— Итак, гражданин Шорин, вы утверждаете, что не знаете Василия Васильевича Харина? — прохаживаясь по кабинету, снова спросил подполковник Кремнев.

И опять, как и после всех предыдущих, аналогичных вопросов, газозамерщик задумался. Глаза его блуждали по комнате, иногда подолгу останавливаясь на чем-нибудь, словно отыскивая там ответ на вопрос, на который не мот ответить он сам.

— Извините меня, гражданин следователь, но Харина среди моих знакомых нет.

— Прекрасно… Я чувствую, что ваше запирательство безгранично, и перейду к доказательствам.

«Дед» насторожился.

— Я буду рад, — произнес он с подчеркнутой вежливостью, — если вы напомните мне о Харине, и тогда я, что смогу, поведаю вам. Мне и самому надоела эта толкотня на одном и том же месте.

Кремнев исподлобья взглянул на Шорина. Он ненавидел его, мысленно давно расправился бы с ним, как гражданин и грозный судья. Но это только мысленно… А сейчас, во время следствия, он спокойно и последовательно рассказывал Шорину всю его черную жизнь, вытаскивая из архива прошлого самые неожиданные для Шорина факты. Он делал это с настойчивостью педагога и неутомимостью врача.

На столе перед ним, прикрепленные к листу картона, лежали две фотокарточки двух очень похожих друг на друга молодых людей. Под одной из них была надпись: «Харин, Василий Васильевич», под другой — «Шорин Сосипатр Спиридонович». Каждому из них было лет по двадцать пять, двадцать шесть.

Кремнев взял их, поднес к глазам Шорина и спросил:

— Узнаете?

Шорин рассмеялся.

— Да хватит вам чудить! Предъявляете мне одинаковые фотографии и требуете, чтобы я сказал, будто это различные люди! Ничего не выйдет! — решительно закончил он.

И все же подполковник уловил в его водянистых глазах какое-то смятение. На одно мгновение вздрогнули руки. Дыхание стало чуть-чуть тяжелее, прерывистей.

— Значит, вы говорите, что так не бывает?.. Вы, может быть, отрицаете и то, что здесь ваша фотография периода тысяча девятьсот тридцать пятого года? Вам тогда было двадцать шесть лет.

— Я не из тех личностей, которые прячутся от самого себя. Фотокарточки мои, и я не откажусь от этого.

— Обе? — пытливо спросил Кремнев.

— Обе.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет, — ответил Шорин, судорожно глотая какой-то комок, застрявший в горле.

Сосипатру Спиридоновичу стало душно, и он попросил открыть форточку.

— А нужно ли? Вас может прохватить сквозняком.

Шорин нетерпеливо забарабанил пальцами по колену. Его волнение не ускользнуло от Кремнева. «Значит, я не ошибся», — подумал он и продолжал попрежнему спокойно:

— Вы помните эти фотографии?

— Очень хорошо.

— Где вы фотографировались?

Шорин понимал, что где-то здесь таится ловушка, что он быстро и неотвратимо приближается к моменту своего разоблачения, но выхода не видел. Ненависть и обреченность сделали его лицо почти серым и отталкивающим. С отчаянием он сказал:

— Обе фотографии сделаны в Петрозаводске…

— Вы бывали когда-либо в Средней Азии?

— Нет.

Тщательно записав показания, Кремнев дал ему расписаться. Руки «деда» словно одеревенели, и он кое-как вывел свою фамилию.

— Вы наполовину лжете, — сказал Кремнев и повернул фотокарточки обратной стороной. На одной из них, где была подпись «Шорин», значился город Ташкент, на второй — Петрозаводск.

Сосипатр прикусил губу.

— Ну как?

— В этом ничего нет особенного, — смело и даже с вызовом, снова овладев собой, отпарировал тот. — Очевидно, у меня есть близнец, о чем я, конечно, и не предполагал… Харина я не знаю.

— А я у вас сейчас об этом и не спрашиваю. Это вы мне расскажете потом. Вы слышите — рас-ска-же-те потом! — отчеканил Кремнев и продолжал как ни в чем не бывало:

— Вы думаете, мы зря поработали над вашей романтической биографией? Карелия, Север, Берген… Эти обе фотокарточки нам прислали на самолете из Петрозаводска. И сообщили все то, что нас интересует. Там оказались люди с отличной памятью. Они вас прекрасно помнят…

— Прекратите молоть чепуху! — крикнул Шорин. — Мне надоело все это!

И чем взволнованнее становился газозамерщик, тем спокойнее чувствовал себя подполковник.

— Не волнуйтесь, — негромко посоветовал он. — Нервы вам еще пригодятся… И прошу не забывать, где вы находитесь. У нас шуметь не полагается. Мы любим работать в тишине и покое.

Шорин ничего не ответил. «Что еще последует за этим?» — почти безразлично подумал он.

— Помолчим, — согласился подполковник. Закурил папиросу. Предложил Шорину. Тот, хотя и не курил, с жадностью схватил ее. Кремнев поднес ему спичку. Отблеск огня сделал мрачное лицо Сосипатра еще более тревожным.

Отбросив недокуренную папиросу, подполковник сказал:

— Теперь начнется самое интересное. Прошу обратить внимание.

Он достал из сейфа что-то и положил на маленький столик рядом с Шориным.

— Только прошу реагировать спокойно, ничего не хватать руками, — предупредил Кремнев.

Сосипатр кивнул головой.

— Я вам продемонстрирую результаты научной экспертизы, которая на первый взгляд носит непонятное название: экспертиза словесного портрета методом проверки на биологическую симметрию. Смысл ее вы поймете — тогда вам все станет ясно.

Шорин с любопытством и тревогой следил за его действиями и словами.

Кремнев снял бумагу.

Шорин увидел две подвижные деревянные рамки. Внутрь каждой были вставлены по две фотокарточки, на которых изображались половины лиц, разрезанных по вертикали. При совмещении рамок обе половины фотографий сходились, и получалось целое лицо.

— Занятная штука, — усмехнулся Шорин.

— Еще какая, — согласился с ним Кремнев. — Прошу обратить внимание на внешнее сходство этих двух граждан. Здорово похожи, верно?

— Верно, — меняясь в лице, подтвердил Шорин. Он узнал фотокарточки. Здесь были половины лица Харина и Шорина, уже показанные ему. И еще одна. Кто же изображен на ней? Неужели это он — сегодняшний Шорин!.. А борода? Почему он без бороды?.. Он так отвык себя видеть таким, что сразу и не узнал… Ну, конечно, это он: узкие щелочки глаз, квадратный подбородок, выдающиеся скулы. А уши? Безусловно, это его уши — небольшие, прижатые к голове.

— Да, да, это вы. Не удивляйтесь, — закивал головой Кремнев. — Вы, наверное, не узнали себя и не помните такой карточки. Прошу извинить. Это наша вольность. Бороду убрали. Сняли с помощью ретушировки. Хорошо сделано, не правда ли?

— Не плохо, — будто разговор шел не о нем, а о ком-то постороннем, ответил Шорин.

— Значит, продолжаем. Это результаты научно-технической экспертизы. Здесь, действительно, разные люди. Один — Харин, второй вы — Шорин, — Кремнев говорил не торопясь, четко произнося слова. Он славно читал лекцию. — Я вам показываю фотографии, собранные из двух половинок. К половине лица Харина приставлена часть лица современного Шорина, то есть ваше. Во второй рамке — к половине этой же фотокарточки — приставлено лицо Шорина, периода тысяча девятьсот тридцать пятого года. Понятно?..

— Все… Понятно…

— Наблюдайте.

Кремнев сдвинул половинки лиц Харина и нынешнего Шорина. Все контуры лица полностью совпали. Лицо стало симметричным, законченным. И пусть левая часть лица была значительно моложе, чем правая, все равно это был один и тот же человек — Василий Васильевич Харин.

— Понятно, — прошептал газозамерщик и попросил воды. — Только, если можно, похолодней, — испарина выступила на его лбу.

Подполковник дал ему попить. Потом спокойно продолжал:

— Проследим за второй рамкой.

Он решительно сдвинул настоящего молодого Шорина с «дедом». Какой урод смотрел на них из рамки! Лицо перекошенное, одно ухо выше другого, глаза разбежались в разные стороны, подбородок раздвоился.

— Теперь вам понятен смысл нашего эксперимента? — холодно спросил Кремнев.

— Понятен. — Пот крупными, каплями покрыл все лицо Шорина. — Дайте, пожалуйста, еще воды, — в изнеможении попросил он.

Подполковник протянул ему графин чистой ключевой воды:

— Пейте сколько угодно.

Не допив последнего глотка, точно боясь, что Кремнев не дождется его и уйдет, Шорин, осунувшийся, обессиленный, с трудам выдавил из себя несколько слов:

— Вы правы, гражданин подполковник, Василий Васильевич Харин — это я.

Кремнев пристально посмотрел на него, молча прошел за свой стол и снова взялся за протокол допроса…

Собственноручные показания Василия Васильевича Харина, он же — Сосипатр Спиридонович Шорин

Я, Василий Васильевич Харин, я же Сосипатр Спиридонович Шорин, родился 12 мая 1909 года, в станице Кривой, на Кубани.

Отец мой, тоже Василий Васильевич Харин, был казаком, дослужился до чина есаула, служил в царской армии, потом в белой армии Шкуро. Воевал лихо, гремел по округе. Потом переметнулся к Кочубею (был такой красный казак). Почему к нему перешел — не знаю.

Детей воспитывал крепко — к новой власти не приучал, все рассказывал о вольной казацкой жизни, о славе кубанских казаков, о Шкуро, о Деникине. Никого другого не признавал.

Я учился у себя в Кривой. В 1926 году уехал к дяде в Ростов-на-Дону. Учился на электромеханика. Отец занимался сельским хозяйством у себя в станице. В каникулы — летом и зимой — я приезжал к родным. С каждым годом отец становился суровей, обижался на власть. Все спрашивал: не записался ли я в комсомол. Узнав, что нет, успокаивался.

Весной 1930 года к нам, в Ростов, приехала моя сестра. Перепуганная, шепотом она рассказала, что отца арестовали. Он организовал банду, нападал на станичный актив, убил председателя колхоза.

Происшедшее не удивило, но озадачило меня. Мне подумалось, что участь отца ожидает и сына, и я решил бежать, скрыться где-нибудь на Севере, в тайге, на лесоразработках.

Я бросил учебу и уехал в Карелию.

В марте 1935 года я встретил там Шорина Сосипатра Спиридоновича. Сдружился с ним. Самым интересным было то, что мы были одногодки, очень походили друг на друга. Многие нас считали братьями-близнецами.

Он родился на Волге. Отец его погиб в гражданскую войну; мать умерла от голода в 1922 году. У него не было родственников. Он много бродяжничал. Родители его были бедняками. Я тогда же уловил всю ценность биографии Сосипатра. Фотокарточки, которые были на его паспорте и военном билете, являлись как бы моими фотографиями.

Я стал уговаривать его уехать вместе со мной из Карелии. Усиленно распространял слухи о том, что мы едем на Кавказ.

В это время я узнал, что вербуют граждан на север, на остров Берген, где Советский Союз арендовал угольные шахты. Особенно туда приглашали электриков. Это была моя специальность.

Так как остров Берген принадлежал иностранному государству, я понимал, что туда всякого не возьмут, что туда вербуют людей с чистой биографией. У меня ее не было. Она была у Шорина.

Мне во что бы то ни стало нужно было попасть на Берген. Оттуда я мог бы перебраться за границу.

Я уговорил Шорина рассчитаться с работы и уехать вместе со мной в Крым или на Кавказ, к фруктам, к морю.

17 июля 1935 года мы вдвоем направились в путь. До ближайшей железнодорожной станции нужно было идти восемьдесят километров глухой тайгой, по безлюдным тропам, болотам…