15-го сентября 1804 года, на четырнадцатый месяц плавания и как раз в третью годовщину коронации, впервые показались далекие очертания японской гористой береговой линии. После штормов, сильно потрепавших «Надежду», день выдался роскошный. Ровно в полдень Резанов в камергерском мундире вышел на шканцы, где были собраны офицеры в полной парадной форме во главе с Крузенштерном, кавалеры посольства, члены экспедиции. В руке у него был футляр с коронационными медалями, лицевая сторона которых изображала портрет Александра.

– Смиррна!

Ряды матросов, почистившихся и приодевшихся, замерли.

– Россияне! – громким голосом начал Резанов, окинув всех быстрым взглядом. – Обошед вселенную, видим себя, наконец, в водах Японии. Любовь к отечеству, мужество, презрение опасностей, – суть черты, изображающие российских мореходцев; суть добродетели всем россиянам вообще свойственные. Вам, опытные путеводцы, – повернулся он к Крузенштерну с офицерами, – принадлежит и теперь благодарность ваших сородичей. Вам, достойные сотрудники мои, – перевел он глаза на членов экспедиции и кавалеров посольства, предстоит совершение другого достохвального подвига и открытие новых источников богатств. А вы, неустрашимые чада морских ополчений, – возвысил он голос, обращаясь к команде, – восхищайтесь успехом ревностного вашего содействия.

Он вознес руки кверху, как бы призывая всех последовать его примеру.

– Воздвигнем же, россияне, сердца и души наши в исполнение воли монарха, пославшего нас, – монарха, столь праведно обожаемого!.. День сей, друзья мои, знаменит в отечестве нашем, но еще будет знаменитее тем, что сыны его в первый раз проникают в пространства империи японской, и победоносный флаг России ознакамливается с водами нагасакскими. Уполномочен будучи от великого государя нашего быть свидетелем подвигов ваших, столь же лестно было мне разделять с вами труды и опасности, сколь приятно ныне торжественно изъявить вам ту признательность, которая в недрах любезного нашего отечества всех нас ожидает. Празднуя в водах японских день высочайшей его императорского величества коронации, делаю я оный для заслуг ваших памятный.

Он раскрыл футляр с медалями и раздал их офицерам.

– Зрите здесь изображение великого государя, – заключил он, раздав медали – примите в нем мзду вашу и украсьтесь сим отличием, беспредельными трудами и усердием приобретенным. Помните всечасно, что оно еще более обязывает вас к строгому хранению долга, коим славны предки ваши, и в восторге славы благословляйте царствование, в которое заслуги последнего подданного и в самых отдаленных пределах света пред монаршим престолом никогда незабвенны! Государю императору Александру Павловичу ура!

Громоподобное ура трижды прокатилось по палубе.

Когда оно смолкло, Резанов в сопровождении своего нового адъютанта, капитана Кошелева, несшего коробку, полную серебряных рублей, обошел ряды матросов, награждая каждого по монете. После этого все офицеры, члены посольства и экспедиции были прошены посланником на пирог. Когда подали шампанское, сохранившееся еще из русских запасов, Резанов провозгласил тост за здоровье государя, а Крузенштерн ответил тостом за здоровье Резанова. Всякая вражда была забыта, офицеры дружно кричали ура и качали радушного хозяина, угостившего их отличным обедом. В общем подъеме все, начиная с Резанова, преисполнились уверенности, что миссия его увенчается полным успехом.

Вдоль берегов Японии шли еще десять дней. В последние сутки «Надежду» опять сильно потрепало страшным штормом. 26 сентября, ровно через месяц по выходе из Петропавловска, дошли до нагасакского залива. Вблизи его встретилась японская рыбачья лодка. Рыбаков в синих кофтах пригласили подняться на судно. Сначала те дичились, потом, выпив водки, охотно разговорились при посредстве японцев, находившихся на «Надежде», сообщив, что нагасакские власти уже четыре дня, как знают о русском корабле, о чем их известили при помощи сигнальных огней вдоль берегов, и добавив еще, что на рейде стоят два голландских корабля, пришедших недавно.

Отпустив рыбаков, дали сигнальный выстрел из пушки. В ответ на него быстро пришла лодка с портовыми чинами и переводчиками. Они указали место, где бросить якорь, не входя в залив, на что надо было разрешение губернатора, сказав, что правительство уже двенадцать лет как поджидает русское судно с товарами. Спросили, привезли ли товары? Ответили, что привезли нечто лучшее – богатые подарки. Вечером показались многочисленные огни на заливе, быстро направлявшиеся к «Надежде». То были караульные лодки, с горящими смоляными бочками на кормах, окружавшие большое судно, ярко освещенное разноцветными круглыми фонарями из раскрашенной рыбьей кожи. На нем приехали представители губернатора с «оппер-толками» и «ондер-толками», старшими и младшими переводчиками, которых правительство содержало для сношений с голландской факторией. Первыми вошли на «Надежду» переводчики, озираясь с любопытством и дивясь на двух рослых гренадер, стоявших у трапа, ведшего в помещение посланника. Положив руки на колени и низко кланяясь, они сообщили Крузенштерну, что приветствовать высоких русских гостей приехали помощники губернатора второго ранга «гокейнсы». Гокейнсов этих пригласили подняться и, вместе с переводчиками, провели их к Резанову, объяснив, что он представляет собою посла великого русского царя. Войдя в каюту Резанова, они поклонились ему почти до земли, держа руки на коленях.

Первый вопрос, заданный гокейнсами Резанову, был:

– Руководствуясь какими соображениями, правительство русского императорского величества послало корабль «Надежду» в нагасакский порт, несомненно зная, что иностранные корабли в японские порты не допускаются?

– На основании сего разрешения, выданного правительством кубосского величества, – ответил Резанов, предъявляя гокейнсам бумагу, выданную в царствование Екатерины японским правительством Адаму Лаксману.

Граф Румянцев откопал ее в архивах министерства коммерции и предусмотрительно вручил Резанову пред его отъездом.

Гокейнсы прочли предъявленное разрешение, быстро обменялись видимо недоуменными вопросами, но ничего не возразили и вернули разрешение Резанову.

Второй вопрос, поставленный ими, был:

– Согласен ли высокопоставленный благородный гость, именующий себя послом русского императорского величества и оного обер-камергером, повиноваться законам и обычаям страны, гостеприимства которой он просит?

– Весьма приятно для меня будет исполнять обряды дружественной державы, если не будут они величию государя моего предосудительны, – любезно ответил Резанов. После этого завязалась продолжительная беседа, во время которой Резанов подробно изложил повод своего приезда, упомянув о присланных государем четырех японских подданных и многочисленных подарках.

Гокейнсы пожелали видеть японцев, допросили их и ответы их записали. Кстати им показали главные царские подарки, перенесенные на этот случай из трюма на верхнюю палубу. Гокейнсы много дивились красоте и пышности подарков и тоже что-то записали по поводу их.

Когда вернулись в помещение посла и снова церемонно расселись, гокейнсы попросили разрешения представить послу директора и старшин голландской фактории, приехавших с ними, чтобы приветствовать русских гостей.

При входе их, один из гокейнсов крикнул во весь голос по-голландски:

– Ober Hoopt Doof complement an den grooten Herrn! Главный управляющий Дефф приветствует великого господина!

Голландцы поклонились в пояс, держа по-японски руки на коленях, и стояли так, пока старший гокейнс не дал им знака выпрямиться. Затем старший гокейнс кивнул старшему оппер-толку, тот кинулся к его ногам и стал слушать, что гокейнс начал ему говорить, подтверждая воспринимаемое почти непрерывным хи-хи-хи-хи-хи, так, так, так, так, так. Младшие переводчики лежали тем временем лицом к полу, слушая молча. Выслушав гокейнса, оппер-толк передал Резанову его вопрос: согласен ли великий посол сдать на берег весь запас пороха и оружия на время стоянки в Нагасаках.

– Весьма охотно, кроме шпаг моих офицеров и ружей моего личного караула, – ответил Резанов.

Но японцы потребовали сдачи всякого оружия, пояснив, что даже их голландцы не имеют права ношения его, кроме главного управляющего факторией Деффа, да и тому разрешено надевать шпагу только при посещениях двора микадо. Дефф со своей стороны стал убеждать Резанова не раздражать японцев отказом.

– Как видите, – сказал он, показывая на пустой шпажный прорез в своем кафтане, – я и сегодня, даже ради такого торжественного случая, не смог явиться при шпаге, хотя, конечно, почел бы долгом предстать одетым по этикету, если бы имел на это право. А я ведь здесь свой человек.

Но Резанов остался непреклонен.

Тогда гокейнсы встали, сказав с сожалением, что им придется доложить отказ великого посла губернатору как насчет оружия, так и насчет разрешения русскому судну войти в залив, пообещав привезти губернаторский ответ дня через три.

Резанов просил поторопиться, сославшись на то, что корабль его сильно нуждается в починках.

Японцы поторопились. На следующее же утро залив зачернел от множества караульных лодок, и вскоре показалось большое судно, разукрашенное правительственными флагами – синий крест по белому полю, медленно направлявшееся к «Надежде». Когда оно стало бок-о-бок с ней, первыми прибежали переводчики с сообщением, что еще более важные чиновники, помощники губернатора первого ранга «мецуке», привезли губернаторский ответ великому послу.

– Ладно, пусть идут, – сказал Резанов.

Но переводчики стали просить, чтобы великий посол вышел навстречу своим важным гостям.

– Сего сделать не могу, – ответил он. – Ибо столь велико звание мое, что ежели б самому губернатору решился я сделать сию вежливость, то разве из единого почтения моего к японскому монарху, от которого сей чиновник управлением удостоен.

Переводчики поникли головами. Потом, пошептавшись, они, к немалому удивлению Резанова, вдруг подняли кутерьму, хватая с ковра, разостланного для гостей на полу каюты, шелковые подушки, по-своему раскладывая их и по-своему же расставляя стулья и кресла. Покончив с этой возней, они указали Резанову, где тому сесть при приеме гостей.

Поблагодарив не в меру услужливых чиновников, Резанов ответил, что у него есть свое постоянное неприкосновенное кресло, которое никем, кроме него, занято быть не может.

Вошли важные мецуке, кланяясь по-обычному. За ними слуги их внесли плевательницы и курительные приборы: лакированные подносы, на которых лежали крохотные трубки с половину наперстка с чубуками пальмового дерева и серебряными мундштуками, кисеты с мелким табаком, похожим на темно-красную пыль, маленькие глиняные жаровни с горячими углями и пепельницы. Уселись и начались мелочные вопросы, длившиеся два часа: откуда пришла «Надежда»? Во сколько времени? Какой порт был последним? Сколько пушек на корабле? И так без конца. Покончив с вопросами, мецуке объявили, что из особого уважения к великому русскому послу губернатор изъявил согласие, чтобы офицеры его сохранили шпаги, а личный посольский караул ружья и шашки.

– От вельможи столь просвещенного иного и не ожидал, – ответил Резанов.

После этого мецуке выразили желание, чтобы великий посол передал им грамоту русского императора для вручения ее губернатору. Нет, сказал Резанов, грамоту он может вручить только лично микадо, а губернатору он может дать дословный перевод с нее на японский язык.

По приказу Резанова, майор Фридерицкий принес список с грамоты и перевод ее, и, подняв эти документы вровень с головой, Резанов передал их мецуке. Те с живостью стали читать перевод грамоты, смеясь вслух над неудачными выражениями дословного перевода, и переводчики ржали им вослед.

Пока японцы занимались чтением грамоты, снова пришел директор Дефф. На этот раз он был одет «по этикету», т. е. был при шпаге. Как он тотчас же объяснил потихоньку Резанову, ему за эту вольность пришлось дать чиновникам хорошую взятку. Вполголоса, чтобы японцы не услышали, Дефф поведал Резанову о житье-бытье голландцев в Нагасаках. Житье было горькое. Права торговать с Японией удалось добиться ценою больших унижении. Жили, отрезанные от всего мира, на маленьком острове Десима близ берега под постоянной опаской административных репрессий. За каждый выезд с острова в город полиция брала установленную взятку в 16 талеров. Когда недавно Деффу захотелось прокатиться с приятелями вдоль залива, власти содрали с него 400 талеров под предлогом вознаграждения полиции, оберегавшей его корабль. Дефф, между прочим, сообщил, что в канун прихода «Надежды» в Нагасаках разразилось страшное землетрясение с тифоном небывалой силы, наделавшие много бед в городе. Японцы приписали этому явлению суеверное значение не в пользу прибытия русского посольства. Поэтому Дефф советовал быть с ними осторожным и уступчивым.

Вечером в тот же день флотилия в 70 лодок пробуксировала «Надежду» на первый из трех нагасакских рейдов, и ей разрешено было бросить якорь у горы Папенберг, где прежде стояли только что ушедшие два голландских корабля. Лишь только якорь был отдан, корабль окружило множество караульных лодок, на которых можно было насчитать до 500 полицейских. Четвертого октября к этой охране прибавилась, будто бы в качестве почетного караула, еще флотилия в 50 парусных судов больше размером. Простояли тут два дня. После этого переводчики привезли новое разрешение властей пробуксировать «Надежду» на второй рейд, отстоявший от города мили на четыре.

Эта стоянка оказалась очень неудобной. Благодаря постоянным сквозным ветрам, Резанов сильно простудился, и у него опять начались гастрические явления. Ухаживать за ним взялся доктор Лангсдорф, хваставшийся в Копенгагене своим уменьем лечить желудочные заболевания. Лечил он действительно толково, но Резанову не становилось лучше. Тогда Лангсдорф стал приставать к японским чиновникам, чтобы его пациенту разрешили хоть прогулки на берегу каждый день. Чиновники обещали похлопотать, предупредив, что ответ замедлится, в виду установившегося в Нагасаках двоевластия, которое объяснялось тем, что губернатору, при котором посольство приехало, срок службы кончился, но он не мог сдать должности своему преемнику, чтобы не свалить на его плечи неприятного русского дела, пока эта неприятность так или иначе не разрешится. После долгих переговоров губернаторы согласились на том, чтобы отгородить для прогулок великого посла площадку около селения Кибич сажень в 25 длиною и в десять шириною, посреди которой поставили маленькую будку для его отдохновений. На этот выгон, как Резанов его звал, великого посла стали возить каждый день под эскортом двадцати караульных судов.

Площадка оказалась мало привлекательной камень да песок и отсутствие тени. Канитель этих поездок скоро надоела Резанову, он отказался от них, снова засел у себя в каюте и опять стал чувствовать себя хуже.

Тогда Лангсдорф через Крузенштерна припугнул чиновников, что великий посол может вовсе умереть, живя безвыходно на судне. Японцы струхнули, и после новой канители бесконечных переговоров губернаторы разрешили Резанову с посольством съехать в приготовленное для этого помещение в местности под названием Мегасаки, представлявшей, по словам чиновников, прелестный уголок.

Это было уже в декабре. Пятого декабря к «Надежде» была подана роскошная двухпалубная барка князя Хизенского, футов 110 в длину, пышно разукрашенная. Нижняя палуба была обита по борту лиловыми шпалерами с белыми гербами князя, а верхняя была увешана разноцветными тяжелыми тканями с золотыми гербами его. На корме устроен был богатый павильон. Снаружи он был расписан цветами работы искуснейших японских художников, а внутри стены были задрапированы шелками небесного цвета с вытканными по ним знаками из герба князя Хизена. Над павильоном висел балдахин из белого и голубого шелка, подбитого драгоценным ковром. Посреди павильона, на великолепном же ковре, стояло золотое кресло, против которого сходились пасти вытканных по ковру драконов. Пред креслом стоял художественно инкрустированный лаковый стол для шкатулки с царской грамотой.

Церемониал переезда был тщательно разработан японскими чиновниками в соглашении с советником Фоссе и обставлен большой торжественностью. До того, как посланник перешел на барку, проворные японские носильщики, доставленные для этого случая на «Надежду» в огромном количестве, быстро перенесли туда многочисленные царские подарки, восторгаясь их пышностью. Вслед затем медленным шагом двинулась процессия: посланник в парадном обер-камергерском мундире впереди, неся на вытянутых руках в уровень с грудью ларец с царской грамотой, за ним состав посольства, состоявший теперь из советника Фоссе, майора Фридерицкого, капитана Кошелева и доктора фон Лангсдорфа. Доктора Резанов включил в число кавалеров посольства, чтобы увеличить число их и придать своей свите больше представительности.

И, действительно, несмотря на свой маленький рост, несколько увеличенный высокими каблуками парадных туфель, и курьезную внешность, востроносый доктор выглядел щеголевато и довольно импозантно в строгом костюме немецкого ученого: черный шелковый фрак с короткими панталонами, белые шелковые чулки и такой же жилет.

При входе Резанова на барку, над павильоном взвился флаг чрезвычайного посланника – двуглавый орел на желтом поле, и два рослых гренадера стали на караул по обеим сторонам входа в павильон с большими кривыми палашами наголо, внушая маленьким японцам благоговейный страх своим огромным ростом.

Лишь только Резанов опустился на золотое кресло, поставив пред собою на стол шкатулку, раздалась команда, и 60 гребцов в шелковых халатах из белых и синих шашек, сидевших в лодках, построенных в несколько рядов, принялись враз тащить барку на буксире. Чтобы грести дружно, они, то повышая, то понижая голос, выкрикивали нараспев «оссилиан!». А на берегу, черном от усеявшего его народа, дюжины две тщедушных солдат с подогнутыми коленями, одетых в юбки, били в огромные литавры. Резанов сидел на своем золотом кресле, как на троне, неподвижно, точно изваяние, устремив глаза на шкатулку с царской грамотой, стоявшую на лакированном столе пред ним. За ним, как истуканы, еле удерживаясь, чтобы не расхохотаться, застыли четыре кавалера посольства, скрестив руки на груди. Особенно трудно приходилось смешливому от природы маленькому немцу, который весь трясся мелкой дрожью, еле сдерживая смех. Но как ни нелепа была вся эта церемония переезда, Резанов ликовал в душе: судя по оказываемому японцами почету, можно было думать, что миссия его увенчается полным успехом.

Пред тем, как посланнику со свитой сойти на берег, тьма новых носильщиков в парадных шелковых кофтах, ждавших на берегу, быстро вынесли царские подарки под командой нескольких распорядителей. По мере того, как они сходили с ними на берег, распорядители строили их в ряды. Процессия, растянувшаяся на четверть мили, имела очень красочный вид. Первыми шли двенадцать носильщиков в голубых шелковых кафтанах, неся гобелен, изображавший Александра по портрету Виже-Лебрен, развернутым во всю длину. За этим гобеленом следовали по очереди три огромных ковра, тоже растянутых во всю длину, а за ними восемь гобеленов, изображавших вазы с цветами. Затем одни за другими шли восемь пар носильщиков в белых шелковых кофтах с огромными вазами, а за ними две дюжины других несли, тоже попарно, большие плоские ящики с стеклянными крышками, выложенные внутри алым сукном с расставленными предметами сервиза «Дежене». За этой длинной вереницей шли носильщики в бледно розовых кофтах с огромными зеркалами, тридцатью-пятью меньшими и с пятнадцатью разноцветными стеклянными столовыми досками. Затем был интервал, в котором важно шагала шеренга распорядителей-чиновников. За ними опять двигались носильщики, неся роскошный горностаевый мех в виде мантии, меха чернобурых лисиц, куски золотой парчи, бархата, сатина, сукон. Потом, высоко поднятый на руках, важно двигался, сверкая драгоценными камнями, Екатеринин бронзовый слон-часы. За ним двигались электрическая машина и выложенные зеленым сукном ящики с множеством самых разнообразных предметов: микроскопом, золотыми и серебряными часами, охотничьими ружьями, пистолетами, саблями, медалями, книгами, картами. И завершая эту часть шествия, двигались кулибинские фонари. Дальше был опять интервал, а за ним медленно шествовал Резанов, неся шкатулку на вытянутых руках, эскортируемый двумя мецуке. За ним шагали в ряд четыре кавалера посольства, эскортируемые двумя гокейнсами. Завершала шествие толпа «оппер» и «ундер-толков».

С подобающей ему торжественностью шествие медленно двигалось по направлению к приготовленному японским правительством для принятия первого представителя русского царя «прелестному уголку», который, судя по началу пышного приема Резанова на японской земле, обещал быть по меньшей мере каким-нибудь загородным губернаторским дворцом, утопающим в цветах окружающего его парка. Но по мере приближения к этому прелестному загородному уголку, Лангсдорф, отличавшийся удивительно тонким нюхом, вдруг повел по воздуху своим маленьким носом-закорючкой и с удивлением переглянулся с товарищами. Те тоже повели носами и, вместо тонкого аромата цветов, явственно ощутили вонь тухлой рыбы. И чем ближе шествие придвигалось к «дворцу», тем вонь становилась явственнее.

Удивительного в этом ничего не было. Вонь неслась с рыбного рынка на острове Десима, где находилась голландская фактория, а как раз напротив рынка в конце острова, отделяемого от берега узким проливом, и находился «прелестный уголок», оказавшийся пустым двором с простым небольшим домом посредине, окруженным, вместо парка, бамбуковым тыном футов в десять вышиною. Японцы с большой предупредительностью позаботились об охране покоя, как они выразились, своего высокого гостя. Против главных ворот в тыне, выходивших на берег пролива, стояли в две шеренги саженей по 50 длиною караульные солдаты. Фланги этих шеренг упирались с обеих сторон в караульни. Против вторых ворот, выходивших в небольшой переулок, который вел к городу, тоже стояла караульня, набитая полицейскими и солдатами из войск князя Омура при восемнадцати офицерах. На горе вблизи дома поставлена была третья караульня и по горе разбросаны были пикеты. Когда Резанов со свитой вошел во двор и ворота с визгом захлопнулись за ним, он понял, что попал попросту в почетную тюрьму.

В доме легкой постройки было девять комнат, отделенных одна от другой или бумажными перегородками, или просто лакированными ширмами. Покоя в этой по-японски довольно хорошенькой тюрьме, разукрашенной всякими безделушками, трудно было ждать. Что происходило в одном конце дома, было слышно в другом.

Жизнь потянулась нудная. Слащаво любезные чиновники толклись в доме с утра до вечера, глазея на великолепные царские подарки и приходя в детский восторг от электрической машины, издававшей легкий треск и искры, когда они трогали ее шарик. Если же Резанов выходил на двор, сотни глаз из-за тына следили за каждым его движением. В виду таких стеснений, он продолжал нервничать. На все вопросы, когда же ему будет дана возможность видеть микадо или хотя бы губернатора, чиновники, всасывая воздух от избытка почтения, с поклонами отвечали: когда придет ответ из Иеддо. В Иеддо находился верховный совет и жил сиогун, главный начальник над множеством удельных князей и верховный повелитель страны, фактически управлявший ею вместо сына неба, микадо, жившего в Миако и занимавшегося больше материями умозрительного свойства. Сиогуну были посланы копия с царской грамоты и перевод ее на японский, сиогун должен был снестись по этому исключительному важному поводу с Миако, и на все это требовалось много времени.

Чтобы скоротать его, Резанов, основательно уже подучивший японский язык в пути, занялся составлением русско-японского словаря, впоследствии изданного Академией Наук в Петербурге. Японские чиновники охотно помогали ему в его работе, так же охотно делились с ним сведениями, касавшимися истории и географии страны, сами с жадным любопытством расспрашивали про Россию, но всяких разговоров, имевших отношение к приезду русского посольства, избегали, как огня.

Кроме чиновников и караульных офицеров, Резанову разрешено было видеться с приезжавшими его навещать офицерами с «Надежды», а также с директором голландской фактории Деффом, зачастившим к своим новым русским соседям и проявлявшим необычайную любезность.

Свидания его с Резановым происходили в присутствии караульных офицеров, разговориться было трудно, но тем не менее Резанову не раз удалось пооткровенничать со своим голландским гостем, который выслушивал жалобы русского посланника с большим интересом и видимым сочувствием. От Деффа Резанов, между прочим, узнал, что японцы с Кадаем, привезенные в Японию Лаксманом, томятся в тюрьме, в которую их заперли сразу после того, как Лаксман сдал их правительству, – предсказание покойного Григория Ивановича оправдалось. Факт этот стал известен и японцам на «Надежде» чрез земляков-торговцев, каждый день приезжавших на русский корабль, и они стали умолять чрез офицеров, чтобы Резанов не отдавал их нагасакским властям. С отчаяния Тадзиро, учитель Резанова, пытался зарезаться бритвой, но его успели спасти. В виду этого случая и опасаясь, как бы все четверо японцев на «Надежде» не покончили с собой, Резанов, как ему ни тяжело было отказать в просьбе Тадзиро, наоборот, вынужден был настаивать, чтобы японское правительство поскорее приняло от него своих граждан, доверенных ему русским императором. И после этой истории он еще больше стал нервничать.

Между тем, время шло, японский словарь был составлен, начался четвертый месяц пребывания в мегасакском плену, а дело Резанова не двигалось, японцы все любовались подарками, подставляли носы к шарику электрической машины и визжали, как дети, и все это день ото дня становилось нестерпимее. Наконец, в один прекрасный день ему объявили, что из Иеддо приехал представитель сиогуна, «великий сановник» Ито, который скоро даст аудиенцию великому послу. Начались бесконечные переговоры о церемониале аудиенции. Прежде всего от Резанова потребовали, чтобы, представ пред лицом великого сановника, он встал пред ним на колени по обычаю японцев. От этого Резанов категорически отказался, сказав, что по обычаю европейцев он просто отвесит должный поклон, приветствуя великого сановника. Мялись-мялись, наконец, согласились, но потребовали, чтобы великий посол предстал пред великим сановником без своей свиты и сняв предварительно шпагу, объяснив, что по японским понятиям явка при шпаге символизировала бы во время такого свидания недоверие и могла бы повредить Резанову во мнении великого сановника. Резанов согласился. Вообще, в дальнейшем он проявил большую уступчивость, соглашаясь на все мелочные требования, не клонившиеся Явно к умалению достоинства его, как представителя русского царя. Но шли недели, чиновники являлись все с новыми требованиями, а аудиенция не назначалась. Наконец, по истечении шестимесячного ожидания со времени прихода «Надежды», когда терпение Резанова окончательно истощилось, чиновники объявили, что аудиенция будет дана ему на следующий день, 23 марта.

Перевезли Резанова со свитой в Нагасаки с такой же торжественностью, как и в Мегасаки. Так же пышно разукрашена была барка. На пристани в Нагасаках его встретили представители Ито и парадный норимон, род каретки без колес, обитой внутри стеганым шелком, с продетым чрез верх длинным шестом для носильщиков, в которую Резанов с его длинными ногами никак не мог влезть.

Наконец, кое-как всунув себя, он сел, скрючившись, все же стараясь держать шкатулку с царской грамотой на вытянутых руках, насколько их можно было вытянуть. Представители Ито выстроились впереди каретки, кавалеры посольства, довольные случаю промять ноги прогулкой, встали сзади ее, восемь носильщиков подхватили шест норимона спереди и сзади, и шествие тронулось рысцой между сплошными шпалерами войск по невзрачным улицам с маленькими домами, окна которых были наглухо задрапированы разноцветными тканями – якобы для парада, а на самом деле, чтобы не дать жителям даже кинуть взгляда на русских гостей.

По выработанным условиям, войдя в губернаторский дом, Резанов и его четыре кавалера сняли сапоги, заменив их принесенными с собой легкими холщовыми туфлями. В приемной кавалеров посольства попросили остаться, предложив им миниатюрные курительные приборы, чтобы скоротать время, а Резанова повели дальше через длинную анфиладу комнат, отделявшихся одна от другой ширмами, вдоль стен которых на всем протяжении пути сидели чиновники с опущенными головами, не смея поднять глаз на высокого гостя. У запертой двери в настоящей стене остановились, у Резанова попросили его шпагу. Он отдал ее, и дверь распахнулась. В конце длинной комнаты на ковре на пятках сидели представитель сиогуна Ито с двумя губернаторами по бокам. Над головами их висели крест на крест две сабли символ недоверия. Увидав это, Резанов вспыхнул, но сдержал себя и согнулся в почтительном поклоне. Все трое медленно согнулись в ответ. Ито сейчас же заговорил очень тихо, почти шепотом, обращаясь к одному из оппер-толков, который лежал, распростершись у его ног, уткнув голову в пол, подтверждая, по обыкновению, воспринимаемое непрерывным хи-хи-хи-хи. По манере такого хихиканья Резанов уже научился догадываться, поскольку приятна или неприятна будет для него речь, подлежавшая передаче ему в переводе. На этот раз хихиканье, сопровождавшееся страшными гримасами и всхлипываниями и все ускорявшееся в темпе, звучало жутко, как предсмертная икота. Когда Ито замолк и оппер-толк повернулся к Резанову, лицо его было бело, как мел.

Обычно, когда переводчики сообщали что-нибудь неприятное, лица их улыбались и в голосе звучал смех. Чем неприятнее было содержание переводимого, тем шире становилась улыбка и тем веселее звучал смех. Теперь, в присутствии Ито, оппер-толк не смел выражать так громко своих чувств, поэтому, вместо смеха у него вырывался гортанный рык, становившийся все гортаннее по мере того, как он говорил, причем лицо его, вместо улыбки, искажалось страшной судорогой. По обыкновению всасывая со свистом воздух пред началом каждой новой фразы, оппер-толк говорил:

– Великий представитель сиогуна говорит: повелитель Японии очень удивлен прибытием великого посла и присылкой его императором грамоты могущественнейшему императору Японии. Правительство японское не дало для этого никакого повода. Великий посол ссылается на разрешение, данное его соотечественнику Адаму Лаксману. Совершенно верно, такое разрешение было дано. Но в разрешении том упоминалось право на вход в нагасакский порт одного русского судна для торговых целей при условии, чтобы на борту его не было никаких посторонних торговым целям лиц. Высокий же русский гость товаров не привез, а привез людей, до торговых дел никакого касательства не имеющих, а также офицеров, солдат, порох, пушки и ядра.

Резанов начал терять терпение.

– Эти люди представляют собою российское императорское посольство, – прервал он переводчика. – И посольство сие приехало не для каких-либо враждебных целей, а, напротив, чтобы изъявить дружеские чувства русского императорского величества кубосскому величеству.

Оппер-толк кинулся к ногам комиссара сиогуна, перевел ему слова Резанова и передал тому ответ Ито.

– Так, люди эти представляют императорское посольство. Но в таком случае совершенно ясно, что корабль Русский прибыл совсем не с той целью, какая указана была в разрешении, данном Адаму Лаксману. А потому преславный повелитель Японии просит, чтобы русское посольство, приехавшее без его просьбы и согласия, выехало б обратно вои из Японии, не мешкая, увезя с собою привезенную грамоту и подарки. Что до четырех привезенных им японцев, то на сей последний раз японское правительство изъявляет согласие их принять, но просит, чтобы впредь граждан его, по каким бы то ни было причинам в пределы русские попадающих, обратно в Японию не возить, дабы не потаточно им было в пределы иноземные попадать и тем хлопоты чужеземному и своему правительствам чинить.

С этими словами оппер-толк подал Резанову список с царской грамоты и перевод ее, которые протянул ему Ито.

– Удивляюсь сей дерзости, – не сдерживая раздражения, резко ответил Резанов, рывком приняв бумаги от переводчика. – Может ли кто запретить моему государю писать, который через то еще больше чести сделал кубосскому величеству, нежели ожидать он мог. Они оба императоры, но кто из них более, не нам решать здесь. Что до четырех японцев, нами привезенных, сие есть со стороны монарха моего милость относительно Японии, которая из единого человеколюбия к облегчению их недостатков последовала. Не думают ли японцы и россиян трактовать, как некогда португальцев?

По знаку Ито, один из губернаторов быстро нагнулся к оппер-толку и что-то шепнул. Тот перевел:

– Великий посол сегодня обеспокоился, не лучше-ль отложить беседу до другого дня?

– С великим моим удовольствием, – ответил Резанов. И повернувшись, он быстро вышел.

Переводчики и другие чиновники кинулись за ним, уговаривая успокоиться, выкурить трубку, выпить чаю с конфетками (и какими – то обсахаренными морковками!). Но Резанов решительно отказался. Чиновники были в ужасе, предвидя от несдержанности посла всякие для него неприятности. Как Резанов доносил об этом Александру в ближайшем всеподданнейшем докладе, «переводчики, вздыхая, просили офицеров уговорить меня, чтобы я умерял в будущее свидание ответы, и признаюсь вашему величеству, что и сам неумеренность свою почувствовал…».

Когда Резанов вступил на палубу дожидавшейся его барки у пристани, чтобы ехать обратно, прибежал, запыхавшись, старший оппер-толк и передал ему бумагу, заключавшую мотивированный отказ японского правительства вступить с Россией в договор и принять царское посольство и подарки. Бумага гласила:

«Во времена древние корабли всех народов допускались в порты Японии безотказно. Но с течением времени японцы обнаружили, что иностранцы доверием их злоупотребляют. Поэтому, свободный допуск чужеземных кораблей в порты Японии был отменен. С тех пор, торгуя лишь с голландцами, Япония процветала. А потому, вновь открывать теперь порты свои другим нациям японское правительство не видит никаких причин. Что до царских посольства и подарков, то принять таковые император Японии не может по двум основаниям. Во-первых, ежели бы повелитель Японии принял подарки царского величества, то ему пришлось бы ответить равноценными подарками и для вручения их послать в Россию посольство. Но закон строжайше запрещает японцам выезд за пределы своего отечества. Следовательно, посольство в Россию послано быть не может, а потому и российское посольство повелителем Японии принято быть не может. Во-вторых же, если бы Япония и пожелала ответить столь же великолепными подарками, какие прислал русский император, то у нас не хватило бы средств так поступить. По всем этим соображениям преславный повелитель Японии просит великого русского посла, оставил бы тот добролюбно его страну из уважения к древним законам Японии. Что до расходов, понесенных японским правительством снабжением русского корабля харчами за все время стоянки его в нагасакском порту и починками оного корабля, то все расходы эти японское правительство постановило принять на счет казны в знак признательности русскому правительству за хлопоты и расходы, им понесенные по присылке в Японию четырех ее граждан».

Все это звучало логично и корректно. Маленькая Япония дала великой России пощечину, на которую Резанов был бессилен ответить.

На следующий день состоялась вторая и последняя аудиенция. Напуганный резкостью посла накануне, Ито был на этот раз «ласковее», как Резанов выразился в донесении Александру, и выслушал его возражения на резолюцию правительства, не перебивая. Но они остались без ответа. Когда Резанов стал еще раз настаивать на принятии японским правительством привезенных им подарков в качестве простого изъявления дружбы со стороны русского царя, не ждущего ответных подарков, Ито ответил, что об этом пришлось бы вторично сноситься с Иеддо, сношения потребовали бы опять нескольких месяцев, и вряд ли великому послу стоило бы терять еще столько времени и, может быть, понапрасну. Тогда Резанов попросил счет на все расходы, понесенные японским правительством в связи с пребыванием русского посольства в японских водах. Но Ито ответил, что расходы эти уже приняты на счет государственного казначейства и обсуждать этот вопрос он полномочий не имеет. В заключение, губернаторы дали Резанову указания, как его кораблю безопасно выйти из залива, посоветовав держаться подальше от фортов, охраняющих вход в залив, во избежание неприятных случайностей, все трое пожелали ему счастливого пути, и русский посол был отпущен.

Он вернулся в Мегасаки, чувствуя себя, как побитая собака. В душе его клокотала бессильная ярость, и на его лице будто бы все еще горела пощечина, которую слабосильная Япония осмелилась дать могущественной России. Местные японцы, узнав о неудаче русской миссии, приходили выражать Резанову и его свите свое сочувствие.

«В последние дни, записал он, приходили с караульни, чрез преданных нам офицеров, разного рода люди со мною прощаться, с искренностью уверяли, что россиян никогда не забудут, и приносили связки белых вееров, чтобы подписал я им имя свое и день прихода нашего, что будут сохранять, как драгоценность. Я писал им по-японски и голландски разные девизы, офицеры также на других веерах подписывали свое имя». Третьего апреля царские подарки поехали обратно на «Надежду» – на этот раз без всякой помпы: гобелен с портретом Александра и другие гобелены, и гордый горностаевый плащ, и драгоценные меха чернобурой лисицы свернули в тюки и зашили в циновки, и сверкающий каменьями Екатеринин слон и электрическую машинку, доставившую столько развлечения японским чиновникам, и все множество других предметов заколотили в простые ящики и японские носильщики в будничных кофтах потащили эту громоздкую кладь на пристань, где Резанова с его кавалерами ждала простая барка. Через три дня, 6 апреля 1805 г., «Надежда» снялась, взяв курс обратно на Петропавловск. Суета и тревоги последних дней сломили Резанова. Он слег, совсем опять расхворался и пролежал большую часть пути, пользуясь внимательным уходом Лангсдорфа. Тяжело переживая свое поражение, преувеличивая свою вину, он бичевал себя за позор пощечины, полученной Россией, за свою горячность, несдержанность, отсутствие дипломатического такта, укорял себя за то, что слишком легкомысленно доверился директору голландской фактории Деффу, выболтав ему много лишнего: в последние дни пред отплытием, дружественно расположившиеся к нему японцы намекали ему, что хитрый голландец вел двойную игру, оказывая дружбу Резанову и в то же время тайно употребляя все усилия, чтобы повредить ему во мнении японцев и, таким образом, помешать заключить с ним торговый договор.

Или вдруг, измучив себя таким самобичеванием, Резанов принимался утешать себя, вспоминая уверения других японских друзей, что он просто явился жертвой интриг японских политических партий. По-видимому, так оно и было. Но лучше себя от этого он не чувствовал. Так или иначе карта его была решительно бита, по его ли вине или нет Россия получила пощечину, и он знал, что не будет ему покоя, пока не смоет ее, отомстив Японии. Отлежавшись, он стал разрабатывать план, как это сделать, и додумался до посылки карательной экспедиции.

Ко времени прихода в Петропавловск, план определился окончательно. По приходе в Ново-Архангельск, он снарядит два судна под командой лучших морских офицеров, перешедших на службу компании, и пошлет их осенью наказать японцев. Независимо от нагасакского поражения сделать это показалось необходимым. Они слишком осмелели в последнее время, начав хозяйничать на русских Курильских островах как дома, и даже завод построили на Урупе, ближайшем к Охотску. Обо всем этом говорили ему не раз. Карательная экспедиция погонит их оттуда, затем очистит от них Сахалин, которым в Петербурге очень интересовались, – ему пред отъездом из Петербурга настоятельно поручили выяснить, кому он принадлежит, Китаю или Японии, сравняет с землей поселок Мацмай, чтобы нагнать страху на весь остров Нипон, и разрушит, где только можно, все японские рыбалки-становища, лишив пищи и крова население тысяч в двести человек. Осуществить этот план казалось не трудно. Военная сила Японии была, по-видимому, ничтожна, об этом говорил вид тщедушных солдат в юбках с подогнутыми коленями, каких он приметил в Нагасаках, и убогие пушки на лафетах из бамбука, подмеченные в подзорную трубку на дрянных батареях по мысам, защищавших вход в нагасакский залив. Принятое решение ободрило Резанова и он сразу почувствовал себя лучше. Главное, оно облегчало признание государю в понесенном поражении и обещало спасти так блестяще начатую карьеру, для которой это поражение представило большую угрозу. В то время, как Резанов предавался мстительным планам, как смыть позор России, там, в этой далекой России, родился будущий адмирал и впоследствии граф Путятин, которому около полувека спустя предстояло повторить опыт Резанова. Придя в Нагасаки на прославленном Гончаровым «Фрегате Паллада» в сопровождении 80-ти пушечной «Дианы», успеха и он не достиг, приоткрыв лишь не много по шире дверь в Японию до него с Резановым запертую наглухо для всего мира. Они проторили дорогу американскому адмиралу Матью Перри, который придя с сильной эскадрой прямо на рейд Йокагамы, вынудил японское правительство подписать первый куцый торговый договор, предоставивший Америке права торговли лишь на малой территории около 14-ти миль в диаметре. А полностью воспользовался плодами попыток Резанова, Путятина и Перри скромный разорившийся американский импортер фарфора Таузенд Гаррис, который, запив в тоске по умершей матери, ринулся скитаться по Китаю и назначен был первым американским консулом в Японию лишь потому, что других любителей на этот пост не нашлось. Прибыв в Японию без фрегатов и пушек, но с хорошим винным погребом и с очень большим запасом доброжелательства и добродушия, этот скромный человек, став в течение года кумиром японцев, добился всего, чего хотела Америка, в дипломатическом договоре, подписанном им в 1858 году, который послужил образцом для всех договоров, позже заключенных с Японией другими великими державами.