Было ласковое весеннее утро 30 марта 1806 года. В дымке тумана, висевшей, как легкий тюль, над водой «Юнона» медленно входила в пролив в милю шириною, соединяющий океан с заливом Сан-Франциско. Теперь он известен под именем «Золотые ворота».

Кругом ни звука – только легкий плеск прибоя о груды скал справа и отрывистый лай игравших там тюленей. Слева высокие красные утесы контрастно выделялись на зелени горы, уступами спускавшейся к воде. Когда «Юнона» вышла из пролива, дымка тумана вдруг растаяла в золоте солнца, разлившемся по синей воде залива. Резанов стоял на верхней палубе, вглядываясь в далекую панораму с цепью дымчато-синих гор на горизонте и с наслаждением вдыхая теплый воздух. Под лаской золотого солнца Ново-Архангельск с его холодом, болезнями, свирепыми колошами казался далеким скверным сном, который хотелось бы забыть, не вспоминая.

Выйдя из пролива, прибавили парусов и пошли полным ходом, держась ближе к выступу материка справа, – лежащему между заливом и океаном. Показалось несомненным, что у заворота этого полуострова дальше должен быть форт, преграждающий дальнейший путь в страну, за ним лежащую. Однако, как Резанов ни вглядывался в подзорную трубу, кроме груд скал на берегу, ничего нельзя было разглядеть. Но когда расстояние, остававшееся до заворота берега, стало меньше мили, из-за груды этих скал послышались звуки военного рожка и несколькими минутами позже показалась группа всадников, скачущих откуда-то во весь опор к берегу.

Вглядевшись в бинокль, Хвостов сказал:

– Тут у них сторожевой пост, ваше высокопревосходительство, а там, где стены белеются, откуда эти кавалеристы скачут, должна быть сама крепость.

Течением и бризом с океана «Юнону» довольно быстро несло к берегу. Когда расстояние до него уменьшилось до четверти мили, группа всадников доскакала до груды скал. Начальник отряда взял поданный ему рупор.

– Кто вы? Откуда? – отчетливо крикнул он по-испански.

Смысл вопроса легко было угадать по интонации его.

И прежде, чем стоявший рядом Резанов успел перевести его, Хвостов в рупор же, отчетливо выговаривая слова, крикнул по-французски:

– «Юнона», русские! Экспедиция из Санкт-Петербурга!

В ответ начальник группы что-то крикнул, дополнив слова выразительным взмахом кулака сверху вниз.

– Требует на якорь бы мы стали, – сказал Резанов. – Делайте скорей.

Раздалась команда, характерным лязгом загрохотали вытравливаемые якорные цепи, люди взметнулись по вантам к реям, и через несколько минут «Юнона» с опущенными парусами стала на якорь.

Начальник группы одобрительно кивнул головой что-то еще крикнул. Потом, повернув лошадей, всадники стремительно поскакали обратно.

– Зовет на берег для переговоров, – перевел Резанов слова начальника отряда. – Крикнул, что сейчас вернутся. Спускайте шлюпку.

Пока возились со спуском шлюпки, всадники домчались до белой стены форта, скрылись за ней, а через несколько минут показались снова, причем на этот раз рядом с начальником отряда скакал монах в развевающейся коричневой сутане.

– Должно быть, толмача везут, – высказал догадку Резанов. – У них ведь монахи на все руки мастера, как мне довелось на Тенерифе убедиться. Ну, я пока пойду к себе подождать, чем кончатся переговоры. A вы, доктор, с лейтенантом Давыдовым действуйте.

Тем временем кавалькада примчалась обратно к берегу, к которому «Юнона», пока она становилась на якорь, пододвинулась довольно близко. Как теперь можно было разглядеть невооруженным глазом, кавалькада состояла из нескольких молодых офицеров, которые, видимо, торжественности ради наспех разукрасились мексиканскими плащами «серапейями» ярких цветов. Островерхие соломенные сомбреро с серебряными или золотыми позументами и такими же кистями, свисавшими с широких полей, дополняли их костюм.

Спешившись, начальник отряда любезным жестом пригласил доктора и Давыдова, дожидавшихся у трапа, пожаловать. Шлюпка была готова; и через несколько минут делегаты Резанова пристали к испанскому берегу.

Выйдя из шлюпки и подойдя к отряду, Лангсдорф вдруг сделал какое-то сложное антраша, галантно выставил правую ножку, согнулся, сорвал шляпу и лихо отмахал ею два полукруга так, что оба раза шляпа почти коснулась земли. Удивленный Давыдов подумал, что «док», должно быть, переборщил в своей галантности, верно позаимствовав такой чудной способ здороваться из какого-нибудь старинного рыцарского романа. Но когда испанцы начали проделывать в ответ такую же галантную гимнастику, великан Давыдов тоже сорвал свою треуголку и отплясал с нею «шляпный менуэт», как он потом рассказывал. Проделав салют, испанцы и русские постояли минутку, приятно улыбаясь и разглядывая друг друга. Начальник отряда, типичный молодой испанский черноволосый грант, почти юноша, с приятным открытым лицом, которому он тщетно пытался придать официальную важность, выглядел воинственно: из-под «серапейя» малинового цвета с золотом вела длинная сабля и ботфорты его из мягкой желтой кожи, пестро расшитые шелком, были украшены огромными серебряными шпорами. Рядом с ним стоял высокий, худой монах, с постным выражением лица, в коричневой сутане францисканского ордена. Первым заговорил начальник отряда, задав вопрос по-испански. В ответ Лангсдорф попробовал свой португальский. Начальник отряда попытался понять, видимо несколько слов разобрал, но все же с сомнением покачал головой. Лангсдорф попробовал французский, английский, – тот же результат. Тогда монах повторил вопрос по-латински, и Лангсдорф, владевший латинским совершенно свободно, так и затараторил:

– Мы жители северной страны, Россией именуемой. Прибыли сюда с намерениями дружественными, заканчивая наше долгое кругосветное путешествие, совершенное по приказу нашего императора, его величества царя всея России Александра І. Корабль наш «Юнона» представляет часть оной экспедиции. Им командуют старшие лейтенанты флота его величества Николай Хвостов и здесь стоящий Габриэль Давыдов. На борту нашего корабля находится его высокопревосходительство господин… – Лангсдорф запнулся, не зная, как передать «действительный камергер», но сейчас же нашелся, – «канцеляриус максимус» Николай де Резанов, чрезвычайный полномочный посол его императорского величества в Японию, верховный начальник кругосветной экспедиции и наместник государя императора в Русской Америке. Его высокопревосходительство намеревалось проследовать прямо в Монтерей, чтобы выразить дружественные чувства его превосходительству господину губернатору сей провинции. Но противные ветры и недостаток провизии заставили нас зайти сюда. Я и лейтенант Габриэль Давыдов имеем честь быть делегатами его высокопревосходительства, уполномоченные им приветствовать вас от его имени. Я – доктор Георг-Генрих фон Лангсдорф, удостоенный ученой степени медицинским факультетом Геттингенского университета, корреспондент императорской Санкт-Петербургской академии наук и лейб-медик его высокопревосходительства Николая де Резанова.

Монах склонился в низком поклоне и передал содержание сказанного доктором начальнику отряда, выслушал его ответ и обратился к доктору.

– Это, – показал он рукою на начальника, – подпоручик местного гарнизона Людовик де Аргвельо, временно командующий крепостью, комендантом коей состоит его отец, дон Хозе де Аргвельо, сейчас находящийся во временной отлучке в Монтерее.

Последовали новые поклоны. В заключение, молодой подпоручик представил делегатам монаха:

– Это – падре Роман Абелья, приор нашей миссии св. Франциска, проведший у нас эту ночь.

После новых поклонов молодой Аргвельо передал монаху свой ответ на речь доктора. Тот перевел:

– Имя вашего высокого начальника знакомо и сему молодому коменданту здешнего президио[1] и отцу его. Года два назад, а, пожалуй, и поболее, наш преславный (illustrissimus) губернатор дон Хозе Аррильяга был поставлен в известность испанским правительством, что в 1803 году корабли «Надежда» и «Нева» имели отбыть под командой капитанов Крузенштерна и Лисянского в кругосветную научную экспедицию под главным начальством преславного сеньора де Резанова. Предполагалось, что экспедиция сия зайдет в несколько портов обширных владений его христианнейшего величества короля Испании, все вице-рои и губернаторы коих получили повеление принять высокого путешественника со всей подобающей его сану честью, оказывая ему всякую помощь и гостеприимство. В виду сего, наш молодой комендант несколько удивлен, что его высокопревосходительство изволило прибыть к нам со столь великим опозданием, на столь незначительном корабле и вообще э-э… в обстановке, мало соответствующей высокому сану чрезвычайного посла великого императора всероссийского.

Не задумываясь, Лангсдорф ответил бойко:

– Удивление такое вполне понятно, мой отец. Но дело объясняется весьма просто. По окончании экспедиции «канцеляриус максимус» де Резанов отослал оба свои корабля с обширным собранием научных коллекций в Санкт-Петербург, а сам пересел на сей купленный им по случаю небольшой корабль, каковой он признал вполне удобным для совершения короткого путешествия в Русскую Америку с заходом сюда. Обратный же путь в Санкт-Петербург «канцеляриус максимус» намерен совершить сухим путем через Сибирь.

Дело, действительно, выходило очень просто. Таким образом, приказ мадридского правительства об оказании всякого удовольствия высокому русскому путешественнику, видимо, сохранял силу и, следовательно, его оставалось исполнить.

Получив объяснение, юный командир крепости вздохнул с облегчением и сейчас же с удовольствием сбросил с своего лица принужденное официальное выражение. Улыбаясь, он сказал несколько слов монаху. Тот что-то ответил ему и затем перевел:

– Синьор Люис Аргвельо приветствует в лице вашем высокого посла с прибытием в наш далекий край. От имени отца он просит его, а также вас, синьоры, оказать честь посетить его скромный дом, дабы он мог оказать вам должное гостеприимство.

Все четверо обменялись новыми поклонами, и делегаты поспешили вернуться на судно к нетерпеливо дожидавшемуся их Резанову. Тот, наблюдая за сценой свидания в подзорную трубу, понял, что дело, видимо, идет на лад и на всякий случай приготовился к съезду на берег, надев малый камергерский мундир, с раннего утра разглаженный Иваном. Лангсдорф с восторгом передал об успехе возложенного на него дипломатического поручения.

– А скажите, – спросил Резанов, – сей молодой комендант выразил желание видеть мои бумаги?

– Нет, хох экселленц, о бумагах, собственно, разговора не было, – ответил Лангсдорф. Речь видимо идет не об официальном приеме, а нас просто хотят накормить завтраком, что, смею думать, совсем не плохо после нашей длительной диеты.

– Надеюсь, молодой человек отдает себе отчет в своих действиях, – подумал вслух Резанов. – А то, коли губернатор не пожелает нас принять, положение выйдет не из приятных и для нас, и для молодого хозяина крепости. Ну, да ладно. Едем завтракать.

Лангсдорф с Давыдовым не заставили себя просить. Они еще ничего не ели, как встали, только пустого чаю выпили. Да по-настоящему и есть то было нечего. Картина выхода Резанова со свитой на берег была эффектна. Хотя ему уже шел сорок второй год, но красивое лицо, похудевшее после болезни и волнений последнего года, выглядело моложаво. Малый камергерский мундир с пятью рядами золотых галунов, с очень высоким красным воротником, с красной же лентой через плечо, со звездой справа и с большим белым мальтийским крестом на синей ленточке посреди груди, красиво сидел на его высокой фигуре, и белые лосины ловко обхватывали его стройные ноги в высоких лакированных сапогах.

Приложив руку к треуголке, Резанов постоял несколько мгновений, сверху вниз глядя своими всегда несколько прищуренными глазами на малорослых испанцев, замерших в салюте. Потом шагнув вперед, он протянул руку молодому Аргвельо и, довольно правильно выговаривая слова по-испански, сказал:

– Я польщен этой встречей, амиго мио, и рад случаю познакомиться с сыном доблестного коменданта президио св. Франциска.

И, приветливо улыбнувшись, он крепко пожал руку молодому офицеру и монаху и дружеским жестом раскланялся с остальными офицерами кавалькады.

Вспоминая эту первую встречу с Резановым, Люис Аргвельо всю жизнь говорил, что он никогда не встречал человека, который так полно отвечал бы понятию настоящего сеньора, как этот русский камергер, так неожиданно ступивший на пустынный берег Калифорнии.

– Я не нахожу слов выразить вам, синьор обер-камергер, как я польщен знакомством с вами, – ответил Люис Аргвельо.

Затем, подойдя к одной из трех только что приведенных вскачь богато оседланных лошадей, Люис, придерживая в знак почета широкое серебряное мексиканское стремя, пригласил:

– Прошу вас, синьор.

Вспомнив годы офицерства, когда он считался хорошим наездником, Резанов ловко вскочил в седло и умело осадил горячую лошадь, пытавшуюся взвиться на дыбы, вызвав шепот одобрения со стороны заправских испанских кавалеристов. Давыдов справился со своей задачей довольно удачно. Доктор же едва не обнял шеи своей лошади, еле вскарабкавшись на нее, но в виду его штатского положения и ученого звания, это ему легко простилось.

По дороге в форт, Резанов, владея довольно свободно испанским языком, удовлетворил в общих словах любопытство молодого Аргвельо о своем путешествии и стал расспрашивать его о местном житье-бытье. Славный юноша легко разговорился с словоохотливостью и откровенностью, свойственными его возрасту.

– Давно ли вы тут живете, дон Аргвельо? – спросил Резанов.

– Да всю мою жизнь, синьор. Вон там в крепости я и родился.

– Места тут как будто бы не очень веселые для молодого человека?

– О, но ведь мы живем тут далеко не безвыездно! И о нашей Калифорнии нельзя судить по здешней местности. Тут только преддверие к нашему раю. Если вы поедете в Монтерей, вам представится случай оценить великолепие нашего юга. Но я лично не поклонник южной роскоши. Меня тянет больше на восток. Видите, там, на горизонте, эту линию высоких гор? За ними лежит страна цветущих долин, необозримые пространства плодороднейшей пахотной земли, вековые леса, красивые широкие реки, – целое царство, пока никем не завоеванное. Там мы создадим вторую испанскую империю, чтобы вознаградить Испанию за утрату многих колониальных земель, если мадридское правительство пришлет нам достаточно колонистов. Но надеяться на это довольно трудно. – Почему так?

– Да видите ли, Мадрид этим не интересуется. Далеко сюда. Все, что здесь интересует правительство его Христианнейшего величества короля нашего Карла IV, это распространение христианства среди индейцев и содержание францисканских миссий для этой цели, на что правительство тратит огромные деньги. Охранять такие миссии, разбросанные по обеим Калифорниям, составляет прямую задачу нескольких президио, как наше.

– Не одна же у вас эта задача?

– Но она главная – смотреть, чтобы нашим падре жилось безопасно и привольно. Правда, падре Абелья?

Суровое лицо тощего монаха, ехавшего по другую сторону Резанова, озарилось светлой улыбкой.

– Верно, верно. Под их защитой мы живем, как птицы небесные.

Резанов принял это сообщение к сведению и перевел разговор на прежнюю тему.

– Что же, бывали вы там, за теми далекими горами на востоке?

Словоохотливый молодой офицер, окончательно уже подавший под власть очарования своего блестящего гостя, рад был случаю удовлетворить его любопытство и выложить залпом все о своей стране и семье, забывая свое положение временного коменданта крепости.

– О, да, конечно, синьор камареро! Туда, на восток, я не раз ездил охотиться. Милях в сорока отсюда, у отца моего огромное ранчо или вернее гациенда. Тут, в президио, наше комендантское жилье просто лачуга в сравнении с тамошним комфортабельным домом. Несколько раз в год наша семья переселяется туда всем скопом. Сестра моя, старшая из живущих с нами, большая насмешница, называет такие переезды великими переселениями народов. Действительно, это бывает целым событием. Суетни, шума, смеха сколько! Семья то у нас, видите ли, очень уж большая – пятнадцать человек с родителями. Ну, там, на ранчо, у нас раздолье, чудные охоты на медведей, диких коз, не считая всякой болотной мелочи. Вот как-нибудь давайте катнем туда, синьор камареро. Вы, ведь, конечно, отличный охотник? В вашей необъятной стране охоты наверно еще почище наших! Губернатор, я думаю, разрешит. Он только строг по виду, но в душе добряк. А в случае заартачится, мы на него Кончу напустим.

– Кончу?

– Да, сестру мою. Полное имя ее Мария де ля Концепцион, ну, а сокращенно – Конча. Знаете, она у нас замечательная. Хоть нет ей полных шестнадцати лет, но она уже фаворита Калифорнии, первая красавица и всеобщая любимица. У ног ее вся молодежь лежит и здешняя, и столичная из Монтерея. А уж такая образованная любого нашего мужчину за пояс заткнет.

– В кого ж она у вас такая?

– Я думаю, в весь наш род по материнской линии. Папа то у нас, видите ли, не дворянского рода, из мексиканских драгун он выслужился. Поэтому он и губернатором быть не может, хотя все права на губернаторство имеет, кроме дворянства. За то мама у нас аристократка самой чистой крови из знаменитого рода Морага. И Конча – вся Морага. Поэтому жизнь в нашем глухом краю совсем не по ней. Ей бы при мадридском дворе блистать.

Резанов слушал со вниманием, наматывая на ус полезные сведения.

– Где же ваша сестра получила образование?

– Дома, конечно. Где ж тут больше? Сначала сам папа кой-чему учил, ну, там истории, географии, священным предметам в особенности – он в них большой знаток. Но, главное, она сама себя образовала чтением. Страшно много читает. Я думаю, все синьоры и синьориты Калифорнии вместе взятые столько не прочли, сколько она в свои не полные шестнадцать лет.

– Где же она достает столько книг в этой глуши?

– Кое-что отец получает раз в год из города Мексико– разные путешествия, исторические книги, жизнеописания. А пока к нам иностранные корабли допускались, Конча скупала у шкиперов все, что могла достать, включая романы.

– Я слыхал, в Испании насчет светских книг очень строго?

– У нас тут, на окраине, полегче со всякими строгостями, но, конечно, все-таки строго. Наши падре сколько раз пытались протестовать против такой страсти Кончи к светскому чтению, да разве с ней кто-нибудь может сладить! Сам губернатор – он крестный отец ее – с ней не сладит, всегда на своем настоит. «Какой, говорит, я губернатор? Она у вас губернатор в юбке».

– Раз ваша сестра такая красавица и умница, у нее вероятно отбоя от женихов нет? – заметил Резанов.

– Сколько уже сваталось! – махнул Люис рукой. – Есть очень состоятельные среди наших ранчерос – землевладельцев. Она всем отказывает. Ждет чего-то необыкновенного. Но вот, однако, мы и приехали.

Крепость была обнесена высокой толстой стеной из «адоба» – кирпичей, сделанных с примесью соломы и высушенных на солнце. По сторонам ворот стояли пушки. Вокруг квадратного крепостного двора футов в триста в длину и ширину стояли казармы, офицерские помещения, каплица и в центре дом коменданта с флигелями по бокам. Все эти приземистые здания были тоже из адоба, побеленного и ярко сверкавшего на солнце, и густо заросли по стенам и даже по крышам вьющимися кастильскими розами, ароматом которых был полон двор.

Когда Резанов проезжал через двор, десятки голов высунулись из окон и из-за сплошных стен роз послышались сдержанные восклицания.

– Гарнизон очень взволнован вашим приездом, – заметил по этому поводу молодой комендант. – Еще бы! Это такое громадное событие в нашей тихой жизни, которое, несомненно, войдет в историю нашего края. И я, право, так смущен, что на мою долю выпала честь принять вас. По правде сказать, я же совсем не знаю, как бы это надо сделать. И мне, признаться, от Кончи, уже влетело. Надо было, говорит, выстроить весь гарнизон в парадных мундирах с трубами и барабанами. Да я, знаете, без папы не посмел. Уж вы не сердитесь, если что не так!

– Помилуйте! – рассмеялся Резанов. – Смею вас уверить, я очарован вашим вниманием.

Люису еще попало от Кончи за то, что он не дал достаточно времени дамам приодеться и приготовить все к встрече важного гостя. Как же можно! Страшно подумать: посол русского императора точно с неба свалился, все только что встали, даже помыться не успели толком, а тут – и столовое белье новое достать, и фамильное серебро Морагов, и на стол накрыть – индианки, дуры горничные, ведь ничего сами не могут! – а Люис даже часу времени на все не дал! Комендант тоже!

Зная все это, молодой хозяин дома извинился пред гостями, введя их в зал, что дамы заставят себя немного подождать, а сам с смущенным видом шмыгнул в соседнюю столовую, откуда доносился звон посуды.