Опять знакомая картина: тихая гавань в Авачинской губе с покосившейся пристанью, белый каменный дом коменданта порта под красной железной крышей, неподалеку небольшая контора Российско-американской компании, церковь, десятков пять изб, сараи для вяления рыбы, казармы матросов, ссыльных и их надзирателей, кругом горы в снегу под свинцовым небом и за душу хватающие крики чаек с утесов точно жалобный плач детей, – таков был Петропавловск теперь, в мае, каким он запомнился в первый заход сюда ранней осенью. Разница была только в том, что собаки, занятые ездой в зимние месяцы, теперь стаями бродили на свободе вдоль берега, лохматые и дикие, подчеркивая безнадежную унылость картины.

Но как ни печальна казалась она Резанову, его неудержимо потянуло на берег. Он неимоверно устал от многомесячного трепания по морям и океанам, надоели лица окружающих, свидетелей неудач, опротивели самые стены каюты, полной неприятных воспоминаний. Хотелось скорее на русскую землю, скорее стряхнуть с себя опостылевшие впечатления среди новой обстановки и бодро начать новую полосу деятельности. Поэтому, лишь только «Надежда» бросила якорь, придя рано утром, Резанов сейчас же послал капитана Кошелева к коменданту, майору Крупскому, с просьбой оказать ему еще раз гостеприимство пред дальнейшим плаванием, а Ивану приказал поскорее собирать последние неуложенные вещи. На «Надежду», уходившую через несколько дней доканчивать плавание, Резанов уже не собирался вернуться. Из Петропавловска он предполагал идти в Русскую Америку на корабле своей компании, и для этой цели его уже ждал в гавани компанейский бриг «Мария» рядом с компанейским же транспортом «Феодосией», которая должна была доставить советника Фоссе, майора Фридерицкого и двух кадетов, братьев Коцебу, в Охотск, откуда те возвращались в Петербург сухим путем. Таким же порядком рассчитывал вернуться позже и Резанов, побывав в Русской Америке. «Мария» с «Феодосией» ждали посольство в петропавловской гавани уже с января, так как, уходя из Петропавловска в конце августа, Резанов рассчитывал вернуться туда не позже конца года.

Вышло иначе.

Кошелев вернулся с толстой пачкой корреспонденции, лежавшей в комендантском доме тоже около четырех месяцев, и с сообщением, что помещение для Резанова приводится спешно в порядок и будет готово часа через три – к полудню.

Резанов занялся корреспонденцией.

В дружеском письме, датированном октябрем, Александр сообщал теперь уже устаревшую злобу политического дня о корсиканском узурпаторе, своими руками возложившем императорскую корону на свою голову. В связи с этим государь замечал, что надобно обратить теперь особенно серьезное внимание на наши американские владения, так как по слухам Наполеон имел намерение стать твердой ногой в Америке. А, между тем, по доходящим вестям дела наши там все еще не ладятся, – государя очень беспокоило известие о разрушении индейцами первого русского форта, возведенного на материке Америки, на Аляске, Барановым. Он просил Резанова, чтобы тот поспешил в Русскую Америку из Японии и подробно отписал, что он там найдет. В заключение государь сообщал, что от графа Головкина, посланного в Китай с миссией, тождественной резановской, вести пока неутешительны, и выражал надежду получить от Резанова более отрадные новости об успехе его японского посольства.

Приблизительно такого же содержания было и письмо от графа Румянцева. Резанов взял третье, от директоров главного правления компании. Читать его было еще досаднее. Те прямо выражали уверенность в блестящем окончании японской миссии, спрашивали, много ли заказов получил Резанов на меха в Японии, и давали совет подумать теперь о заключении торговых договоров с Кохинхиной и Бурмой. Чудаки! Как вытянутся их лица, когда они узнают о полном провале резановской миссии!

Резанов взял самый увесистый пакет, от Шелиховой. Тоже веселого мало. Наталья не пожалела восклицательных знаков. Первая барановская крепость на Аляске погибла – какой ужас, какие убытки для компании! А дивиденд все падает! И то ли еще будет, ежели так продолжится! Из Русской Америки только неприятности и слышишь теперь. Новая партия сибирских ссыльных, посланная правительством по ходатайству главного правления для колонизации Аляски, находится в самом бедственном положении, как в Петербург дошло окольным путем через Англию: жить негде, есть нечего. И что там Баранов думает? Морские офицеры опять жалуются: морского ихнего дела Баранов не знает, а сует в него нос и только мешает. Какие меры принял Резанов? Такие вести, а также слухи о продолжающемся хищническом истреблении промыслового зверя, о голодании промышленников, о жестоком обращении Баранова с туземцами чести компании не делают. Всему этому должен быть положен решительный конец. Враги компании твердят, что общее положение в Русской Америке значительно ухудшилось в последнее время вместо того, чтобы улучшиться, и что если так пойдет дальше, то драгоценный промысел вернется к тому хаотическому положению, какое существовало в период свободной добычи мехов. В заключение, Наталья Алексеевна сообщала вкратце, что дети здоровы и благополучны.

Последнее известие лишь на минуту остановило на себе внимание Резанова. За время путешествия, семья и смерть Ани ушли вдаль, и боль утраты притупилась. Замечание же Шелиховой по поводу врагов его взволновало. Да, конечно. Враги, завистники, – а у него их не мало, пользуются его отсутствием, нашептывают государю против него. А какая буря злорадства поднимется, когда Фоссе с Фридерицким вернутся в Петербург и там узнается позор его провала в Японии, позор пощечины, полученной Россией! Надо бы самому теперь съездить в Петербург и на словах все объяснить государю. На словах это легче сделать. И бурю завистнических инсинуаций он заставил бы утихнуть, если б появился сам. Мысль съездить в Петербург до Русской Америки у него и раньше мелькала. Но теперь об этом и думать нечего, раз государь, вот, настаивает, чтоб он торопился в Русскую Америку. Ну что ж, обойдется дело и письмом – мысль о карательной экспедиции выручит.

Пробило восемь полуденных склянок. Вошел Иван.

– Обед готов, Николай Петрович. Может, покушаете напоследок.

– Нет уж, брат, спасибо. Накушались мы тут с тобой японского провианта достаточно. Как у тебя с вещами?

– Да все готово. Большие вещи уже на берег свезли. Сейчас шлюпка вернулась, можно ехать.

Резанов запер полученную корреспонденцию в шкатулку красного дерева с письменным прибором и документами, подставил плечи под плащ, который на него накинул Иван, кинул последний взгляд на опостылевшую каюту, перекрестился мелким крестом и пошел к трапу. С Крузенштерном, офицерами и всеми прочими он уже простился, убедительно попросив не делать ему решительно никаких официальных проводов. Тем не менее, когда он теперь вышел на верхнюю палубу, вахтенный начальник вызвал Фалрепных и резановский личный конвой. Бравые гренадеры, которым капитан Кошелев роздал утром по червонцу на брата от его имени, особенно старательно прокричали, что полагалось, когда он сказал им теперь несколько слов на прощанье, поблагодарив за верную службу. На шум, вскочив из-за обеда, дожевывая кусок и вытираясь салфеткой, прибежал маленький доктор Лангсдорф.

– Одну минутку, хох экселленц, – догнал он Резанова, направлявшегося к выходному трапу. – Я хотел сказать, что за особую честь почту быть вам полезным, пока мы здесь. К вашим услугам во всякое время днем и ночью.

– Спасибо, доктор. А я как раз о вас думал сегодня. Надо кое о чем потолковать срочно. Хотел сказать, чтоб вам передали. Не приедете ли, как только откушаете?

– С отменным удовольствием, обер-каммерхерр фон – Резанов.

Два кадета Шляхетного корпуса, братья фон Копебу, стройные, подтянутые ребята с отличной выправкой, снесли шкатулку Резанова с документами в шлюпку и остались в ней ждать, стоя. На пристани невдалеке майор Крупский, агент компании рыбаков и местный священник-миссионер о. Гервасий, наблюдали, как сильно осунувшийся после болезни Резанов осторожно сходил по трапу, поддерживаемый под локоть Иваном.

– Что он, болен? – спросил агент майора.

– Теперь ничего, говорят, а хворнул изрядно.

– Еле ходют, – покачал головой священник.

– Эх, дал бы Бог пронесло б благополучно, – вслух подумал майор, вспомнив, какая гроза разразилась над тихим Петропавловском в первый приезд Резанова. Какую особу принимать – личный друг государю!

Выйдя из шлюпки всё с помощью Ивана, Резанов благословился у священника и с тенью улыбки на осунувшемся лице поздоровался с майором.

– Рад вас снова видеть, Андрей Иванович. Как вас тут Бог миловал это время?

– Нам что делается, ваше высокопревосходительство! – осторожно принял Крупский протянутую бледную руку в свою обширную длань. – Вот вы будто изволили с тела маленько сдать с прошлого лета.

– Да, хворнул порядком, и не раз. Море замучило. Хочу у вас немного отойти прежде, чем дальше идти, коль не стесню.

– Помилуйте, ваше высокопревосходительство, какие стеснения! Милости просим. Мы от всей души.

– Верю, верю. Потому-то к вам и напросился опять.

Назначив агенту, когда явиться, Резанов направился к белевшемуся невдалеке комендантскому дому под красной крышей среди обступившей его зелени деревьев. У порога калитки он было споткнулся, но Иван вовремя поддержал под руку. В тепло натопленных сенях, вкусно, хозяйственно пахнувших пирогами и жареной живностью, встретила пышная майорша в шумящем шелковом платье, такая же добродушная толстушка, как майор, с раскрасневшимися от плиты щеками-пышками.

– Батюшки, что это, ваше высокопревосходительство, как похудели! – всплеснула она руками в искреннем порыве сочувствия. – Уж видать японские харчи не на пользу вам пошли.

– Куда с вашими сравниться, Марфа Тимофеевна! Все ваши кулебяки вспоминал. Ну, как детки? У Ванятки зубки прорезались благополучно?

– Прорезались, прорезались. Память то у вас какая при таких делах!

– И любимица моя Машутка бойко уж, поди, в буквах разбирается?

– Все вспоминала, как вы ее учили. Ждет вас, не дождется.

Условившись с гостеприимной майоршей, что он с удовольствием отведает ее снеди попозже, приняв кое-кого и покончив с срочной корреспонденцией в Петербург, Резанов попросил прислать ему пока только стакан чаю с хлебом и прошел в приготовленную для него комнату.

Тут все было, как в прежний приезд, – очень просто, уютно и изумительно чисто: пышно взбитая постель, простой еловый стол для письма, другой небольшой для еды, два-три кресла обитых клеенкой, рукомойник в углу. Не забыли поставить табуретку для его шкатулки у письменного стола – мелочь, но дорого внимание. На окнах в лучах выглянувшего солнца вдруг загорелась герань. Жарко дышала печь. Кадеты внесли шкатулку красного дерева, поставили ее на табуретку возле стола для письма и стали на вытяжку.

– Благодарю вас, господа. Вы ведь завтра в Петербург с Фоссе? Батюшке вашему поклон скажите. Да передайте, мы с Иван Федоровичем вашей службой изрядно довольны.

– Рады стараться, ваше высокопревосходительство!

– Как вернетесь сейчас на корабль, скажите, дали бы знать командиру «Марии» Машину, да лейтенантам с «Феодосии» Хвостову с Давыдовым, явились бы ко мне поскорее. Ну, с Богом! Счастливого пути.

Кадеты откланялись, ловко повернулись и лихо щелкнули каблуками. «Славные ребята», подумал им вслед Резанов, «бравые выйдут офицеры».

Он прошелся по комнате, подождал, пока Иван принес чай и вынул из сундучка самое нужное, хлебнул чаю и прилег. Какое наслаждение было лежать на настоящей кровати, зная, что она не начнет качаться! Так бы и пролежал целый день, наслаждаясь ощущением твердой земли под собой, ни о чем не думая. Но надо было заняться письмами, чтобы отправить их с отъезжающими.

Он переломил себя и встал, подошел к столу, достал ключ с цепочки, нагнулся над шкатулкой, и вдруг ему стало нехорошо. Пошли лучи в глазах, как бывало в Петербурге, и окружающая действительность отодвинулась сразу далеко. Он постоял, закрыв глаза, рванул ворот рубашки, посидел с закрытыми глазами, подождал, пока перестанут играть лучи. «Все ж дрянь мое здоровье», – подумал он, выкладывая на стол письменные принадлежности и корреспонденцию из Петербурга. «Куда мне такую даль без лекаря ехать! Надо, надо Лангсдорфа уговорить. А ну закобенится?» Припадок дурноты и мысль эта, и вид неприятных писем из Петербурга спугнули бодрое настроение, которым он начал было набираться, съехав на берег. Такие резкие перемены настроения были ему очень свойственны. Все показалось опять в мрачном свете.

Государь, вот, выражает уверенность в его успехе в Японии, а он должен признаться в полном провале. Хотел он, вот, смягчить признание сообщением о своем намерении карательную экспедицию в Японию послать, чтобы добиться от нее, чего нужно, не мытьем, так катаньем. Да легко сказать – экспедицию послать. Как ее пошлешь, если на Аляске такой развал идет, как о том Наталия пишет? Если это так, то у Баранова, пожалуй, никаких судов нет, кроме этих «Марии» и «Феодосии», построенных еще до разгрома первого его форта. И каковы то еще офицеры окажутся?

Он вскочил и, как маятник, пошел мерить жарко натопленную горницу, пятнадцать шагов вперед, пятнадцать назад, без конца, стараясь придумать, с чего начать письмо государю. Но сколько ни думал, вступительные фразы, какие надо было, никак не складывались. Он подошел было к столу, набросал несколько слов, зачеркнул, еще написал, скомкал лист бумаги и с досадой швырнул под стол.

Иван постучал тихонько.

– К вам доктор Лангсдорф, Николай Петрович.

– Слава Богу! Приход постороннего человека перебьет застоявшуюся мысль, даст привести голову в порядок.

– Проси.

Доктор вошел, увидал беспокойно шагавшего пациента и посмотрел на него подозрительно, задрав свой маленький нос ноздрями кверху, словно вынюхивая воздух.

– Опять нервничаете, хох экселленц. Позвольте-ка пульс. Нехорошо, нехорошо. Вы слишком изнуряете свою систему этими излишними движениями. Сядьте, пожалуйста.

– Да, да, вы правы, нервничаю немного. Но это сейчас пройдет. Присядьте.

Он сел пред столом, указав доктору кресло сбоку.

– Я вот по какому делу просил вас зайти. Дня через два-три я еду в Америку, на Кадьяк, на Аляску. При моем здоровьи мне бы нужен врач с собой. В вашей лекарской опытности я успел увериться. Кроме того, помнится, вы говорили, у вас и не малый походный опыт был. Желаете со мной ехать?

– Я? – От неожиданности Лангсдорф просидел несколько мгновений с открытым ртом. – Я… я был бы, конечно, очень счастлив. Но…

– Да?

– Но капитан фон Крузенштерн обещал дать мне возможность изучить по дороге флору и фауну некоторых Курильских островов…

– Ну, если в этом дело, так я обещаю вам больше: флору и фауну не только Курильских, но всех Алеутских островов, включая Кадьяк, и самой Аляски. Подумайте, какой для вас случай! Туда ведь, пожалуй, нога ни одного ученого еще не ступала. Экспансивный немец сразу оседлал любимого конька и завел свою научную волынку.

– Ну, это, если позволите, не совсем так, хох экселленц. Когда Большая Северная Экспедиция во главе с капитан-командором Витусом Берингом достигла в июле 1751 года Аляски, член ее, адъюнкт вашей Академии Наук, Георг Вильгельм фон Штеллер, дважды съезжал на берег, найдя там любопытнейшие экземпляры диких ирисов, шиповника, желтых и синих фиалок, анемонов, маргариток и даже незабудок!

Очень мало интересовавшийся натуральной историей, Резанов не удержался, чтобы не подшутить над научной экспансивностью немца.

– И даже незабудок!

– Мало того. Адъюнкт фон Штеллер обнаружил там также несколько разновидностей вполне съедобных ягод, включая малину. Правда, обо всем этом он говорит мельком, ибо и съезжал то он на берег больше с практической целью – запастись травами и ягодами для цинготных больных на беринговом пакетботе «Св. Апостол Петр» и…

С Резанова было довольно.

– Вот видите. Штеллер съезжал только два раза и с практической целью, вам же представляется случай впервые изучить природу Аляски со всей научной точностью, не стесняясь временем.

– Ах, значит, помимо служебных обязанностей при особе вашей я не буду стеснен в возможностях преследовать и мои научные занятия?

– Преследуйте их сколько хотите, посколько это не будет мешать вашим прямым обязанностям. Но, полагаю, особа моя займет у вас не так много времени.

– И я смогу делать необходимые препараты и изготовлять чучела всяких земных и водных животных разновидностей с правом взять их на ваше судно? – допытывался дотошный немец.

– Сколько и каких хотите. Что до жалованья, я вам смогу положить из своих средств вдвое против того, что вы получаете в качестве дополнительного члена экспедиции. Двести рублей помесячно вас устроят?

– Ах, хох экселленц, конечно, – расцвел немец. – Но, видите ли, я сейчас начал приводить в порядок мои путевые заметки, которые я намереваюсь издать по возвращении в Европу, и хотел бы поскорей окончить эту работу.

– Ну, и кончите ее на досуге. За время нашего вояжа заметки ваши еще больше обогатятся. Подумайте, какой для вас редкий случай.

– Да, конечно, но дело в том, что я обещал капитану Крузенштерну…

– Капитан Крузенштерн предуведомлен мною и ничего против оставления вами экспедиции не имеет. Доктор, не тяните. У меня бездна срочных дел. Если мое предложение вам не подходит, мне придется взять здешнего отставного подлекаря Завьялова. И как он ни мало знающ, но на худой конец…

– Ах, обер-каммерхерр фон Резанов, я согласен. И я не могу сказать вам, как я польщен…

– Отлично. Не будем терять времени. Резанов встал. – Скажите капитану Крузенштерну о нашем соглашении, укладывайтесь и переезжайте на бриг «Марию». Там на досуге мы составим договор для вашего спокойствия, в который включим чучела и все, что хотите.

Немец ушел, сияя. И у Резанова на душе отлегло: разрешение важного вопроса о врачебной помощи в далеком пути значительно облегчало дело.

Показалась голова Ивана.

– Лейтенанты Машин, Хвостов и Давыдов, Николай Петрович.

– Проси Машина.

Глаза Резанова с любопытством устремились на дверь – каков то окажется этот представитель компанейских моряков, с которыми он собирался воевать Японию. Машин к тому же особенно интересовал его, как командир корабля, на котором предстояло совершить опасный по тем временам рейс в Русскую Америку.

Для начала разочарование вышло полное.

Вошел лохматый бирюк. Голенища сапог, в которые кое-как заткнуты штаны, нечищены. Мятая тужурка поверх несвежей рубашки расстегнута.

– Посылали за мной? – попросту спросил он, мотнув головой. – Я Машин, лейтенант императорского флота.

Резанов начал кипеть.

– Вы знаете, кто я?

– Директор компании, что ли?

– Я действительный камергер его величества и полновластный представитель государя императора, особу коего я представляю в сем краю. Как смели вы явиться в таком виде?

– Да я, собственно, думал…

– Вы, собственно, дисциплины не знаете, сударь. Распустились тут вдали от начальства. Ступайте прочь, оденьтесь по форме и явитесь представиться мне, как полагается. Марш!

Машин выскочил красный, точно из бани, взмахнул руками пред двумя дожидавшимися лейтенантами и выскочил на улицу.

– У, брат! – шепнул Давыдов Хвостову. – Сей камергер, видать, просто акула! Ну, и парень этот хорош. В каком виде явился.

Резанов прошелся по комнате, остыл, приоткрыл дверь.

– Прошу, господа.

От сердца сразу отлегло. Лейтенанты, оба рослые, представительные Хвостов на полголовы выше Давыдова, тоже бородатые, но аккуратно причесанные и одетые в парадные мундиры, вошли браво и вытянулись у двери. Эти двое, действительно, выглядели офицерами императорского флота. Резанов вспомнил, что где-то мельком встречал их в гостиных Петербурга, где за ними была репутация дельных офицеров, хоть питухов, ловких танцоров и таких же ферлакуров.

– Честь имеем явиться вашему высокопревосходительству – начал старший Хвостов.

Резанов прервал его, протягивая руку тому и другому.

– Здравствуйте, господа. Помнится, встречал вас где-то в Петербурге. Если не ошибаюсь, вы – Николай Александрович Хвостов, а вы Гаврил Иванович Давыдов? Очень рад. Присаживайтесь.

Офицеры сели, треуголки по форме под левой мышкой, концы сабель под одинаковым углом.

– Давайте знакомиться. – Резанов сам опустился на стул. – Нам предстоит поплавать немало вместе. Довольны ль вы службой в компании?

Лейтенанты слегка скосили глаза друг на друга, но удержались от соблазна посоветоваться взглядом.

– Изрядно, ваше высокопревосходительство.

– Служба здесь может не столь видной казаться, как во флоте военном, но она не менее полезна отечеству, нежели служба флотская. И могу вас заверить, господа, что ревность ваша к исполнению долга службы и обязанностей, кои я на вас возложить намерен, будет мною замечена и до сведения собственного его императорского величества доведена.

Офицеры поклонились, крякнув.

– Вот о чем хочу вас спросить для начала знакомства нашего, – продолжал Резанов. – Отвечайте прямо, не боясь, что сор из избы вынесен будет. Я понимаю, сам военным был. И теперь мне пишут, – показал он на стопку писем на столе, – да и в Петербурге не раз слыхивать и читывать приходилось, будто между Александр Александровичем Барановым и господами офицерами склока завелась. Жалуются господа офицеры, будто господин Баранов в морское ихнее дело суется, ничего в оном не смысля. Господин же Баранов обижается, что господа офицеры законных требований и повелений его исполнять не желают. Положа руку на сердце, какое ваше к сему делу причастие и отношение?

Опять ответил старший Хвостов, для большей убедительности прижав к сердцу треуголку.

– Ваше высокопревосходительство, верьте чести. Мы с Гаврил Ивановичем к сим дрязгам никакого касательства не имеем. Да и как могли б мы, ежели прибыв на Кадьяк в конце 1802-го, мы вскоре же обратно в Кронштадт с партией мехов пошли по приказу господина Баранова.

– Вот как? Я этого не знал.

– Как же! Мы ж здесь шесть месяцев теперь едва ль, так что и времени то не было как следует с Александр Александровичем побраниться, если б и хотели!

– Так, так. Приятно слышать. А скажите, известно ль вам что-либо о разрушении крепости на Аляске с поселком Ново-Архангельским?

– Слыхать – слыхали от лейтенанта Машина и других, оттуда приходивших, подробностей же не знаем.

– Так. Кстати, каков мореходец сей лейтенант Машин? Ведомы ли ему морские пути на Кадьяк и Аляску? Опять же прошу сказать по чистой совести. Ведь он меня везти туда должен. Так могу ль ему довериться? Не о себе забочусь – о деле, государем императором на меня возложенном.

Помолчав, Хвостов нашел ответ на трудный вопрос.

– Да не секрет, ваше высокопревосходительство, лейтенант Машин сам о том всем говорил, что карт северной части Тихого океана он не ведает, как следует быть, и что по сей причине, командуя минувшей зимой кораблем, груженым припасами из Охотска для поселка господина Баранова, он дальше острова Уналашки, одного на близких Алеутских, пойти не мог и на Уналашке зимовать остался.

– Лишив людей господина Баранова в глуши Аляски припасов? Куда ж он их девал?

Хвостов пожал плечами.

– Кормиться самому с командой на Уналашке надо ж было зимою. Съели, верно.

– Так, так. Отменно хорошо. А скажите, каковы подчиненные сему лейтенанту прочие офицеры на «Марии» – Борисов, Карпинский, Сукин? Столь же мало опытные в сих водах мореходцы, как и начальник их?

– Примерно так, ваше высокопревосходительство. Они здесь не так давно плавают.

– Вам же пути на Кадьяк известны? Вы же корабли туда уже водили?

– Да как сказать, ваше высокопревосходительство, – опять затруднился Хвостов.

– Ну, вы скажите, Гаврил Иванович.

– Корабли водить то, водили. Да ведь тоже внове мы тут, ваше высокопревосходительство. Разбираемся, впрочем.

Резанов помолчал, взял перо и лист бумаги и написал несколько строк.

– Ну-с, благодарствуйте, господа. Обоих вас перевожу на бриг «Марию»: вас, Николай Александрович, как старшего в службе, капитаном, вас, Гаврил Иванович, старшим офицером. Будем плавать вместе.

– Покорнейше благодарим, ваше высокопревосходительство.

– Лейтенанта же Машина с прочими перевожу для пользы службы на «Феодосию» пока: им тут на коротких рейсах сподручнее будет плавать. Вступайте в новые обязанности сей же час, сдав должности ваши Машину с прочими. Вот приказ о сем. Я было думал передохнуть здесь несколько дней, да уж потянуло в новый вояж в компании столь бравых моряков.

– Много благодарны, ваше высокопревосходительство.

– И помните, господа: служба ваша в сем глухом краю на виду будет. Весьма возможно также, что дам вам скоро случай и в боях отличиться с выслугой в чинах и прочим, как то по статуту военного времени полагается. Но о сем после. С Богом! Да скажите Машину, пусть уж сегодня не является. Познакомимся, как следует, как-нибудь в другой раз.

Лейтенанты вышли, не чуя под собой ног.

– Слава те, Господи, прокатило-проехало! – возрадовался Давыдов, выйдя на улицу. – С назначеньицем вас, Николай Александрович!

– А ты говоришь!

– Выходит, с понятием камергер.

На душе у Резанова тоже совсем просветлело. С такими помощниками, как эти два лейтенанта, уже можно было думать об осуществлении задуманного плана насчет Японии. Пусть даже у Баранова не окажется флота, – он при себе велит построить хоть два корабля, вооружит их и пошлет под командой Хвостова и Давыдова в карательную экспедицию и таким путем, если не удалось мирным, – добьется цели.

Смена отрицательных впечатлений на положительные сразу произвели в Резанове разительную перемену. Даже и выглядеть он стал лучше. В нем уже бурлила новая жажда деятельности.

В этом настроении он сел писать государю, легко нашел теперь вступительные фразы и остался доволен своим письмом. В полученной в Нагасаках пощечине признаться, конечно, пришлось, но это сообщение потонуло в свете новых бодрых планов. Ответив так же бодро на другие письма, он передал корреспонденцию зашедшему за нею Фридерицкому. Проведя затем приятно вечер в простой, радушной семье добродушной четы Крупских и в первый раз отлично выспавшись после долгого времени, он проснулся на следующее утро полный решимости, не откладывая, вступить в новую полосу творческой деятельности.

И несмотря на уговаривания майора и гостеприимной толстушки Марфы Тимофеевны, убеждавших отдохнуть у них хоть несколько дней, он в то же утро переехал на бриг.