Парадный покой в комендантском доме представлял типичную длинную испанскую залу тех времен: пол из грубо отесанных толстых досок, застланный матами из пеньки; изображения святых по грубо оштукатуренным стенам с статуэткой Богородицы в нише; тяжеловесная мебель из красного дерева с скользкими кожаными сидениями на конском волосе; такие же подушки на низких подоконниках в глубоких оконных нишах толстых стен и вечная прохлада, благодаря толщине их, как бы жарко не было снаружи. Дверь в столовую распахнулась и все наличные члены комендантской семьи вошли во главе с хозяйкой дома, донной Игнацией. Это была не молодая уже и сырая дама с несколько заспанным или рассеянным выражением лица. Родив и выкормив пятнадцать человек детей, из которых в живых было тринадцать, она с пожилыми годами расплылась, но лицо, с тонким орлиным носом и удивительной белизны кожей, все еще сохраняло признаки родовой красоты. За донной Игнацией шли старшая из трех наличных дочерей, Мария де ля Концепчион, и ее крошечные сестренки, Паула и Гертруда. За сестрами следовали четыре брата: старшие за Люисом Джервазио, сержант гарнизона, и пятнадцатилетний Сантьяго, кадет там же, и два мальчугана Франциско и Торибно.

Сказав любезную фразу о чести видеть в своем доме столь знатных путешественников, донна Игнация удалилась хлопотать о завтраке. Люис спросил Резанова, как велика команда «Юноны», и вышел распорядиться об отправке провианта. Конча осталась занимать Резанова на правах хозяйки.

Хотя Резанов и был предупрежден Люксом насчет внешности Кончи, она все же поразила его. Несмотря на то, что ей было неполных шестнадцать лет, это была уже вполне сложившаяся красавица с типичным романо-испанским профилем материнского рода Морага, прекрасным овалом лица, покатыми плечами и темными глазами, горевшими сильным огнем жизни из-под длинных загнутых на концах ресниц. Синевой тронутые белки этих выразительных глаз говорили о большом здоровьи. Волосы были тоже черные. Резко очерченный контур ноздрей и характерный склад рта с еще немного по-детски пухлыми губами, выказывавшие сильный темперамент, грациозная осанка и чудесные ножки с крутым подъемом довершали внешность «фавориты» Калифорнии, – ее общепризнанной королевы красоты и изящества.

Грациозным, как все в ней, движением Конча указала Резанову на диван в дальнем от входной двери конце зала. Лангсдорф с падре Абельей и Давыдовым остались в противоположном конце. Возле них расположились Джервазио и Сантьяго. Девочки с мальчиками ушли вслед за матерью.

У Резанова была привычка легкой шутки в обращении с дамами. К шутливой форме прибег он и теперь.

– Со слов вашего брата я знал о ваших необыкновенных совершенствах, – начал он, садясь и призывая на помощь весь свой запас испанских слов. – Действительность превосходит всякие ожидания.

Она ответила без жеманства.

– Благодарю вас, синьор камареро. Комплименты местных кавалеров стали делом привычным. Но что я могла привлечь внимание даже такого человека, как вы, скромной провинциалке необычайно лестно. Однако, перейдем к более интересным темам. За вами большой долг.

– Вот как! Не успел приехать и уже в долгу! Как это могло случиться?

– Очень просто. Мы ждем вас больше двух лет. Вы можете себе представить, как разгорелось любопытство любознательной скромной провинциалки за это время. Вам нужно скорее его удовлетворить и рассказать нам все о вашем замечательном путешествии, о вашей великой стране, о блестящем русском дворе, о странах, в которых вы побывали, кружась вокруг земного шара, включая… Японию, – добавила она скороговоркой, и черные бабочки ее ресниц порхнули вниз, прикрыв лукаво засмеявшиеся глаза, – и о действительных причинах, приведших вас сюда.

Усмехаясь, он покачал головой сверху вниз.

– Однако, вы, действительно, очень… любознательны, сеньорита де Аргвельо.

– Вы хотите сказать – любопытна. Да, я любопытна. Вы не можете себе представить, как, живя в этой глуши, хочется побольше знать, что представляет мир Божий. Правда, я не мало читаю о нем, но я ненасытна. И книги не то, что рассказ очевидца. Да, любопытство один из главных моих пороков. Второй – откровенность с точки зрения светских приличий. Но у меня не одни пороки. К числу моих достоинств относится мое уменье быть хорошим другом. Однако, с откровенностью и дружбой я никогда не навязываюсь, если что-то подсказывает мне, что этого делать не надо.

– Это доброе «что-то» молчит сегодня?

– Оно говорит, что… я должна помочь вам в ваших первых шагах здесь.

– Почему такая охота, смею спросить?

– Скажем, ну, просто от скуки. Потом под влиянием простого доброжелательства. Если вы приехали с добрыми целями, я вам помогу их осуществить. Не зная местных условий, вы можете ошибиться с первых же шагов и уехать отсюда с теми же результатами, с какими уехали из… Японии. Не отказывайтесь. Вы не знаете, какого сильного сообщника вы приобретаете в моем лице. Я сильна, хитра, когда нужно. А хитрость сила женщины. Не только папа, но и губернатор Аррильяга и наши падре, а с ними надо очень считаться, – воск в моих руках.

– Кого-то здесь зовут «губернатором в юбке»?

– Вам это уже Люис успел насплетничать? Хорош комендант, сразу все секреты выдает. Противный мальчишка! Так как же: угодно синьору камареро заключить договор дружбы со скромной провинциалкой?

– Угодно. Определенно.

– Значит, после утреннего шоколада, который синьор камареро, конечно, не откажется пить с нами каждый день, мы заберемся в укромный уголок там, на веранде, за трельяжем роз, и очень серьезно приступим к нашим «испанским урокам», как мы будем их называть.

– А как отнесутся к таким «урокам» наедине в укромном уголке ваши духовные отцы? Они ведь очень строги. – спросил Резанов.

А это вы сейчас увидите и услышите! – с задором ответила Конча.

И очаровательно улыбнувшись в сторону насупившегося падре Абелья, с тревогой следившего за слишком оживленной беседой своей духовной дочери с только что прибывшим блестящим русским камергером, она кивком подозвала его к себе.

Суровое лицо монаха сразу же расплылось в добродушной улыбке. Все шире улыбаясь, он прервал свою научную беседу с доктором Лангсдорфом и направился к ней. – О чем это, милая шалунья, вы так горячо беседуете с синьором камареро? – спросил он, подходя к Конче.

Она ответила с скромной улыбкой:

– Синьор камареро очень интересуется испанским языком. Грамматически он знает его хорошо, но его разговорный язык нуждается в поправках. Я обещала поруководить им, чтобы он не усвоил дурных привычек.

– Отличная мысль, дитя мое, одобрил падре Абелья. – И хоть синьор камареро прекрасно владеет нашим языком для иностранца, но под вашим руководством он несомненно сделает еще большие практические успехи.

– О, несомненно, ми падре, – скромно опустила она глаза, дожидаясь пока монах вернется к прерванной беседе с доктором.

– Итак, заключила она затем, – договор дружбы между скромной провинциалкой и высоким представителем русской державы заключен и скреплен молчаливым согласием ее духовного отца.

Резанов встал, склонился в безмолвном поклоне пред своей нежданно обретенной юной союзницей, совершенно необычайной по развитию и красоте, какую он никак не ожидал встретить в глухом форте св. Франциска, и повернулся в сторону входившей матери ее.

Дона Игнация пришла просить гостей к завтраку. Стол, сверкавший белоснежной скатертью и массивным серебром с гербами рода Морага, был уставлен всякими аппетитными чудесами, включая большой окорок ветчины своего изделия, при виде которого у голодного Давыдова так и потекли слюнки.

– У бра-ат, – только и сказал он, обращаясь к своему соседу Лангсдорфу, а больше к самому себе, и принялся уплетать за обе щеки.

После завтрака Резанов взял Люиса под руку и отвел его в сторону.

– Я несказанно благодарен за гостеприимство, оказанное мне вашей семьей, которая положительно очаровала меня, – сказал он. – Но дела делами. Вы еще не видали моих бумаг. Вам необходимо их посмотреть.

– О чем говорить, синьор камареро! – запротестовал было молодой комендант. – Я же вам вполне верю.

– Не в этом дело. Вам их нужно видеть формальности ради, чтобы упомянуть о них в рапортах ваших в Монтерей. Позвольте, я привезу их вам после обеда.

– Нет уж, раз так, разрешите я отдам вам визит и кстати взгляну на ваши документы.

Условились, что Люис с Джервазио и Сантьяго приедут на «Юнону» во второй части дня ближе к вечеру.

После этого, рассыпаясь в благодарностях за себя и своих кавалеров, Резанов уехал, обещав быть на следующее утро, чтобы после утреннего шоколада заняться испанским языком, а после поехать с визитом в миссию, на чем настояла Конча.

По возвращении на судно, Давыдов похвастался Хвостову:

– У, брат, и жисть тут! Еда пышная, на серебре, вино свое, хоть и бурдо, а женщины! Комендантская дочка такая ягодка, каких мы с тобой еще и не видали! И бойкая же! Так и завертела нашего камергера, даром что тихоня он. Вот полюбуешься завтра. Мы все приглашены.

Лангсдорф, придя к себе в каюту, в свою очередь занотатил впечатление, произведенное на него Кончей. Запись ученого орнитолога аккуратно перечисляла все достоинства юной красавицы:

«Она примечательна своей бойкостью и живостью, своими сверкающими глазами, внушающими любовь, своими отличными зубами и прекрасными чертами лица, стройностью своей фигуры и тысячью других прелестей, включая безыскусственность и естественность обращения. Красавицы ее типа встречаются только в Италии, Португалии и Испании»

И, подумав, аккуратный немец для точности добавил:

«И то редко».

Пока он обогащал этими данными свою записную книжку, по судну пронесся аромат, давно не ласкавший обоняния его обитателей. В камбузе – кухне – готовился обед из продуктов, в изобилии присланных молодым Аргвельо вместе с бочонком легкого калифорнийского вина, – больше известным Хвостову, под именем «бурдо»: груда жареного мяса и такая же груда всякой зелени и овощей – молодой капусты, моркови, репы.

«Браво, браво!» – подумал доктор. «Наши цинготные сразу поправятся».

И под этим впечатлением он еще добавил в свою книжку: «Все-таки надо отдать справедливость обер-камергеру фон Резанову, что при всех своих недостатках он все же отличается большими административными способностями. И не все человеческое ему чуждо. Можно было бы подумать, что он уже сразу влюбился в эту молодую испанскую красавицу. Однако, в виду присущей этому холодному человеку осмотрительности, осторожнее будет допустить, что он просто возымел на нее какие-то дипломатические виды».

Команда, сразу повеселевшая при одном известии, что их ждет обильный обед с вином и мясом, дружно принялась скоблить и мыть сильно в этом нуждавшуюся «Юнону», чтобы привести ее в приличный вид к предстоявшему визиту испанцев. После обеда людям дали соснуть, а затем, отобрав наименее тронутых цингой, Хвостов с Давыдовым принялись школить их по-военному, чтобы выставить их виде почетного караула при входе молодого коменданта форта на борт судна.

Люис с Джервазио и Сантьяго приехали в полной парадной форме, приняли выбежавший честь-честью почетный караул, познакомились с Хвостовым и Д'Вольфом и прошли в каюту Резанова. Там он предъявил Люису подлинные рескрипты и указы Александра с государственными гербами и печатями, засвидетельствованные с них переводы на испанский, также открытый лист маркиза де-ля-Каза-Кагигаль и другие документы. Все это произвело на молодого коменданта очень большое впечатление. В заключение деловой части свидания Резанов передал Люису заготовленные им письма на имя его отца и губернатора, которые Люис пообещал отправить с нарочным в тот же вечер в Монтерей.

Покончив с делами, Резанов повел гостей смотреть судно, к этому времени уже сверкавшее чистотой. Особенно кормовая часть с каютами командного состава очень понравилась им. Все же Люис ужаснулся, как можно провести на такой скорлупке несколько лет, лишившись всякой связи с родиной и семьей. Кстати, он осведомился о семейном положении Резанова. Тот рассказал, как обстояло дело, упомянув в нескольких словах историю своей женитьбы и какое отношение она имела к теперешнему его путешествию.

Когда вернулись в каюту Резанова, гостей угостили пуншем «по-геттингенски», сухими русскими сластями и турецкими папиросами из японских запасов. Прислуживал Иван, надевший свой питерский фрак и белые перчатки и выглядевший торжественно. За пуншем и папиросами просидели дотемна. Прощаясь с гостями, Резанов поднес им великолепные подарки из тех же японских запасов: дорогое охотничье ружье Люису и пистолеты с серебряной насечкой братьям его, и это привело молодых людей в полный восторг. Съезжая с судна, Люис сокрушался, что в силу глупой политики он лишен возможности оказать своему новому русскому другу полное гостеприимство, пригласив его переехать в комендантский дом, что бы он не преминул сделать при других обстоятельствах.

Лишь только братья соскочили с своих лошадей, приехав в крепость, из звездной темноты ночи выплыла Конча, дожидавшаяся их с нетерпением на крепостном дворе. Она позвала Сантьяго, который был ее закадычным другом, пройтись.

Вышли за ворота и присели на лафет одной из стоявших тут пушек – любимое место их ночных разговоров.

– Ну, рассказывай, – сейчас же приказала Конча.

– Ах, Конча, – захлебываясь, начал мальчик, – ты не можешь себе представить, какой он милый!

Восторженность его показалась ей немного подозрительной. Она нагнулась к нему.

– Негодяй! От тебя, как из винной бочки, пахнет! И ты курил?

– Ну, как же иначе? Со мной, как с равным обращались. И знаешь, какие папиросы? Из настоящего турецкого табаку вот с такими длинными мундштуками, сделанные по заказу русского императора для японского! Можешь себе представить! Ах, какой он славный! Такой важный и в то же время такой обходительный! И, знаешь, он должно быть очень богат. Он сам купил этот корабль, доктора с собой возит, даже лакея. Важный такой, в белых перчатках. И американский шкипер Д'Вольф у него простым младшим офицером служит. Ну, конечно, он может позволить себе все, что хочет, так как к нему очевидно перешли миллионы тестя, этого знаменитого сибирского богача и мореплавателя Шелихова, о котором…

– Так он женат? – воскликнула Конча.

– Был и недолго. Жена умерла. Сколько он нам рассказывал – о путешествии, о Санкт-Петербурге, о блестящем дворе русского императора. Он сам лично трех монархов знал: двух императоров и великую императрицу Екатерину, про которую ты мне читала. Можешь себе представить! Вот жизнь!

Восторженный мальчик заразил волнением свою сестру. Грудь ее дышала порывисто. Она схватила его за руку.

– Сантьяго, клянись!

Это случалось у них нередко, когда нужно было поделиться задушевной тайной.

Привычным жестом мальчик сейчас же вскинул правую руку и произнес обычную формулу:

– Клянусь вечным моим спасением!

– Сантьяго милый, слушай! Я самая красивая девушка в Калифорнии, может быть во всей Испании. Может быть.

– Может быть? От тебя все без ума. Ты исключительная.

– И мне-то жить тут, в этой глуши, не видя света! Стать женой богатого ранчьеро и говорить всю жизнь только об его коровах и быках! Или женой заурядного офицера, которая не может позволить себе лишнего платья в год! Примириться с заурядной судьбой обыкновенной девушки? Ни за что, ни за что!

– Но ты полу дворянка, у тебя нет большого приданого…

– У меня есть красота. Она сильнее всего на свете. Я читала, я тебе рассказывала: женская красота движет историей. Я всегда мечтала – вырваться отсюда, ухватиться за ту, другую жизнь, только бы мне случай наконец, пришел. Сантьяго, я буду женой Резанова… Ночь, как все весенние ночи на заливе Сан-Франциско, была дивно хороша. Играя крупными звездами в синей глубине, залив тихо плескался у берегов. Команда, наевшись досыта за обедом и ужином, крепко спала, забыв цингу и голод. Только двое вахтенных промышленников клевали носами, дивясь на начальника, без устали мерившего палубу вместо того, чтобы сладко спать. Д'Вольф коротал свою офицерскую вахту в штурманской рубке за чтением старых американских журналов. Резанов перебирал в уме минувший день, начавшийся так неожиданно удачно. С семьей коменданта дружба завязалась прочно. Всего удивительнее эта молодая красавица, так неожиданно предложившая ему свою помощь. Почему? Может быть, и в самом деле от скуки, чтобы развлечься от безделья, найти применение могуществу своего очарования? Возможно, да и не все ли равно, почему! Как бы то ни было, в ней чувствуется искренность. По-видимому, довериться ей можно. Он это сделает – помощь ловкой женщины в политике великое дело. Он завтра же подкупит ее еще больше своей искренностью, откровенно расскажет свое положение и будет действовать соответственно ее советам. А монахов, от которых вероятно и тут многое зависело, как в Испании вообще, он завтра же задобрит щедрыми подарками. Так дело и устроится.

Он подошел к штурманской рубке.

– Мистер Д'Вольф, будьте добры, скажите там после, чтоб судовой комиссар Панаев пораньше утром принес образчики мануфактуры, какая у нас есть на складе, да реестр японских подарков.

– Хорошо, сэр.

– Значит, завтра часов в восемь с половиной мы все едем на брекфест в комендантский дом. Спокойной ночи.

– Вери гуд, сэр. Гуд найт, сэр.