Август 1941 года.

Немецкие подводные лодки в третий раз атаковали остров Берген. Положение граждан, работавших на угольных шахтах, становилось опасным, и находившиеся неподалеку корабли союзной эскадры согласились снять их оттуда, чтобы доставить на материк.

Огромные и тяжелые волны с грохотом ударялись в скалистый берег и, разбиваясь в мелкие брызги, пенясь, с шумом откатывались назад.

Военные корабли стояли у пирса, подставив волнам свои борта. Яростный ветер рвал яркие вымпелы.

Моряки и уезжающие торопились закончить погрузку немногочисленного имущества.

Эвакуацией обслуживающего персонала открытого угольного разреза руководил электрик Сосипатр Спиридонович Шорин. Молодой, рослый и энергичный, он появлялся всюду, зычным голосом отдавал распоряжения:

— Разумов! Гражданин Разумов, не создавайте паники! Спокойнее, спокойнее!

— Окулов, как вам не стыдно! Почему не пропускаете вперед детей?

— Взрослые и дети — не торопитесь и не волнуйтесь! Все будет в порядке.

Лейтенант Дикстон внимательно следил за Шориным.

— Вы — как хороший судья в футбол, не взирая на темпы, требуете дисциплины, — сказал кто-то рядом с Шориным на чистейшем русском языке. Он оглянулся — около него стоял морской офицер. Он улыбался, обнажив большие белые зубы. Копна рыжих волос выбивалась у него из-под фуражки.

— Мы должны быть знакомы. Адъютант адмирала лейтенант Джон Дикстон.

Шорину понравился этот молодой, сверкающий позументами франтоватый офицер. «Откуда он так хорошо знает русский язык?» — подумал Шорин и тут же забыл о вопросе, возникшем в его сознании. Точно так оно и должно было быть, отрекомендовался:

— Шорин. Электрик.

Теперь, часто встречаясь на берегу и на кораблях, они улыбались друг другу, перебрасывались словами.

К вечеру погрузка закончилась. Сделав перекличку пассажиров и проверив груз, Дикстон и Шорин доложили директору шахты и командиру эскадры, что все готово к отплытию.

Выбрасывая из-под винтов пушистую пену, корабли кильватерной колонной вышли из бухты в открытое море.

Шорин устроился на крейсере «Ремси». Лейтенант Джон Дикстон находился тоже здесь. У него была просторная каюта с двумя иллюминаторами.

Как-то, встретившись с Шориным на палубе, офицер пригласил его к себе на чашку кофе.

— Поговорим по-русски. Я очень люблю этот великолепный язык, — искренно признался он.

С этого момента Шорин целые часы просиживал вместе с ним. Они говорили о странах, в которых жили, рассказывали о себе.

Однажды Джон Дикстон предложил Шорину вместе поужинать и поболтать. Сосипатр охотно и радостно принял приглашение.

Пили виски, горькое и неприятное. Шорин, не стесняясь, поморщился и сказал:

— Страна у вас хорошая, а виски — никуда. Вот уж с нашей горилкой ничто не может сравниться, — он с сожалением обтер усы и небольшую русую бородку, которую недавно стал отращивать.

Дикстон загадочно приставил палец ко рту. Глаза его, слегка помутневшие, но попрежнему веселые и выразительные, смеясь, глядели на него.

— А чего бы вы пожелали сейчас увидеть на вашем столике? — спросил он.

— Русскую. Водку.

— Да будет так! — воскликнул офицер, и откуда-то из-под дивана, с ловкостью факира, извлек две бутылки белой водки.

— Вот это здорово! — сказал электрик и пожал руку гостеприимного и доброго хозяина.

Выпили еще. Потом Шорин, не желая больше скрывать своего любопытства, спросил:

— Где вы так отлично выучились русскому языку?

И Джон Дикстон рассказал ему о том, что вырос в семье американца русского происхождения. Старик относился к нему, как к родному сыну. Любил и баловал его. Обучил всему русскому: манерам и вкусам. Под конец он добавил:

— Как видите, я даже русскую водку люблю.

Наполнив до самых краев стопки, которые, будто маленькие жироскопы, несмотря на сильную качку, неподвижно покоились в качающихся цилиндрах, преподнес одну из них Шорину, вторую поднял сам.

Они дружески чокнулись и залпом выпили. Американец сдержанно крякнул, потом вытер усики ладонью и, прищурив правый глаз, как бы подзадоривая на следующую стопку, лихо спросил:

— Ну как?

— Хороша! — ответил Сосипатр.

Пили долго и много. Шорин сильно охмелел. Говорил он без конца. Расстегнув от жары рубаху, ударяя себя в грудь, признавался:

— Я вас люблю. Понимаешь — люблю! Я потому и на Берген забрался, чтобы к вам попасть. Не вышло, — и он безнадежно махнул рукой.

— Это не поздно, — вкрадчиво и проникновенно заметил офицер. — Немного одолжений и потом много радостей.

Шорин не понял. Словно после сна, протер глаза.

— Что? Что вы сказали?

— Ваше желание может стать реальным.

Сосипатр недоверчиво покачал головой.

— Я родился несчастным человеком. Мне не везет всю жизнь.

— Так не бывает. Счастье делает сам человек.

Шорин увидел в офицере что-то знакомое, близкое, он доверился ему и пространно рассказал о себе.

Он не утаил ничего. Рассказал об отце, о своем побеге из Ростова, о Карелии, об убийстве Шорина, о стремлении попасть на Берген и, с тоской уронив голову на стол, закончил:

— Столько сделал, так рисковал — и ничего не добился!

Дикстон успокоил его.

— Вы можете радоваться, что жизнь скрестила наши пути. Я всем сердцем понимаю вас, сочувствую вам и сделаю все-все, чтобы хоть чем-нибудь украсить вашу судьбу. В моем лице вы приобрели истинного друга…

И настойчивее, чем в первый раз, он произнес:

— Мы — народ общительный. Мы любим, кроме официальных представителей, в каждой стране иметь еще и своих личных друзей. Скромных и неизвестных.

— Я что-то не понимаю, — глухо простонал Сосипатр. В голове его бродили обрывки мыслей.

— Вернувшись в, Россию, при необходимости, вы будете снабжать нас определенной безвредной информацией.

И как ни был пьян Шорин, он понял, что Дикстон просто-напросто вербует его в качестве своего агента. Он трусливо, с беспокойством взглянул на дверь. «Не покупает ли он меня? — с опаской подумал электрик. — Как бы чего не вышло», и для страховки заметил:

— Это не честно с вашей стороны… Ведь вы наши союзники!

— Не будьте наивным! — перебил его лейтенант. — Наши президенты очень дальнозоркие лица. Они любят заглядывать далеко вперед, чтобы затем не попасть впросак, а я их соотечественник. Наш главный закон — прибыль. Способ ее получения нас не интересует и не волнует. Немецкие фашисты, которых теперь принято называть вандалами, тоже очень хорошо умеют делать прибыль. Значит, у нас с ними родственные души. Нам с ними легко будет договориться, когда для этого наступит час… Советские люди, с точки зрения получения прибыли, люди слишком щепетильные и, я бы сказал, болезненные. Это нас не устраивает. В крайнем случае мы можем быть только попутчиками.

Шорин отлично понял все, что так откровенно высказал союзный офицер. И это его нисколько не удивило. Он, выросший и воспитанный в крепкой кулацкой семье, почувствовал в нем что-то родное по натуре, близкое по взглядам и чаяниям…

Серьезно, не желая показаться мелким предателем, сговорчивым и беспринципным, Сосипатр попробовал шантажировать:

— А еще союзниками называетесь! Вот приеду к своим и расскажу всему белому свету: какие вы есть союзники!

— Не расскажешь, — сразу перейдя на ты, хитро сощурив зоркие голубые глаза, уверенно ответил Дикстон. — Ты слишком много о себе рассказал…

Тоном решительным, почти приказаньем он добавил:

— Инструктаж позже. Сейчас ничего не поймешь. Нельзя так напиваться…