На «Марии» был полный хаос. Под командой Машина судно пришло в большой упадок. Бриг утопал в грязи. В жилых палубах стояла такая вонь, что Резанова отшатнуло, когда он заглянул туда. Пассажирами были ссыльные, посылавшиеся в Русскую Америку на принудительные работы на три года, опустившиеся промышленники, разорившиеся золотоискатели с реки Анадырь и всякие темные личности, устремлявшиеся в новый край в поисках крупных заработков и приключений. В большинстве все это были закоренелые алкоголики, носившие явные признаки венерических болезней и цинги. Команда брига производила не лучшее впечатление.

По приезде на «Марию» Резанов с помощью Хвостова и Давыдова немедленно принялся наводить строгие порядки, и скоро бриг засиял настоящей морской чистотой. Команда была подтянута. Переселенцев и прочих пассажиров заставили вымыться, выскоблить палубы, выпарить насекомых, бегом являться на переклички утром и вечером и строиться по-военному. И, добившись чистоты и порядка, Резанов с интересом пустился в новое трудное трехмесячное плавание, о котором еще недавно, во время своей болезни после нагасакского поражения, он спокойно подумать не мог.

Как главный начальник, он зажил замкнутой жизнью в своей каюте, но и не скучал: строил планы переустройства Русской Америки и, чтобы не быть без языка среди туземцев ее, изучал с помощью одного из пассажиров, алеута промышленника, алеутский язык. С лейтенантами и доктором, в помощи которого пока не нуждался, общался редко, и те, найдя общие интересы, объединились в отдельную дружную группу. Лангсдорф, не говоривший по-русски, был силен в французском, на котором лейтенанты говорили свободно, и они служили ему переводчиками. Все трое были почти одинакового возраста и все трое любили кутнуть и повеселиться – лейтенанты шибко, доктор поскромнее. Объединил их и некоторый дух оппозиции Резанову, который, во избежание повторения случившегося на «Надежде», сразу установил строгую дисциплину, приняв по отношению к подчиненным тон начальника, всякое приказание которого должно было исполняться беспрекословно.

На первых порах плавание было унылое. Несколько недель бриг медленно шел в густом тумане, скрывавшем солнце, под жалобный стон круживших кругом него чаек. В такие дни Хвостов сам стоял на руле, ловко лавируя между частыми подводными скалами. Иногда выдавались полосы сплошных дождей, тянувшиеся по несколько дней. С конца июня начало проглядывать солнце часа на два в день, а когда оно скрывалось, туман долго светился всеми цветами радуги.

В эту пору бриг, еле двигаясь, стал подходить к Прибыловым островам, открытым в 1786 году шкипером Григория Ивановича Герасимом Прибыловым. Два из них, – Св. Павел и Св. Георгий, самые большие, слыли – и до сих слывут «Туманными островами» потому что летом тут туманы особенно густы – результат встречи ледяного дыхания Арктики с теплом японского течения. 1-го июля вошли в гавань острова Св. Павла, знаменитого скоплением весною и летом наибольшего в мире количества котиков или «морских медведей». Самцы приплывают сюда в мае, чтобы заручиться на берегу удобным местом для летней любовной страды. Самки, уплывшие с детенышами в ноябре в широты южной Калифорнии греться, возвращаются обратно в июне, проделав огромный путь мимо всего западного берега Северной Америки и острова Ванкувера и далее чрез залив Аляски и проливы Алеутских островов. Отвоевав себе строго отграниченные места на берегу, самцы или «береговые хозяева», как их называют, сейчас же по прибытии самок набирают себе из них «гаремы» до ста самок в каждом, чтобы провести с ними два месяца в любовных утехах и строгом посте, и затем, около первого августа, уплыть на зиму к юго-восточным берегам аляскинского залива лакомиться там особой породой розовых окуней и заново отъесться для новой любовной страды будущей весной. До пятнадцати таких гаремов образуют величайшую в мире котиковую плодильницу, занимающую береговую полосу острова протяжением около 8 миль.

Страшный шум, походивший издали на пушечную пальбу, стал слышен за несколько миль до острова, и когда проглянувшее солнце немного рассеяло туман, пред подзорной трубой Резанова раскинулась удивительная картина. Все срединное девственное равнинное пространство острова лежало под сплошным голубым ковром диких цветов, преимущественно полевых колокольчиков и фиалок, а вся окружающая его скалистая береговая полоса была покрыта сплошной серебристо-коричневой массой котиков, ритмически колебавшейся, издавая неимоверный рык, фырканье, визг и свист. Как Резанов узнал, один этот остров, на котором в те времена скапливалось в течение летних месяцев свыше миллиона котиков, включая новый приплод, представлял неисчерпаемый источник богатства для русско-американской компании, если бы не американцы-янки из Новой Англии и англичане, истреблявшие его с преступной небрежностью, благо бить котиков дело простое: в туманные утра самцы подпускали охотников вплотную и те глушили их дубинами по головам после чего самки с детенышами сдавались без сопротивления.

Таким порядком только за шесть месяцев предшествовавшего приезду Резанова прошлогоднего плодильного сезона было истреблено, как он узнал, около миллиона котиков, остовы которых все еще усыпали берега. Впрочем, и местные промышленники алеуты, привезенные сюда еще Шелеховым по открытии этих тогда совершенно пустынных островов, не отставали в хищническом истреблении зверя от американцев и англичан. У самцов, не трогая шкур, они только вырезали половые органы, которые в сушеном и измельченном в порошок виде сбывали за большие деньги в Китай, где этот порошок высоко ценился в качестве действительного средства для омоложения. В один только день за неделю до прибытия Резанова было таким образом истреблено до тридцати тысяч самцов, трупы которых гнили на берегах, издавая невыносимое зловоние. Постепенно в течение своей долгой службы в Русской Америке правитель ее, Баранов, значительно упорядочил котиковый промысел. До какого уровня он его довел, можно судить по тому, что когда в 1867 году Прибыловы острова вместе с Аляской перешли в собственность Соединенных Штатов, правительство их, сдав котиковый промысел частной компании, уплачивавшей ему определенный налог с каждой выработанной шкурки, выручило в течение первых только двадцати лет на одном только таком налоге 13.500.000 долларов, заплатив за Аляску со всеми ее сказочными богатствами всего 7.200.000 долларов…

Произведя подробное дознание по поводу хищнически истребленных котиков, Резанов донес о результатах государю, убедительно попросив его поскорей прислать патрульный корабль для острастки американских и английских хищников, местных же охотников-промышленников он, несмотря на их слезные мольбы, приказал перевести в другие владения компании. Всюду, где на своем пути Резанов приставал для обследования быта промышленников, неожиданное появление этого высокого, бритого, скупого на слова человека с холодными синими глазами производило огромное впечатление на туземцев. Русские промышленники на службе у компании раболепствовали пред ним и по мере этого раболепства, туземцы, в свою очередь раболепствовавшие пред промышленниками, судили о могуществе и самого царя и его посла.

В селении Иллютлук, промысловом пункте компании на одном из Алеутских островов, у Резанова вышла первая размолвка с Лангсдорфом, за которой впоследствии последовали другие, навлекшие в конце концов на голову Резанова большую беду. Молодой естествовед, недавний студент и бурш до мозга костей и до известной степени либерал в душе, считавший Россию страной варварского абсолютизма, вздумал искать правду о деятельности крупнейшей в России промысловой компании, пайщиком которой состоял сам царь. И пока Резанов вел свои обследования, Лангсдорф за его спиной вел свои, причем приятели-лейтенанты служили ему переводчиками. Таким пикантным материалом он хотел воспользоваться для книги, которую собирался издать по возвращении. Несколько наивный и увлекающийся Лангсдорф всюду видел одни отрицательные явления, не всегда добросовестно разбирался в оценке фактов и, всегда руководствуясь желанием во что бы то ни стало обвинить русское правительство и компанию, проглядывал то положительное, что можно было поставить им в заслугу, как ни мало его было, что впоследствии Лисянский, не имевший оснований мирволить Резанову, и отметил в своих записках. Случайно узнав в Иллютлуке, что Лангсдорф, у него же состоявший на службе, ведет у него за спиной свои дознания, Резанов распек его, дал нахлобучку лейтенантам и раз навсегда запретил им служить переводчиками доктору в подобных случаях. Тот, человек по существу мелочной, сильно обиделся и глубоко затаил обиду.

С особенным интересом ждал Резанов остановки на Кадьяке. Тут когда-то стоял первый поселок Шелихова «Три святителя». Тут же, но на другом месте, Баранов построил свой поселок Св. Павла. На Кадьяке жил начальник его, статский советник Иван Иванович Баннер, служивший раньше по губернской администрации в Иркутске, а затем посланный начальником переселенческой партии в Русскую Америку. О Баннере у Резанова были сведения, как о человеке очень деловитом, развитом и честном, на которого можно было вполне положиться. Послужив не мало с Барановым, он должен был хорошо знать его, и Резанов рассчитывал подробно расспросить Баннера, чтобы составить себе более ясное представление об этом по-видимому незаурядном человеке, о котором ходили самые разнообразные толки. В Петербурге Баранов был объектом нескончаемых жалоб. Король Сандвичевых островов, как мы знаем, высоко ценил ум и административные способности «короля Аляски». Какая большая сила был Баранов, чувствовалось уже в Петропавловске. По мере приближения к Аляске, эта сила все больше возрастала в своем значении. Туземцы-дикари произносили это имя со страхом и благоговением, промышленники с восторгом, а монахи, как Резанов помнил еще со времени приезда алеутской депутации с жалобами к Павлу, с омерзением.

Даже о внешности Баранова ходили самые противоречивые слухи. Алеуты говорили, что он огромного роста и дороден. Монахи утверждали, что он жилистый человек с повадками лисы. И кто бы ни говорил о Баранове, его имя всегда вспоминалось в связи с женщинами и водкой. Один промышленник на расспросы Резанова так любовно резюмировал характеристику Баранова:

– Одним словом, наш Лександра Лександрыч человек не другим чета. Ведро водки ему, что другому стакан, и пьян не бывает. А до девок страх, как лют: прямо дюжинами их портит.

В гавань Св. Павла вошли в середине августа. Резанов надеялся встретить на Кадьяке гораздо больше благоустройства, чем на других островах. По словам покойного Григория Ивановича, тысячи туземцев были обращены тут в христианство еще лично им и обучены русскому языку еще в царствование Екатерины. И поселок должен был быть построен с «широкими улицами» и с площадью «для народных гуляний». По рассказам того же Григория Ивановича тут была настоящая верфь, на которой Баранов построил свой первый «фрегат», названный им «Феникс». И не даром же Резанов вез сюда свои обширные коллекции, чтобы основать тут первый «американский музеум». Правда, по мере приближения к Кадьяку все чаще вспоминалась склонность покойного Григория Ивановича к преувеличениям. И на расспросы о степени цивилизации на Кадьяке, один английский шкипер, встреченный в порту Уналашки, как ушатом холодной воды облил Резанова.

– Цивилизация? На Кадьяке? Хо, хо! Вот сами посмотрите, какие там цивилизации! Однако, хоть элементарное благоустройство в этом же надеялся найти.

По началу все вышло честь честью. При приближении «Марии» маленькие портовые пушки дали салют. На пристань прибежали Баннер в треуголке и монахи в полном облачении, еще привезенном из Петербурга, старые знакомые Резанова: Афанасий, Герман, Иосиф и Нектарий, попросившие высокого гостя в церковь на молебен. И тут пошло открываться убожество быта кадьякского. Церковь во имя Воскресенья Христова поражала бедностью. Каждодневное облачение было ветхое, утварь убогая, свечей и церковного вина вовсе не было, в лампадках горел чадный тюлений жир. Из церкви монахи просили высокого путника зайти к ним. Извинились только, что угостить нечем, – даже щепотки чаю не нашлось, не говоря уж о сахаре. Резанов послал на «Марию» за чаем, сахаром, кое-какой едой и привел монахов в восторг, подарив им несколько фунтов чаю и сахару. За чаем они подробно рассказали о своем житье со времени приезда. Сначала, пока хватало продуктов, запасенных еще Шелиховым под наблюдением Резанова, жилось ничего. И работа шла. В первые два года по приезде крещено было иноверных на самом Кадьяке, других островах и на матерой земле Америки, на Аляске, свыше шести с половиной тысяч и браков повенчано свыше полутора тысяч. В виду такой успешной просветительной деятельности миссии, синод, как Резанов знал, исходатайствовал высочайшее разрешение на бытие в Америке самостоятельной архиерейской епархии. Первым епископом кадьякским назначен был архимандрит Иоасаф. Знал также Резанов, что Иоасаф вскоре тогда же и погиб, но подробностей, как это случилось, он не знал. Теперь монахи рассказали, что для посвящения во епископство Иоасаф поехал в Иркутск с иеромонахом Макарием и иеродиаконом Стефаном. На обратном пути он сел в Охотске на знаменитый «фрегат» «Феникс», но до Кадьяка не доплыл: «Фрегат» пропал без вести.

– Слух пущен был, – рассказывал Афанасий, – будто епископ наш с причтом и вся команда сего утлого судна, пышно фрегатом звавшегося, жертвою смертоносного поветрия, кашля, кровавого поноса и горячки в пути стали, и корабль, никем не управляемый, носился по волнам морской стихии дондеже не разбился. Все может быть одному Богу сие ведомо. Разбиться же сему фрегату и без поветрия не трудно было, ибо паруса на нем из всякого старого тряпья сшиты были, какое у господина Баранова нашлось. Понятно, винить его за это нельзя. Ибо корабль сей в большой скудости, из чего Бог послал, ему строить пришлось. Да не следовало сего корабельного убожества за первым нашим епископом посылать.

Так погибли три монаха из восьми. Судьба четвертого, иеромонаха Ювеналия Говорухина, помощника архимандрита Иоасафа, была очень трагическая. Когда в 1797 году архимандрит Иоасаф получил приказ иркутского архиерея, в ведении которого духовная миссия состояла, чтобы часть монахов была послана в разные части Аляски подготовить завоевание края Барановым, Ювеналий выразил желание отправиться в самую глушь, к наиболее дикому кровожадному племени индейцев колошей или колушан, жившему близ озера Илемна, к западу от залива Кука. Тщетно уговаривал его Баранов выбрать место поближе и поспокойнее. Он настоял на своем.

– Хочу попытаться сеять слово Божье на ниве вовсе невозделанной, – сказал он.

Проповедь Ювеналия о Христе, погибшем на кресте ради счастья людей, понравилась вождю племени, Махмуту. Он велел построить для него избу и предложил ему выбрать себе женщину из числа своих жен. От женщины монах решительно отказался: он был строгий аскет и девственник. Весть об этом распространилась, любопытство женщин разгорелось. Монах был человек средних лет, могучего сложения, красив. Женщины стали сговариваться пробудить в нем мужчину. Среди них славилась своей красотой и удалью одна девушка лет восемнадцати, по имени Ила, крупная, сильная и отчаянная, ничего на свете не боявшаяся, неприступно хранившая свое девство для мужчины, достойного ее девического богатства. И теперь она сказала подругам:

– Вы монаха оставьте. Это мое дело.

И подруги стали с нетерпением ждать. Они знали, что Ила слов на ветер не кидает. В ночь на 24 сентября 1797 года Ювеналий, утомленный долгой рубкой дров, которою он умерщвлял свою буйную плоть, заснул глубоким сном. Жил он в одной половине своей избы, в другой помещался преданный ему молодой помощник, сын Махмута, Никита, долго проживший в плену у русских и поэтому говоривший по-русски. Поздно ночью раздался крик Ювеналия. Никита хотел было броситься к нему на помощь, но крик не повторился, Никита подумал, что монах вскрикнул во сне и не пошел его беспокоить. На самом деле Ювеналий вскрикнул спросонок, вдруг почувствовав подле себя обнаженную женщину. Страстные губы зажали ему рот, руки, как стальные змеи, обвились вокруг него и не выпустили. Дьявол, с которым монах вел упорную борьбу всю жизнь, предательски напал на него сонного и одержал верх. И пал стойкий воин Бога в неравном бою.

Запись в дневнике Ювеналия от 24 сентября, найденным Никитой после его смерти, гласила:

«Страстные объятия этой женщины возбудили меня сразу в такой степени, что я пал жертвой похоти прежде, чем мог превозмочь ее. Лишь только ко мне вернулось сознание, я прогнал эту женщину, но, каюсь, не был суров с нею, чувствуя свою вину пред ней. Пусть люди знают правду».

Ила разгласила о своей победе. Престиж монаха сразу пал. Махмут, которого Ювеналий крестил незадолго до того, отказавшись окрестить его четырех жен, чтобы обвенчать их с ним, послал за ним и грубо потребовал, чтобы он сделал это немедленно. Ювеналий снова решительно отказался.

– Не могу. По Божьему закону человек может иметь только одну жену.

Когда он ушел, направляясь домой, Махмут с помощником своим нагнали его и осыпали ударами дубинок из слоновой кости. Сбежалась толпа. Разъяренная видом крови, она напала на монаха с кинжалами, разодрала его на части, бросила их в озеро и устремилась к его избе, чтобы разгромить ее. Мартын успел спасти его дневник, который он позже доставил Баранову, дополнив запись погибшего монаха рассказом о том, чему свидетелем ему пришлось быть самому и что рассказано здесь.

После такой страшной гибели Ювеналия, оставшимся в живых остальным четырем монахам пришлось ограничить свою деятельность одним Кадьяком, где они отправляли службы в церкви, обучали детей грамоте в убогой школе, лишенной учебных пособий, давали местным жителям полезные указания по домоводству и огородничеству. Пытались они просить книг для школы, церковных свечей, муки для просфор и вина и прочего у Баранова, но ничего не добились и, кроме притеснений, никогда ничего от него не видели и имени его спокойно произнести не могли.

Жили большей частью впроголодь, питаясь рыбой и ракушками, каких удавалось своими руками поймать. Тяжело было слушать все это Резанову, который со слов Шелихова уверял несколько лет тому назад этих же монахов, провожая их в Русскую Америку из Охотска, что в лице Баранова они найдут внимательного и заботливого начальника.

В сопровождении Баннера, Резанов пошел знакомиться с поселком, который, как планировал на словах Шелихов, должен был представлять благоустроенное селение не в пример русским деревням. Оказался он поселком, как все другие, в несколько десятков изб, где в голоде, грязи, невежестве жило около 350 человек русских промышленников и рабочих. При таких условиях, как было учреждать тут «музеум» с «ковчегом» и библиотеку! Но куда-нибудь надо же было девать все множество книг, картин, эстампов, портретов, научных приборов, моделей кораблей и прочее добро, привезенное с собой. Близ пристани нашелся сарай в щелях, сколоченный на скорую руку командой побывавшего тут Лисянского для временного склада товаров. Баннер позвал плотников, те наделали грубых полок, и с помощью Баннера и его жены Резанов расставил на них книги в дорогих переплетах, бюсты, по щелистым стенам развесил картины тогдашних русских знаменитостей, Левицкого, Боровиковского, Шибанова и Щедрина, также портреты ученых и сановников, в углу примостил электрическую машину из царских подарков микадо, доставившую столько развлечения японским чиновникам.

– Ну, вот, и академия наук и искусств у нас на Кадьяке завелась, – сказал с шутливой иронией Баннер, когда все было развешено и расставлено. – Коли придется без телесной пищи сидеть, будем умственной пробавляться.

Позвали монахов освятить «академию» в присутствии всего населения. После этого Резанов, не очень уверенно, сказал речь о пользе наук и искусств и просил население беречь их «музеум», присланный им стараниями «просвещеннейших людей века». Потом, собрав отдельно женщин, он высказал уверенность, что, глядя на сие хранилище наук и искусств, они заведут у себя в домах чистоту и аккуратность, беря пример с хозяйства Баннеров. И жена Баннера, с своей стороны, подтвердила эту уверенность, пригласив баб приходить к ней учиться домоводству.

Дом Баннеров был единственным сколько-нибудь благоустроенным жильем на Кадьяке. Тут за чаем при свете большой плошки с тюленьим жиром, вместо лампы, Баннер, дымя чудесными турецкими папиросами из японских царских подарков, которыми разодолжил его Резанов, откровенно делился своими впечатлениями о Русской Америке. Знал он ее вдоль и поперек. Конечно, разговор вращался, главным образом, вокруг Баранова, который был началом и концом всего сущего там. Резанов, с своей стороны, передал все, что ему пришлось слышать об этом царе и боге русского заокеанского царства.

– Все это, коли хотите, правда, – ответил Баннер, выслушав Резанова. – Но воспринимать правду эту надо, прикидывая к ней особую, здешнюю, мерку. Александр Александрович далеко не праведник, но грехи его должны проститься ему за его подвиги. Правду говоря, им одним наша компания тут держится. А сколько ему за это страдать приходится, трудно себе и вообразить, не пожив бок-о-бок с ним среди страшной глуши здешней.

Он рассказал Резанову подробную историю жизни Баранова, не раз им слышанную от него самого, начиная с того, как он, родившись в Каргополе в 1747 году, сам при свете лучины научился читать, бежал 15-ти лет в Москву, служил приказчиком у купца красными товарами, скопив денег, вернулся на родину, женился неудачно, прижил от жены дочь, затосковал от семейных неурядиц, пошел мыкать горе коробейником по большим дорогам, прихватив помощником брата Петра, тридцати-трех лет добрался до Иркутска, получил место управляющего стеклянным заводом, разбогател, заинтересовался пушным промыслом, очутился на Камчатке, заново и еще больше разбогател, снова разорился, когда туземцы сожгли его промысловое заведение, добрался до Охотска и встретил там свою судьбу в лице Шелихова, ставшего его убеждать принять место управляющего Русской Америкой.

– Прямо скажу вам, Александр Александрович, вы мне сейчас нужны до зарезу, – улещивал его Григорий Иванович, хорошо знавший Баранова, как знатока пушного дела и безукоризненно честного человека, энергичного и бесстрашного. – Да и вам мое предложение как будто кстати ныне. Вам новое дело искать надобно, а тут о готовенькое само к вам в руки просится. И какое дело. Новую, можно сказать, российскую державу в Америке создать, где вы царем и богом будете.

– А для чего? – спросил Баранов. – Чтоб вам и вашим пайщикам мошну набивать?

– Ну, нет, это взгляд неверный, – ответил Шелихов. – Дело наше государственное, всероссийского значения.

– Всероссийского?

– А то как же? Завоевав Кадьяк окончательно, прогнав оттуда других промышленников, мы на Аляску перекинемся. Настроив там фортов, мы после вниз по западному берегу Америки потихонечку двинемся к гишпанской Калифорнии. Слыхали небось о ней? О ней сказы наши старинные поминают. Там, говорят, молочные реки в кисельных берегах текут, вещая птичка Гамаюн на апельцынных ветках сидит и райские песни распевает, нашу с вами богатую судьбу вещая.

– Красно и вы поете, Григорий Иванович, – ухмыльнулся Баранов.

– Верно говорю вам. Богатейшая страна. Хлебница всемирная. Став в ней хозяевами, мы всю Русскую Америку, всю Сибирь гишпанским хлебом накормим. И не в этом только суть государственная нашего дела. Тут, в Америке, большая у нас политика выйдет. Англичанка сильно на северо-запад Америки прет, куда и мы метим. В промысел наш суется, новые места, русскими открытые, в аглицкие оборачивает. Денной грабеж, можно сказать. Но тягаться России с Англией в этакой дали невмочь. Кишка слаба. Россия Турцией заната. Надобно ей Боспором завладеть, чтобы русский крест над Софией в Константинополе воздвигнуть. А там ей аглицкий флот поперек дороги стоит. Вот мы в этом России и поможем.

Как это вы России в этаком деле помочь можете? – усомнился Баранов.

– А очень просто. Мы мало-помалу здесь свою могучую компанию заведем на манер ост-индской. Как ост-индская в Индии, так мы в Русской Америке крепостей настроим, флот и армию свои заведем. И начнем тормошить англичанку, силу ее слабить тут, пока Россия с ней на Боспоре справляется. Это ли не всероссийская государственная задача, Александр Александрович? Эй, не провороньте, говорю, редкого случая. Такой раз в жизни дается.

Баранов подумал ночь, выпил по утру чарку душистого меда и ударил с Шелиховым по рукам. Не добром поминал он впоследствии эту встречу. Она разбила всю его жизнь, отняла здоровье. Когда он в первый раз поплыл на Кадьяк с партией 52-х промышленников-охотников, страшная буря разбила его корабль. Обломки его прибило к острову Уналашка. Люди остались живы и им удалось спасти свой скарб. Вырыв землянки, питаясь акульим мясом, они кое-как перезимовали, с завистью глядя, как рядом с ними в довольстве живут промышленники соперничавших компаний: Панова, Орехова, Киселева, Лебедева-Ласточкина, а также английские и американские промышленники, приплывшие на отличных судах, полных припасов. Но Баранов не терял времени даром. За зиму он овладел якутским языком, построил 26 складных байдарок из тюленьей кожи, натянутой на деревянные остовы, и поплыл к Кадьяку, забрав с собою железо с погибшего корабля. На Кадьяке пришлось прожить еще два года почти в тех же условиях, что и на Уналашке. Наконец, одна из его байдарок чудом доплыла до Охотска, и Шелихов поспешил послать ему корабль «Орел» под командой англичанина Шилдса, раньше служившего в русском флоте, с грузом продовольствия и строительных материалов. Из этих материалов и железа с погибшего корабля Баранов кое-как смастерил свой первый корабль, который Шелихов в своих рапортах в Петербург пышно называл «Фрегатом». Пять лет, проведенных после этого на Кадьяке, были временем упорной борьбы с иностранцами и соперничавшими русскими промышленниками и купцами, пока Баранов добился наконец того, что они волей-неволей должны были согласиться слиться с компанией Шелихова-Голикова. Когда промысловый зверь стал убывать на Кадьяке, Баранов решил перебросить дело на самый материк Америки, на Аляску, и основать там новый поселок с фортом. Узнав о предстоявшем переселении, изголодавшиеся, больные цингой охотники, служащие и рабочие Баранова подняли против него бунт. Баранов в это время лежал, невыносимо страдая от подагры. Еле перемогаясь, он вышел к бунтовщикам, начал говорить, но боль осилила его и, безнадежно махнув рукой, он повернул было обратно.

Но в этот критический момент на горизонте показался корабль «Елизавета», посланный Шелиховым с обильным грузом продовольствия и на несколько месяцев застрявший в пути. Командир «Елизаветы», Бочаров, привез Баранову известие об утверждении Павлом Российско-американской компании и о назначении его правителем Русской Америки, Баранов воспрянул духом. Люди наелись, успокоились и согласились на перевод поселка на матерую землю.

На двух кораблях и на двухстах байдарках Баранов пустился к северо-восточным берегам Аляски. Счастье все еще было против него. Буря разбила несколько десятков байдарок и много людей погибло. С остатками их Баранов доплыл до огромного острова миль в сто пять длиною близ берегов Аляски, известного тогда под именем Ситка или Ситха, а впоследствии названного в честь Баранова его именем. Выйдя на берег, измученные люди бросились на землю и заснули. Их разбудили страшные крики местных индейцев из племени Тлинкитов, колошей или колюшана. Настоящие краснокожие черти по виду, индейцы эти, пускаясь в набег, еще больше уродовали себя: проводили по лицу продольную черту сверху вниз, раскрашивая одну сторону лица красной краской, другую черной или белыми квадратами, волосы вымазывали охрой или смолой и посыпали пухом, надевали рога и страшные большие зубы, сверкающие и острые, наводившие панику на русских и алеутов. Услыхав теперь адский вой этих колошей, алеуты из барановской партии ринулись на утек в лес и попали прямо в когти им. Оставшись втроем с двумя промышленниками, Баранов отстреливался до утра. На рассвете он собрал уцелевших людей и уплыл на байдарках. Но скоро он вернулся и день за днем стал все глубже проникать в новую страну в поисках удобного места для крепости и поселка, днем продвигаясь, к ночи возвращаясь на байдарки. Найдя, наконец, подходящее место, Баранов приступил к расчистке его. Сами стихии, казалось, хотели предостеречь его, пытаясь прекратить работу: пошел ливень с градом – дело было в апреле. Леденил лица, покрывая слоем льда одежды людей. Но работа шла. Снова примчавшиеся колоши стояли теперь смирно в стороне, наблюдая за действия русских. Взобравшись на высокий пень, Баранов обратился к индейцам с речью на алеутском языке, рассказал о величии и могуществе русского царя, непобедимого и сильнейшего всех земных владык, приславшего его, Баранова, сюда, чтобы учредить промысловый поселок. В заключение он провозгласил колошей подданными этого великого царя и предложил им жить в дружбе и мире с ним. Горячая речь произвела впечатление на вождя колошей, Катлета. И он согласился дружелюбно уступить русским выбранный ими участок земли в вечное пользование в обмен на несколько ниток бус и другие безделушки. В тот же день топоры барановских людей весело валили огромные сосны в два обхвата толщиною для стройки крепости и изб поселка, пока другая партия промышленников ходила на первую охоту на выдру.

Так возник на Аляске первый русский поселок и крепость, названные Барановым Форт св. Михаила. Скоро поселок разросся, и жизнь в нем стала налаживаться. В это время прибыла еще одна большая партия переселенцев из Сибири, посланных правительством под начальством Баннера для заселения нового русского края. Баранов поехал с Баннером искать место для постройки нового для них поселка. Колоши узнали об его отсутствии чрез своих женщин, охотно становившихся наложницами русских, чтобы шпионить за ними, ночью напали на крепость, и когда Баранов на следующее утро вернулся, он увидал только кучи пепла да головы русских, насаженные на колья вокруг пожарища. Приходилось начинать дело снова.

Тут вскоре подошла «Нева», посланная Резановым с Гавайских островов. И с помощью пушек Лисянского, с громадным трудом поднесенных на руках к самой крепости индейцев, Баранов, отделавшийся только раненой рукой в горячей схватке, заставил Катлеута сдаться и навсегда покинуть свою крепость. Бок-о-бок с ней Баранов заложил новый форт и поселок, которым суждено было стать административным центром Русской Америки на несколько десятков лет вплоть до конца ее существования.

Так возникла столица Аляски Ново-Архангельск, известный теперь по старинному названию острова на котором он стоит, под именем Ситка, и таков был его основатель, купец Баранов, человек беспредельной отваги, энергии и необузданнейших страстей, в ведрах водки и в объятиях сотен женщин искавший утешения в том, что поддался на уговоры Шелихова и зарыл себя на всю жизнь в дикой Аляске.

– Ежели на общий аршин мерить, грехов у нашего Александра Александровича очень много, – заключил Баннер. – Но прежде, чем казнить его за них, надо подумать, не повинны ли в грехах его и другие, завлекшие его в эту гиблую страну ради своих барышей, из которых он сам грошом медным не попользовался. Уж что-что, а человек он честнейший. И милый человек притом. Да вот сами увидите.