Сквозь сетку мелкого дождя Резанов с любопытством разглядывал унылую картину: сотни три байдарок, вытянутых на отлогий берег, дальше за ними на возвышенности бревенчатые стены блокгауза форта с пушками, повернутыми жерлами в сторону темного леса, и часовыми, шагающими вдоль крепостного вала. На рейде стояло три судна: красивая «Нева», которую так странно показалось опять встретить в этой глуши, маленький корабль компании «Елизавета» и какая-то стройная, крепко сбитая шхуна, под кормой которой Резанов в подзорную трубу разобрал название и место постройки судна: «Юнона» из Бристоля, штат Род Айленд. Таков в общей совокупности был вид на Ново-Архангельск, куда Резанов пришел 26 августа 1805 года.

Грохнули салюты пушек, подхваченные многоголосым эхом. И поселок высыпал на берег встретить почетного гостя во главе с Барановым. Вопреки описаниям, «король Аляски» оказался коренастым человеком невысокого роста с черной бородой и в черном же парике, который он имел странную привычку подвязывать цветным носовым платком, выходя наружу. Заросшее волосами характерное лицо в общем напоминало обезьянье. Он заметно хромал – следствие жестокой подагры, и пальцы на руках в силу той же причины были сведены.

Подходя к Резанову, Баранов вскинул обе руки, приветствуя его.

– Добро пожаловать в наши глухие палестины, ваше высокопревосходительство. Заждался вас. От души рад дорогому гостю.

И в этих простых словах и крепком пожатии кулачка Баранова Резанову почувствовалась прямота и искренность.

– Я уж знаком с вами по многим рассказам, Александр Александрович, – сказал Резанов. – От Петропавловска чрез всю Русскую Америку только имя ваше и слышишь.

– Болтают обо мне не мало, – улыбнулся Баранов, отчего лицо его еще больше получило сходство с обезьяньим. – Милости прошу в мои палаты.

Палаты короля Аляски оказались тесной избой с протекающей крышей, не лучше, если не хуже всех других изб в поселке, в которых жили рядовые промышленники. Баранов был полупьян. Это было его обычное состояние, нисколько не отражавшееся на его речи и движениях. И в «палатах» на почетном месте посреди стола стояла дежурная бутыль водки, поставлявшейся на Аляску из Сибири компанией. Присев к столу, Баранов привычным точным движением плеснул себе из бутыли в стакан вровень с краями, не пролив ни капли.

– Не прикажете ли, ваше высокопревосходительство, погреться с дорожки? – предложил он гостю.

– Спасибо, я этим делом не очень балуюсь.

– Станете баловаться, батюшка, коли подольше с нами поживете. Тут без этого нельзя.

И когда затем Баранов повел Резанова смотреть поселок, и Резанов увидал бедное жилье промышленников и почти пустые провиантские магазины, он подумал, что прожив тут зиму, чего доброго, действительно, от тоски запьешь.

Обходя поселок, салотопленный и канатный заводы, уже построенные Барановым, и рассказывая о своем путешествии и о посещении Кадьяка, Резанов мельком упомянул о «музеуме», основанном им там.

– Да что вы! – даже остановился Баранов, хлопнув себя по бедрам. – Музей с Иван Ивановичем на Кадьяке открыли? Вот это мне в голову никак не пришло бы. Только, ваше высокопревосходительство, умственность умственностью, дело хорошее, а все б вы еще лучше сделали, кабы нам чего-нибудь и понасущнее привезли. А то чем, позвольте спросить, кормить я вас буду?

– Ну как-нибудь.

– Как-нибудем сыты не будете. А морская собачка, как мы акулу величаем, вряд ли вашему высокопревосходительному желудку по нраву придется. Разве, говорю, пить начнете. Водка она чудесно всякий пищий вкус отбивает. С нею собачку лучшим манером лопаешь.

Резанову отвели избу не многим лучше других. Иван уже успел перенести туда вещи понужнее. Когда Резанов с Барановым вошли, он стоял посреди большой комнаты с рукой, застывшей у затылка, и глубокомысленно глядел, как сквозь крышу сильно капала вода. Поза была характерная.

Баранов ухмыльнулся.

– Что, брат, течет?

– Течет, сударь.

– Такая уж у нее дурная привычка, – утешил Баранов. – Ну, не горюй. Я тебе сейчас плотника пришлю, вы ее с ним вмиг почините. А завтра она опять потечет. У нас тут, друг, весело, не то, что в твоей столице. Театров и подобных тонких развлечений, извини, нет, за то натуральных сколько пожелаешь.

Баранов своим юмором и естественной непринужденностью начинал нравиться Резанову.

– Если нам не смеяться, – говорил он, – пришлось бы сплошь реветь. А это последнее дело: мысли загрызут.

Пока Иван, сняв с большим неодобрением свой питерский пиджак, полез с плотником на крышу, Резанов поехал на «Неву» повидаться с Лисянским и посмотреть груз мехов почти на полмиллиона рублей, которые Баранов просил Лисянского свезти в Кантон. Еще не зная о посылке миссии графа Головкина, Баранов, пользуясь случаем, еще раз хотел попытаться завязать непосредственные сношения с Кантоном.

Щемило на душе у Резанова, когда он возвращался с «Невы», думая о Петербурге, куда Лисянский уходил на днях. Вспомнил могилу Ани, вспомнил, что осталось от нее – сирот. Дети все ж дети. Вспомнил удобства столичной жизни, кабинет любимый в собственном доме. И перспектива провести зиму в глуши Ново-Архангельска на конце света показалась вдруг куда как мало заманчивой.

Но ко времени возвращения его с «Невы», крыша в избе была починена, изба чисто прибрана, бумаги и письменные принадлежности аккуратно разложены на большом гладко выструганном, пахнувшем смолкой еловом столе, печь жарко топилась, весело потрескивая и прогоняя дождевую сырость, и Резанов решил, что он сможет прожить тут зиму вполне сносно, коротая свободное время за новой большой работой: закончив русско-японский словарь, он теперь решил приняться за алеуто-русский, довольно основательно усвоив алеутский во время перехода из Петропавловска.

Пришел Иван. Сквозь обычную хмурость чувствовалось – чем-то доволен.

– Индейка там пришла, – доложил он.

– Кто? – удивился Резанов.

– Ну, девка индейская. Господин Баранов прислал для бабьей услуги.

– Что ж, годится?

Иван покрутил головой.

– Ништо. В полной плепорции, хоть краснорожая.

Резанов с удивлением было глянул искоса на всегда корректного камердинера. Понял: в Питере он, говорили, насчет бабьего сословия был слаб, много месяцев провел в путешествии на холостом положении, теперь увидал бабу…

– Дурак. Я говорю – стряпать что ли годится?

– Болбочет – на все годится.

– Ну, оставь. Посмотришь. Пригодится, – скажешь. Положим жалованье, сколько думаешь. Нет, так отпустишь.

И Резанов тут же забыл об «индейке».

Устроившись и войдя в новую колею, он через несколько дней пошел вечером к Баранову. Перед тем стояла обычная бутыль. В печи посвистывал медный чайник, и Баранов все подливал себе в стакан то водки, то кипятку.

Резанов пришел поговорить о делах. Баранов это понял.

– Чай короб жалоб на меня привезли, ваше высокопревосходительство? – сказал он. – Говорить, так говорить по душам. Смерть не люблю лукавить.

– Давайте по душам говорить, Александр Александрович. Сам лукавить не охотник. – Все, кому не лень, вам на меня жаловались: промышленники, монахи, офицеры. Так?

– Так.

– Знаю и то, как правление и вы недовольны, что я продолжаю якшаться с американцами. Ваше правление страх какие негодующие письма мне по сему поводу шлет. У вас и сейчас на рейде американская шхуна стоит. Вникните в суть дела, Николай Петрович. Писать мне обо всем этом вашему правлению неудобно. Ваши компанейские корабли с продовольствием из Сибири приходят ко мне сюда в кои веки раз. К тому ж половина провианта обычно приходит подмоченной, а вторая половина вообще мало пригодной, – присылают нам, что им в голову взбредет, не считаясь с нашими нуждами. При таких обстоятельствах приходится мне урывать от спешных дел свои немногие корабли и посылать их за провиантом в Охотск, где купцы, пользуясь случаем, дерут с нас десять шкур, а все наши промышленники и так уж в долгу, как в шелку. Потом: русскому рабочему человеку первым делом хлеб требуется. Мука к нам часто прелая приходит да пополам с крысиным пометом. С американских же шхун, сюда чуть не каждый месяц заходящих, я могу первосортнейшую муку и другие продукты иметь по ценам более сходным, нежели охотские. Что ж мне делать: слушать ваши приказы из Питера и заставлять людей с голоду пухнуть, либо что мне нужно под рукой у себя, у американцев покупать?

– Гм!

– То-то, что гм! Знаете, на сколько времени у меня сейчас продовольствия хватит? Дай Бог на месяц. И ежели к тому времени подвоза не будет, вашему высокопревосходительству придется морской собачкой полакомиться. И когда брюшко у вас подведет, а в гавань американская шхуна войдет, полная свежих продуктов, так вы же первый запросите их.

– Ладно. Допустим, в сем отношении вы правы. Но скажите на милость, зачем вам снабжать ваших конкурентов, американских промышленников, русскими охотниками во вред компании? Об этом мы сколько раз в правлении толковали.

– Во вред? Опять же вникните. Судов у нас одно-два и обчелся. Зверь убывает поблизости. Надо новые места находить. Чтобы искать их, чтоб туда охотников возить и обратно добычу, корабли нужны. У американцев быстроходных судов сколько хотите. Вот мы и входим с ними в компанию: я им охотников даю, а они мне от сорока до пятидесяти процентов с проданных мехов платят. И если какой-нибудь хорошо мне знакомый шкипер, вроде приятеля моего О'Кэйна, свести наши меха прямо в Кантон предлагает, куда мы сами носа пока сунуть не смели, так я ему охотно хороший процент на этом заработать даю. Укажите мне другой способ держать прибыли нашей компании на хорошем уровне, и я вам за совет в ножки поклонюсь.

– Вот дайте познакомлюсь с положением дела на местах.

– Знакомьтесь, знакомьтесь и меня, дурака, поучите. Дальше. Монахи вам жалуются. По совести говоря, нужны они мне тут, как волку второй хвост. Жалуются, – книг нет, свечей нет, чистой пшеничной муки для просфор нет, церковного вина нет. Да откуда я то их возьму, коли вы мне добра этого не шлете? Жалуются, голодают, приходится акульим мясом питаться, самим питание из океана добывать. Верно. Так ведь и нам тоже таким манером жить приходится. На то они и монахи, чтобы постом себя спасать. С голоду никто еще из них не помер. Надавали вы этим монахам обещаний, возможностьев их исполнять мне не даете, а с меня же спрашиваете.

– Так. А что скажете насчет жалоб морских офицеров? Мы их вам в помощь шлем, а вы их, говорят, матерной руганью кроете.

– И буду, черт их дери совсем. Они вам жалуются: я в их флотском деле ничего не смыслю. Откуда ж мне? В корпусах не обучался. Трудовым потом грош зарабатывая, сам в аз-буки-ведях при лучине разбираться научился. А вот на Кадьяк и Аляску без карт дошел и пока что три поселка с крепостями вам основал. А тут этот сукин сын Машин, лейтенант флота его величества, как он себя величает, распротак его и эдак, корабля сюда довести не смог, когда мы с голоду чуть не перемерли, залег на зиму на Уналашке и наши продукты сам с командой слопал. Это называется понимать морское дело? А то вот раз нужно мне было пойти на корабль к лейтенанту Талину сообразить насчет места для пушного груза. Так он мне, главному правителю Русской Америки, в рупор крикнул, что вздернет де меня на верхушку мачты, как шелудивую собаку! Как вам это понравится? Диву даюсь, откуда ваше адмиралтейство остолопов таких выкапывает. Что ж оно на службу у нас, как на сорный ящик смотрит? Хорош еще и этот ферт Сукин, столичная штучка. Дела не знает, нос дерет и с тросточкой, как по Невскому, у нас тут разгуливает.

И избоченясь, Баранов показал, как Сукин разгуливает по-столичному. Резанов рассмеялся.

– Я сих господ обратно в Петербург спишу, – сказал он. – Попрошу получше б прислали. Нам такие помощники, действительно, не ко двору.

– Пообождите списывать, ваше высокопревосходительство. Дайте им сперва с компанией рассчитаться. За одним этим Сукиным пять тысяч долга, из них три за спирт и водку.

– Да что вы?

– Ну, удивительного тут ничего нет. Командиры ваши – Хвостов с Давыдовым не меньше пьют. Да эти хоть дело свое хорошо знают. Вчера пришли от скуки со мной на перегонки по бутылочной части гнаться. Куда им, сосункам! Сразу обставил. Да, все тут пьют шибко.

– Кто-то хороший пример им подает.

– Не язвите, ваше высокопревосходительство. Проклятой водкой только и держусь здесь. Не будь ее, давно б и меня не было. Ведь подумайте, где и с кем живу? Одни лихие люди кругом. Кто колонисты, вами мне посылаемые? Сибирские душегубы и грабители. Кто помощники мои? Такие же головорезы, темный люд, в новые края за легкой наживой пустившиеся и готовые на что угодно, лишь бы пьяным быть и с девкой спать. Поди сколько жалоб на меня, что я зверь, дескать, нещадно с ними и с индейцами обращающийся. Попробуйте лаской. Только страхом ко мне все и держится. Спят и видят меня извести. Сколько раз на жизнь мою замышляли. С ножом и пистолей под подушкой сплю. Не важна штука – меня убьют. Меня убьют – дело убьют. Сил моих больше нет, Николай Петрович. Надоело мне тут, уйду. Ищите заместителя.

– Что вы, что вы, Александр Александрович, как можно! Вы для нас незаменимый человек.

– Знаю. Да ведь когда-нибудь должна ж эта каторга кончиться. Я сюда, ей Богу, как в великое наказание приехал. Нужно о своих делах подумать, долги в Иркутске попытаться сыскать. Тут у вас служа ни копейки про черный день не сберег. Соберу денег, в теплые края подагру лечить поеду. На солнце. Страсть, как солнца жаркого хочется. Под солнцем пить брошу. Вон, друг мой Камеамеа, сандвичский король, жить к себе зовет.

– Камеамеа о вас, действительно, высокого мнения. Королем Аляски величает.

– Ну, вот видите.

– А то к своим друзьям бостонцам махнете, а? Никак я порой в толк не возьму, на кого вы работаете: на нас или на них.

– Все вы язвите, ваше высокопревосходительство. А думаете бостонцы в самом деле не рады бы мне были? Одна большая фирма давно место управляющего предлагает. За мною слово. А что просто в гости зовут – таких приглашений без счету. И очень бы мне охота поехать поглядеть, как это Бостон купцов производит. Наши пред ними малые ребята.

– Нет уж, Александр Александрович, вы эти разговоры насчет ухода, Бога ради, оставьте.

– Да коли ж здоровье не выдерживает! Меня ж ломота во всем теле совсем загрызла. Вот хошь бы вы за мое здоровье выпили в кои веки раз, может быть мне и полегчало бы. Знаете что? Запасец малый рафинаду заветный у меня есть, лимоны от американской покупки остались. Отличнейший вам пуншик сварганю. Ей право! Что мне все одному пить. Разделите компанию. Аляска нам обоим милее покажется. Вон какая зябь со двора лезет, а всего сентябрь у нас.

Резанов сдался.

– Ну, Бог с вами, так уж и быть, варганьте ваш пуншик.

В знак радости Баранов по привычке своей вскинул обе руки вверх и пошел, ковыляя, доставать свой заветный сахар. Он все больше нравился Резанову, который, приглядываясь к жизни на Аляске, все больше начинал понимать, что этот юморист, сведенный подагрой, не только необходим компании, но что без него ни компания, ни вообще Русская Америка совсем немыслимы.

Резанов пил очень редко. Водка оказалась довольно дрянной, хоть лимон и отшибал ее вкус. Первый свирепый стакан «пуншика» прошел с трудом, второй уже полегче. Кровь быстрее заходила по жилам. И изба Баранова с вечно мокрым от сырости полом и вообще жизнь на Аляске показались в самом деле, как будто посноснее.

Когда Баранов наливал третий или четвертый стакан, у печки, в темноте у двери послышался легкий шорох, мелькнули будто угли чьи-то глаза в белизне белков, обрисовалась высокая грудь, стройная фигура, на мгновение выхваченные из тьмы багровым светом полыхнувшей печки. Резанов с удивлением посмотрел на Баранова.

– Что это ваш пуншик так на меня действует, или там в самом деле кто-то сейчас в углу у двери стоял?

– Конечно, стоял. Анка забегала.

– Какая Анка?

– До сих пор не знаете? Она по приказу моему с первого дня вашего приезда к вам для услуг приставлена. Самая красивая у нас тут колюшанка.

– Не обратил внимания.

– Куда вам!

– Ах, да, впрочем, вспоминаю: Иван что-то говорил. Да тут-то ночью что ей понадобилось?

– За делом прибегала: посмотреть, довольно ли ваше высокопревосходительство пуншику хватило, чтоб в кроватку вас свести и баюшки баю спеть. Это тоже в ее обязанности входит.

Вы с ума сошли! Коли так, уберите ее прочь из моей избы, а то Ивану гнать ее велю.

– Да полноте, ваше высокопревосходительство, дело ж это житейское, особливо у нас тут, на Аляске. Человек вы не старый, нельзя же без бабы жить. И я вам скажу, колюшанские девки эти ей-ей хоть куда, только шпионят за нами, дряни. Анке страсть не терпится с вами переспать. Честь какая! Ее после этого самый богатый ихний индейский вождь в жены возьмет.

– Да ну вас, Александр Александрович. Я не шучу. Я приказываю вам ее убрать.

– Что ж с вами поделаешь, – уберу. А я то старался угодить! Я вот что. Я ее вашему приятелю натуралисту пошлю. Ублажу немца. Очень он мне своим востреньким носом угодил.

Резанов невольно рассмеялся.

– Вот именно. Пошлите ее Лангсдорфу. Он ее, как лягушку, распластает и начнет по всем правилам своей немецкой науки определять, к какому виду голенастых, или как их, особь сию отнести.

– Обижаете вы мою Анку. Это Анка то голенастая? Да у нее всяких этих женских добродетелей, как у нашей русской деревенской красавицы. А уж пылу – избу истопить можно. Ей право, ваше высокопревосходительство, не брезгуйте. Девка редкостная. Жалеть после станете, что отказались.

– Да ну вас! – Резанов встал. – Заговорились мы с вами. Час поздний. Пора на боковую.

И «монах» поскорее ушел от греха.

На следующий день он проснулся с сильными спазмами в желудке и с отчаянной головной болью. Прибежавший Лангсдорф пустил ему кровь, дал какого-то декокту, строжайше запретил на будущее время пить местную водку. Все еще помня обиду, он держал себя официально, посидел, пока пациенту стало лучше, и сейчас же ушел.

Скоро Резанов почувствовал себя совсем хорошо. И он лишний раз подумал, в связи с этим случаем, как с его капризным здоровьем ему трудно было бы обходиться без доктора в глуши Аляски. Вспомнив, что в этот день к вечеру «Нева» уходила в Россию, он забеспокоился, не надумал бы обиженный немец воспользоваться случаем удрать в Европу. Он снова послал за ним, поблагодарил похвалив его искусство, усадил, угостил турецкой папиросой и любезно расспросил, как ему живется. Принимая внимание обычно равнодушного к нему начальства за чистую монету, экспансивный Лангсдорф рассыпался в благодарностях.

– О, благодарю вас, хох экселленц. Мы с лейтенантами фон Хвостовым и фон Давыдовым устроились совсем не плохо. Не хватало только женской руки, чтобы привести нашу холостую берлогу в уютный вид. Но вчера поздно вечером господин Баранов прислал нам отличнейшую молодую прислугу по имени Анка. Особа эта оказалась весьма услужливой и преисполненной всяких прекрасных качеств.

– А, так. А научные ваши занятия как?

– Флорой здешней я еще не успел заняться. Фауна же мне дала уже кое-что интересное. Вчера, например, я обогатил свои коллекции любопытным экземпляром хохлатых куропаток, у нас неизвестных. И…

Дольше у Резанова по обыкновению не хватило терпения.

– Значит, вы не жалеете, что приехали сюда?

– О, нисколько!

– Очень рад, желаю вам успехов. При случае загляну к вам посмотреть вашу хохлатую редкость.

Немец ушел обласканным и, придя домой, «занотатил», по выражению Давыдова, в своей записной книжке, что начальник его, хотя и обладает свойствами хамелеона, но по существу он не злой человек, как это можно бы подумать, не зная его хорошо.

Отпустив доктора, Резанов сел доканчивать письмо директорам правления. Дописал характеристику Баранова. Все живут бедно в Ново-Архангельске, писал он, но едва ли не беднее всех живет основатель его. Забывая о своих личных удобствах, он не перестает думать об удобствах других. Если бы не исключительное мужество его, пробудившее его после разрушения первого поселка индейцами сейчас же построить второй бок-о-бок с крепостью одного из самых воинственных и кровожадных индейских племен Аляски, то стоимость паев компании давно бы упала до такого низкого уровня, который сделал бы дальнейшее существование компании затруднительным. Конфиденциальную часть письма Резанов дополнял официальными данными для всеобщего сведения в Петербурге довольно оптимистического характера. Торговля Русской Америки идет отлично. Жители обучаются необходимым ремеслам, промыслам и всякого рода нужным производствам. Корабли компании находятся под управлением опытных мореходцев. Боевое оборудование форта не оставляет желать ничего лучшего. В провианте пока недостатка не было.

Такое оптимистическое настроение уступило место чувству близкому к отчаянию, когда Резанов вплотную пригляделся к жизни в Русской Америке и фактически вступил в управление ею. Посыпались всякие невзгоды.

«Елизавета», возвращавшаяся в Ново-Архангельск с грузом продовольствия, погибла, попав в страшный шторм. В тот же шторм погибло двести байдарок с самой большой в том году добычей мехов. И больнее всего было то, что колоши, врасплох напав на новый поселок, построенный Барановым в заливе Якутат, милях в 275 к северо-западу, для партии переселенцев, присланных правительством под начальством Баннера, сожгли поселок до тла, а население все перебили, насадив головы убитых на колья вдоль залива. Тяжелую весть эту привез нарочный, посланный агентом компании Иваном Репиным из поселка Нучека, лежавшего милях в 200 еще дальше к северо-западу за Якутатом. Репин сообщил, что и население Нучека подверглось бы той же участи, если б не бежало на байдарках в море, своевременно предупрежденное одним из друзей алеутов.

Под влиянием таких явлений Резанову скоро стало ясно, что как ни велики многие нужды Русской Америки, их всех побивала одна главная и неотложная нужда: необходимо было перевести промысловую колонию в более удобные места, где пищу было бы добывать легче, где климатические условия были бы менее суровы и где бы промысловый зверь водился в достаточном изобилии. А прежде всего надо было как можно скорее наладить доставку продуктов из самой же Америки, не завися от Сибири, о чем Резанов давно мечтал.

Мысль эта гвоздем засела в его голове. Неожиданный случай дал толчок к ее осуществлению.