? – громко шептал профессор Сверчков, поймав в коридоре бухгалтера Софью Ивановну Пуговкину. – Это же надо! Совсем с ума посходили!

– Да-да, – басила в ответ Софья Ивановна и гневно поправляла крупные жемчужные бусины своего ожерелья на пышной груди. – Стыд потеряли.

– Поверьте мне, ничем хорошимэто не кончится! – тряс бородой, в которой запуталась карамельная крошка последнего исследуемого образца, достопочтенный профессор Сверчков.

– Вы, как всегда, правы, – согласно кивала Пуговкина. – Ничем хорошим.

Дальше обычно следовали многозначительные взгляды, после чего эти двое (или любые другие) далеко не юные сплетники расходились по своим кабинетам весьма довольные собой и недовольные происходящим в стенах их уважаемого Института, чтобы через час, а может, и его половину, снова встретиться где-нибудь у дверей в Жевательно-Елейную Лабораторию Тороидального Округления Карамели. И там, у этих самых дверей, снова вспыхивали шепотки да разговоры, которые стихали лишь при появлении определенных лиц весьма неопределенной морали (разумеется, по мнению всех без исключений сотрудников). Нарушители же общественного спокойствия, гордо задрав свои носы – курносый и, пожалуй, чересчур крючковатый, – невозмутимо шествовали с разных концов коридора, чтобы под осуждающими взглядами своих некогда любимых коллег холодно улыбнуться друг другу, а потом сделать вид, что ничего такого никогда не случалось.

На самом деле, их прегрешения вряд ли показались бы всем хоть сколько-нибудь вызывающими или, не дай бог, провокационными, не окажись история курносого и крючковатого носов так трагично закручена.«Как полосочки в карамели на палочке», – качал головой доцент Скворцов и был, конечно же, прав.

А началось все неделю назад.

Декабрь выдался поразительно снежным. Настолько, что подступы к красно-клубничному зданию института тонули в сугробах, будто в огромных волнах. Ветер взметал белые хлопья, кружил их, словно посыпку из кокосовой стружки, и больно колол раскрасневшиеся на мятном морозе щечки младшего научного сотрудника Ивановой. В свои едва случившиеся двадцать три Дарья Сергеевна очень любила зефир и очень не любила доцента Смирнова, который вот уже целых полгода портил ей жизнь. И вроде был он не сильно уж ее старше, но вредности в нем скопилось, как горечи в прогорклом печенье. Он был точно корица. С внешностью, обещавшей так много, но на вкус – жгучая гадость, от которой сводило челюсть и горло. Ужас!

С первого же рабочего дня они сталкивались в коридорах, где этот хмурый молодой человек будто нарочно ее поджидал. Они пересекались в столовой, бухгалтерии, а еще в профсоюзе. И, конечно, на конференциях. Но если в первом случае Дарья Сергеевна могла пройти мимо, во втором – отвернуться, а в третьем – убежать на другой конец зала, то неделю назад директор их института огорошил ее ошеломительной новостью. И это был вовсе не сладкий и сочный горошек из отдела «Зеленых Листовых Овощей»! О, нет! Это был тот самый черный и сморщенный перец, от которого текут горькие слезы.

Именно об этом подумала младший научный сотрудник Химико-Аналитической Лаборатории Ванильного Аромата, когда, закинув в рот неизбежно протянутую профессором Дятловым фирменную ириску, уселась в кресло напротив большого директорского стола лакричного цвета. Чуть поодаль, застыв в позе хорошо пропеченного безе, молчал еще более хмурый, чем обычно, Смирнов.

– Я тут подумал, – тем временем начал директор и пристально оглядел коллег, замерших с перекошенными из-за ирисок физиономиями, – что было бы неплохо внести в наше весьма зачерствелое общество крупицу нового. Какую-то изюминку. Остринку.Перчинку.

Он замолчал, выразительно поиграл бровями, напоминавшими два ванильных стручка, а Смирнов и Иванова нервно поежились. Но поскольку они вежливо молчали, занятые ирисками, эта выразительная тишина подстегнула Дятлова развить свою мысль.

– Как вы уже знаете, мы тут люди немолодые. Я бы даже сказал… пожилые. Знаете, как хорошо выдержанные временем сливы! Чуть-чуть сахарку – и вполне даже съедобно. – Он рассмеялся собственной шутке, но тут же оборвал себя и продолжил: – Так вот. Мы тут подумали, что поскольку в нашем сухофруктном коллективе появились две таких замечательных свеженьких ягодки, то надо как-то помочь вам проявить себя! Так сказать, влиться в коллектив! Повариться в нем! Настояться! Засахариться, наконец! А что может быть для этого лучше, чем главный праздник нашего института? Понимаете, о чем я?

Директор очаровательно улыбнулся, глядя на притихших ученых, но те лишь нервно сглотнули. Только у доцента Смирнова чуть дрогнуло нижнее веко. Видимо, он уже обо всем догадался, а вот младший научный сотрудник Дарья Сергеевна еще тешила себя легкой надеждой непонятно на что. Но надежда тут же растаяла, как прилипшая к пальцам сладкая вата, когда обрадованный отсутствием возражений Дятлов радостно возопил:

– Ну конечно же, Новый Год! – Его круглое лицо засветилось, как золотинка из любимых им вафельных конфет. – Мы доверяем вам его организацию.

Повисло молчание. То самое, когда хочется сказать слишком уж многое. И, наверное, каждая реплика из всего невысказанного арсенала отразилась на лицах Смирнова и Ивановой, потому что директор вдруг откашлялся и поспешил закончить эту внезапную встречу.

– Ну что же. Раз возражений нет, не буду задерживать полет вашей творческой мысли.

С этими словами он протянул доценту Смирнову какую-то папку, где на фоне цвета яблочной карамели алели шесть букв аббревиатуры их института. И как-то сразу стало понятно, что вот-вот полетит вовсе не мысль или муза научных корпоративов, и никак уж не в головы молчавших коллег, а сам директор и, похоже, в окно. Прямиком в переливавшийся сахарной пудрой огромный сугроб. Так что, оценив все возможные риски, как и положено аналитику, младший научный сотрудник Дарья Сергеевна сделала единственно верное: молча кивнула. А что ей еще оставалось, если проклятые зубы были намертво склеены сладкой и вязкой ириской? Затем левой рукой она схватила зеленую папку, правой доцента Смирнова, который уже поднимался во весь свой немаленький рост, и не прощаясь выпорхнула за тяжелую дверь.

Уф!

– Я не позволю! – это была первая произнесенная возмущенным Смирновым очевидная мысль. Второй, разумеется, стало: – Я вам не шут!

Дарья Сергеевна, которая едва справилась со своей злополучной конфетой, лишь молча кивнула. Она семенила за широко шагающим злым доцентом и могла только тяжко вздыхать в ответ на его раздражение.

– Это нелепо!

– Дмитрий Степанович, но, может, все-таки попробуем? – вдруг осторожно спросила она, и коллега резко остановился. Из-за этого Иванова налетела на его затянутую в коричного цвета жилет напряженную спину и испуганно отпрянула прочь. В нос ударил тот самый терпкий запах корицы, а она договорила: – Уже неловко как-то отказываться.

Ответом ей стал взбешенный взгляд.

– А вас никто не просил соглашаться! – едко процедил доцент Смирнов, а его крючковатый и самую капельку кривоватый, точно сушеный на солнце цукат, большой нос почти уткнулся в ее, похожий на пуговку. Ох… Аромат корицы стал агрессивнее, и Дарья Сергеевна нервно сглотнула.

– Ну что уж теперь… – пробормотала она и зажмурилась, когда взгляд доцента стал еще злее. И прижала к груди зеленую папку, словно та могла защитить ее от гнева Смирнова. – Вы не волнуйтесь. От вас ничего не потребуется. Я сама…

– Сама?! Слушайте, вы, – и мужской палец ткнулся ей в лоб, – никаких «я сама»! Я не позволю, чтобы из-за безалаберности какой-то девчонки меня выставили на посмешище. Поэтому завтра. В полдень. Во время обеденного перерыва. В зале. Я все ясно сказал?

– А что будет завтра в полдень во время обеденного перерыва? В зале… – пролепетала порядком растерянная неожиданным поворотом беседы Дарья Сергеевна, чем заслужила прищуренный взгляд глаз карамельного цвета.

– Будем готовить ваш чертов праздник! – рявкнул доцент Смирнов, после чего развернулся и скрылся за дверью, которой не преминул громко хлопнуть.

Уф…

– И вовсе он не мой. А общий, – немного обиженно пробормотала Дарья Сергеевна и украдкой показала створке язык. Однако затем взгляд зацепился за потемневшую от времени табличку, на которой она едва смогла прочитать: – «Центральное Управление Конфетно-Арахисовой Текучести». Господи, какое занудство! Поди, одна математика.

Дарья Сергеевна невоспитанно фыркнула. Ну, хотя бы теперь она знала, где обитал корично-горький доцент. ЦУКАТ! Фу, даже слово звучало как-то… сухо и очень неаппетитно. Покачав головой, она развернулась и побрела в свою ароматную лабораторию. Оставалось надеяться, что Смирнов лишь припугнул ее своим неизбежным участием. Нет, серьезно! Уж не собирался ли Дмитрий Степанович самолично отслеживать количество блестящего дождика, озорных конфетти или леденцов в виде мятных снежинок, которыми ей хотелось украсить в этом году главную елку? Бред!

Но следующий день показал, что все это вовсе не бред. Как и день после. И вся неделя, что прошла для Дарьи Сергеевны словно самый-самый ужасный сон. Смирнов был всем недоволен! То ему не нравились зефирные феи, которые выглядели так, словно их«раздули через коктейльную трубочку». То он был недоволен мармеладными ангелочками: «Вы что, не видите? Они же похожи на маленьких жирненьких крокодилов!» А уж как доставалось самой Ивановой! И руки-то у нее были не те. И идеи-то прямиком из мезозоя, отчего в свое время, наверняка не вынеся подобной безвкусицы, вымерли несчастные имбирные динозавры из пряничного домика. Не пожалел Смирнов даже ее крохотный нос, за который так и хотелось ее оттаскать, обозвав жвачкой-тянучкой. В общем, к вечеру пятницы стало понятно, что незадавшееся с самого начала общение стало лишь хуже.

За молодую коллегу пробовали вступиться уважаемые и всемирно известные профессора. Например, ученый Сычев долго о чем-то общался с сердитым доцентом, плевавшимся очередными жгучими, словно щепоть отборного имбиря, комментариями. Тому категорически не нравилась выбранная музыкальная композиция, и Дарья Сергеевна еще долго в волнении вслушивалась в разносившееся по коридору умиротворяющее сычевское уханье. Только вот без толку. Но в один прекрасный момент всего стало чересчур. Чересчур постоянного недовольства, едких, как самая настоящая лимонная кислота, комментариев и, конечно, насмешек. Дерзких, будто соленая карамель на приторном шоколаде.

Шла вторая неделя утомительной подготовки. И на украшение зала были брошены лучшие силы всех лучших отделов. А потому, вооружившись рулонами ватмана и разноцветными красками, в большом помещении собралось удивительно много народу. Разумеется, был здесь и Смирнов, с выражением абсолютного недовольства следящий за порхавшей меж коллег младшим научным сотрудником. А та дарила улыбки, что, похоже, сегодня особенно раздражало доцента.

– Если будете и дальше так скалиться, то скоро треснете, точно перегретый бисквит.

– Что с того? Уж ваше-то лицо в безопасности, Дмитрий Степанович. Точно скисшее молоко – никто не позарится.

Сказала и тут же испуганно охнула от собственной дерзости. А в зале уже повисла недобрая тишина, и только кисточка глуховатой Зинаиды Петровны из отдела по изготовлению патоки все так же ритмично скрипела на белом листе.

– Что? – едва слышно выдохнул медленно поднявшийся со стула Смирнов, и в комнате словно кто-то открыл холодильник с мороженым. – Что вы сказали?

А внутри сотрудника Ивановой будто лопнул пузырик шампанского. Большой такой. Размером со всю весьма упрямую лаборантку. И она не выдержала.

– Вы! – воскликнула всегда тихая Дарья Сергеевна и ткнула прямиком в очередной свитер цвета корицы своим перепачканным в ярко-оранжевой краске тоненьким пальчиком. Прямо туда, где почему-то неистово колотилось сердце доцента Смирнова. – Вы самодур и смутьян! Только и можете, что придираться по любому маломальскому поводу. То карамель вам слишком прозрачная, то помадка недостаточно тянется. Хватит! Надоели! Вы наговорили за эти дни столько гадостей, что у вас во рту, наверно, засохли десять апельсиновых корок. Таких же горьких, как и вы сами!

И, конечно, она наверняка наговорила бы еще больше куда более неприятных вещей, но в этот момент Дмитрий Степанович сделал едва заметный шажок вперед и вдруг навис над притихшей коллегой. А она резко захлопнула рот и нервно сглотнула.

Ой!

– Что же вы замолчали, Дарья Сергеевна? – тихо протянул он. – Неужто засомневались?

– Я… я не… – залепетала перепуганная Иванова, понимая, что отступает. Палец все еще упирался в теплый вязаный джемпер, безвозвратно пачкая его краской, но сама она не могла даже пискнуть. Только беззвучно хватала ртом воздух. Но тут Смирнов усмехнулся как-то тревожно и на мгновение отвел взгляд, прежде чем снова уставиться прямиком ей в глаза.

– Ах, нет! Похоже, вы просто хотите это проверить.

– ЧТО?!

Эхо ее возмущенного голоса отразилось от стен, а потом неожиданно утонуло во всеобщем и удивительно музыкальном вздохе, когда, сделав последний шаг, доцент Смирнов вдруг притянул младшего научного сотрудника Иванову к себе и неожиданно поцеловал. То, что все это происходит на самом деле, Дарья Сергеевна осознала лишь спустя пару мгновений. Широко распахнув глаза, она стояла посреди зала и не падала в обморок лишь потому, что мужская рука уверенно держала ее за плечи и прижимала к перепачканному краской теплому свитеру так крепко, что можно было почувствовать, как быстро и тяжело колотится сердце Смирнова. Или это было уже ее? Дарья Сергеевна не понимала. Единственное, в чем она не сомневалась, что все же закрыла глаза, а потом…

Дмитрий действительно был на вкус как корица – свежий, немного резкий, но удивительно сладкий. Это было так непохоже на окружавшую ее ваниль, что, ощутив на щеке чужое дыхание, она инстинктивно потянулась вперед. Щелкнула где-то в часах сухая секунда, а потом Дарья Сергеевна с горечью поняла, что ответить на поцелуй было ошибкой. Едва ощутив ее осторожное прикосновение, Смирнов отстранился и, не удостоив никого больше ни словом, стремительно вышел из зала. Громко хлопнула дверь, и она осталась одна под осуждающими взглядами десятка коллег. Снова сухо отсчитывала время секундная стрелка, словно где-то ломали черствое, как деревяшка, печенье. А потом дверь хлопнула во второй раз, когда Дарья Сергеевна бросилась прочь, не выдержав напряжения.

Вот с тех пор-то и доносились из всех кабинетов и коридоров сердитые разговоры. Гудели, точно пчелиные улья, сотрудники Марципаново-Ежевичных Дотаций, вздыхали девочки-лаборантки из Томатно-Оливочной Системы Тестирования. В общем, весь институт стоял на ушах, и только доцент Смирнов и Дарья Сергеевна делали вид, будто ничего не случилось. Они просто молчали. В тишине рассыпали на елке снежные хлопья кокосовой стружки, без лишних слов резали золотинку для бутафорских подарков и, конечно, в абсолютном безмолвии расходились в разные стороны, стоило им встретиться где-нибудь в коридорах. И каждый из них, наверное, мечтал, чтобы неожиданно ставший для всех тягостным праздник наконец-то закончился.

На их счастье, время не пачка желатиновых мишек, в перетягивании которых соревновались прямиком в праздничную новогоднюю ночь развеселившиеся работники научного института. Оно хоть и было податливым, но все же в один момент порвалось. Прямиком в тот момент, когда до заветного боя курантов оставалась лишь пара минут.

На улице было прохладно, а белый снег под лучами двух фонарей сверкал радужной крошкой, словно рассыпанная кем-то карамель. На небе горели бледные звезды, а со стороны переливавшегося гирляндами здания летел смех и веселая музыка. Вопреки всем ссорам и столкновениям праздник, кажется, удался. Но Дарья Сергеевна не была ему рада. Она стояла на обледеневших ступеньках, куталась в толстый шарф и вдыхала воздух грядущего нового года с привкусом мятной морозности.

– Не замерзли?

Она даже не сразу узнала голос доцента Смирнова. Без присущей тому коричной горечи тот звучал как-то иначе: нежнее, теплее и мягче. Так странно.

– Нет, да я уже и ухожу, – покачала она головой и хотела было повернуться, но на плечи опустилось теплое и тяжелое мужское пальто. К аромату корицы примешались нотки душистого перца, и, вопреки самой себе, Дарья Сергеевна вздохнула поглубже.

– Почему вы не на празднике? – последовал новый вопрос, и она пожала плечами. Уходить неожиданно расхотелось.

– Шумно. А здесь… – Дарья Сергеевна не договорила и молча махнула рукой, показывая на застывшую морозную сказку. – А вы?

Смирнов долго молчал, прежде чем медленно спустился по лесенке и зачерпнул пригоршню радостно заскрипевшего снега.

– Говорят, в Новый год надо загадывать желания, – вдруг заговорил он, очевидно, решив проигнорировать слишком личный вопрос. – И профессор Селезнёв прочитал мне сейчас целую лекцию по реакции пузырьков с хлопьями пепла в бокале. Весьма занимательно.

Дарья Сергеевна не сдержала улыбку, но поспешила спрятать ее в воротнике большого пальто. Однако в следующий миг она вздрогнула, когда странный и непохожий сегодня сам на себя Смирнов вдруг повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. И было в его взгляде что-то волнительное, отчего сердце забилось чуть чаще. Но, может, это лишь показалось и во всем виноват блеск мигающих огоньков? Однако коллега вдруг сделал шаг ей навстречу и замер так близко.

– Вы улыбаетесь, – тихо проговорил он. – Значит, тоже слыхали. Но вот незадача. Дорогой наш профессор отчего-то мне не сказал, что же делать, если мой бокал уже выпит. О чем просить, если все зависит от одного-единственного человека. И как мне быть, если страшно загадывать. Вдруг не исполнится, ведь я, похоже, уже все упустил.

Он замолчал, а Дарья Сергеевна посмотрела в глаза цвета теплой солнечной карамели и на изогнутый нос, что вдруг напомнил завиток корицы, и неожиданно для себя прошептала:

– Но ведь пока не попробуешь, никогда не узнаешь.

И расстояние между ними стало еще на один шажок меньше.

– Так, думаете, стоит рискнуть?

Она чуть склонила голову набок, а потом подняла руку и коснулась теплой щеки, на которую влажными звездочками падали большие снежинки. Холодные пальчики скользнули по скуле, очертили линию челюсти и замерли на мягких губах, что наверняка пахли корицей. По крайней мере, прямо сейчас Дарья Сергеевна мечтала это проверить. А потому она наклонилась вперед и едва слышно сказала:

– Я в этом уверена.

И мир под плотно закрытыми веками вспыхнул новогодними фейерверками, когда случился их второй поцелуй. Совсем другой. Без привкуса горечи, но с ароматом ванили и специй. И пусть со стороны института доносился праздничный гомон, где-то гремели куранты и хором вели обратный отсчет веселые люди, но двое, стоявшие на заснеженной лесенке, которую будто усыпали сверкающей сахарной пудрой, этого не заметили. И ни один из них так и не загадал свое желание, ведь… А зачем? Оно же сбылось, даже не успев оказаться озвученным. А потому Дмитрий целовал притихшую Дарью и был, кажется, до одури счастлив. Но что же она? О, здесь было все просто. Под хлопьями крупного снега Дарья Сергеевна наконец-то влюбилась в корицу.