Месяц с небольшим спустя, 12 июля вечером, «Юнона» вошла в Ситкинский залив и зарифила паруса. Дождило. Быстро наступала тьма. Черной массой обступил бухту лес. Со стороны Ново-Архангельска не было слышно ни звука, не было видно ни одного огонька. Точно вымер поселок.

– Колюшане их что ли перерезали? – вслух подумал Резанов и спросил Хвостова: – Подтянуться то к пристани сами сможем?

– Мудрено, ваше высокопревосходительство. Особенно ночью.

– Так давайте на якорь становиться. Да на всякий случай прикажите чехлы с орудий снять.

Но ночь прошла благополучно. Вскоре после восхода солнца, «Юнона» дала сигнальный залп из пушки.

Прошло с полчаса. Ново-Архангельск все молчал. Потом, вдруг, и форт, и горы загрохотали приветственным салютом в семь залпов.

«Юнона» ответила.

Сумрачные лица команды прояснились.

– Слава Богу, живы еще!

Немного погодя, весь поселок вышел на берег. Несколько десятков байдарок загребли к «Юноне». Видно было, что люди стараются грести изо всех сил, но толку выходило мало: вместо того, чтобы лететь, как обыкновенно, байдарки ползли. Когда они стали подплывать, дело объяснилось.

– Гляди, гляди, братцы! – раздались восклицания на «Юноне». – Люди еле живы! Кожа да кости. Чистые мощи.

Действительно, в сравнении с откормившимися, поздоровевшими людьми команды, промышленники поселка выглядели точно скелеты. Их забросали вопросами.

– Ничего, слава Богу живы, померло нас не дюже, – отвечали с байдарок. – Только силы мало и зубов от цинги немного осталось. Есть чего привезли?

– Привезли, привезли! Полон корабль пищею заполнен, вместо товаров.

Люди в байдарках схватили шапки с голов, закрестились. Две-три байдарки с удвоенной силой загребли обратно к берегу сообщить радостную новость. И пока оставшиеся байдарки расхватали кинутые им концы и принялись буксировать «Юнону», на берегу поднялся радостный рев. И когда Резанов сошел на пристань, мужчины и женщины кидались к его ногам, с истерическими воплями обнимали его колени, целовали ему руки и полы его одежды. Кое-как освободившись от тянувшихся к нему рук, он вскочил на случившийся тут высокий ящик, жестом успокоил толпу и сказал:

– Благодарите не меня, а государя императора, приславшего меня позаботиться о вас. Я привез вам большой груз провианта. Хватит вам надолго. Обещаю вам, вперед вы будете всегда сыты и житься вам вообще станет удобнее и счастливее. Я пробуду здесь только несколько дней: мне надо в Питер спешить, царя повидать. Но скоро я вернусь от него с новыми для вас милостями. Сейчас ступайте по домам. В полдень всем будет сытный обед.

Поднялись новые неистовые крики восторга. Женщины, вопя истерически, кружились на месте, или кидались на землю и катались по ней. Из крепости, ковыляя и держась обеими руками за бока, медленно вышел в своем подвязанном черном парике Баранов и стал, согнувшись в три погибели, поджидая Резанова. Лицо его еще больше осунулось, глаза глубоко завалились, но горели обычным огнем жизни, и обезьянья маска тряслась от радостного смеха.

– С приездом, с приездом, ваше высокопревосходительство! – крикнул он, когда Резанов стал подходить. – Видеть вас рад от души. Ишь, как вы на гишпанских кормах раздобрели!

Он повел гостя в свою избу. Все так же была она убога, пол был сыр. На столе по обычному стояла четвертная посудина.

– Выпьем что ли, Николай Петрович, на радостях?

– Нет уж, вы один за двоих.

– Небось, в Калифорнии к разным тамошним деликатным аликантам привыкли? Ну, с благополучным, – опрокинул он в горло стакан. – Хвастайтесь, каких вы там делов наделали, чего нам есть привезли.

Резанов в нескольких словах рассказал, как ему удалось подружиться с семьей коменданта и с монахами миссии, как он добился согласия губернатора на обмен товаров на продукты и в чем они состояли. Когда он дошел до кукурузы, глаза Баранова вдруг лукаво прищурились и губы сложились в знакомую Резанову ироническую усмешку.

– Ну, чего вы уже скалитесь? – спросил он.

– Сколько бишь четвериков кукурузы в зерне ваше высокопревосходительство изволили нам привезти?

Двести девяносто четыре, – с гордостью ответил Резанов.

– Ишь ты! Сколько голодных ртов накормить можно бы, ежели б рты эти не обеззубились от цинги!

– А я то старался!

– Ну, ничего, мы ее как-нибудь в пареном виде.

– И, надеюсь, на сало, масло, вяленое мясо, солонину и прочее зубы у вас еще найдутся?

– Найдутся, найдутся, ваше высокопревосходительство. Это я просто дурака валяю. Не удержался, чтобы не поязвить. Уж очень у вас хорошо все вышло.

– Вы что-то невесело это говорите, Александр Александрович. Удача моя вас как будто мало радует.

– Устал я, милый Николай Петрович. Доконали меня последние месяцы. Послужу вам еще одиннадцать месяцев до будущей весны, а там – в чистую. Будьте милостивы, скажите, как приедете в Питер, правлению своему, прислали бы мне заместителя поскорее, чтоб мне его в дело до весны успеть втянуть.

В первый приезд Резанова Баранов уже заговаривал об уходе, но вопрос остался открытым. Теперь тон его был настойчив.

– Помилуйте, Александр Александрович, – запротестовал Резанов, – как нам вас отпустить? Вами все дело держится. Будьте уверены, что по моем докладе государь не замедлит наградить вас и чинами, и орденами, и…

Все держась за больную поясницу, Баранов низко поклонился.

– Покорнейше вас благодарю, ваше высокопревосходительство. Только позвольте вас спросить, на кой шут мне ваши чины и ордена? Зубы они мне мои вернут? Или повешу я ваши ордена и медали на стенку под стеклышком, чтоб дождичком сквозь крышу их не мочило, и буду видом их услаждаться, когда подагра меня опять сведет?

– Полно зубоскалить, Александр Александрович. Я вам еще главного не сказал. Услышите – может быть, раздумаете. Калифорния скоро будет нашей. Я с дочкой коменданта форта Сан-Франциско обручился и еду просить государя разрешить жениться. Забыв свою поясницу, Баранов хлопнул себя по бедрам.

– Вот это ход, так ход! Замечательнейший вы дипломат, батюшка Николай Петрович!

– Да тут не одна дипломатия, Александр Александрович. Невеста мне, действительно, по душе. Девушка редких качеств.

– Ну, совет вам да любовь, коли так. От души поздравляю. Как же, наслышаны о комендантской дочке. Говорят, красавица-барышня. Слава о ней по всему Тихому идет. Ну, конечно, теперь Калифорния наша будет. Гишпанцы и не заметят, как ваше высокопревосходительство к рукам ее приберете. Ну и ну! Исполать вам, милый друг. Я сам о Калифорнии мечтал, да куда уж съела меня Аляска подлая, голодная, цинготная, акульным мясом просмердевшая. Ух, как я ее ненавижу! Действуйте, батюшка, а моим костям на покой пора.

– Александр Александрович, не вы ли еще недавно говорили, что де жизнь без борьбы бессмысленна!..

– И под конец понял, хоть и поздно, что борьба то моя здесь сама по себе бессмысленна. В ваше отсутствие мысли меня одолели, Николай Петрович. Вы мне скажите – чего ради я тут борюсь в самом деле, здоровье последнее тратя? Для чего сотни промышленников с голоду мрут, а другие сотни здоровье теряют, ни гроша не скопив про черный день? Чтобы дать побольше прибыли четырем-пяти десяткам наших пайщиков? Ведь я что мечтал, когда покойник Григорий Иванович чуть не силком меня сюда сманил, всяких турусов на колесах наговоривши? Я думал тут великое государственное дело на пользу всей матушке Рассее заводится. А вышло то оно на пользу нескольким карманам.

– Это только начало, Александр Александрович. Вот подвинем Русскую Америку в Калифорнию, создадим вторую российскую державу за океаном, Сибирь начнем кормить, промышленность ее и свою двинем – это ли не задача!

– И давай вам Бог успеха с ней, ваше высокопревосходительство. Я к задаче сей подойти помог вам, а теперь уж сами вы действуйте. Теперь вы и без меня обойдетесь. Заживете по-барски в нежном климате Калифорнии наместником или генерал-губернатором, а в этом дьяволом леднике в помощь вам будет новый, молодой управляющий. Присылайте его скорей, чтоб мне вам его подготовить. Долго ли думаете пробыть здесь?

Резанов понял, что дальнейшие уговоры были бы пока бесполезны.

– Да несколько дней. Надобно торопиться поспеть Сибирь до осенней распутицы проехать, «Авось» готов?

– Куды там! Далеко не готов.

Резанов вспыхнул.

– Как так, Александр Александрович? За восемь месяцев не справиться такое суденышко построить? Это же возмутительно!

– Возмутительнее пожалуй то, ваше высокопревосходительство, что у промышленников, которые ваш «Авось» строят, топоры от слабости в руках не держались. Ну, может быть, люди наберутся теперь сил на ваших харчах и дело пойдет поскорее.

Резанов встал.

– Пойду посмотрю.

– Посмотри, батюшка. А я тут тихо напьюсь. На радостях, что душу вам открыл и на вольную волю скоро выпрошусь.

На верфи топоры постукивали вяло. Остов небольшого корабля был вчерне готов, но главная работа была впереди. Объяснив, что корабль нужен ему до зарезу, Резанов попросил промышленников поторопиться.

– Ладно, ваше высокопревосходительство, для тебя поторопимся. Спасибо тебе, что пишу привез.

Резанов принялся ходить и думать. Благодаря задержке с постройкой «Авося» все его планы рушились. Он рассчитывал пробыть в Ново-Архангельске много пять дней, плыть на обоих кораблях в Охотск и наблюсти там за их вооружением с тем, чтобы они под командой Хвостова и Давыдова двинулись на Японию одновременно с его отъездом в Петербург. Он успел бы проехать Сибирь до осеннего разлива рек, к декабрю был бы в Петербурге, весною выехал бы обратно и к осени был бы уже в Калифорнии. Так он обещал Конче. Теперь все менялось. Какой тяжелый удар это будет для нее! Да и ему самому куда как тяжело было подумать о затягивающейся разлуке так уже ему не хватало Кончи!

Или отказаться от намерения наказать японцев до следующего своего приезда, идти без замедления теперь же на «Юноне» в Охотск и спешить оттуда в Петербург? Мысль эта была очень соблазнительна, но он не дал ей завладеть собою. Он во что бы то ни стало должен привезти в Петербург сообщение о посылке карательной экспедиции, имевшей целью добиться от Японии силою того, чего он не мог добиться от нее добром и миром. С таким сообщением легче будет рассказать государю о понесенной неудаче. Но в таком случае пока достроят «Авось», пока он на нем дойдет до Охотска, пока нарядит корабли в экспедицию и пока он сам снарядится для путешествия через Сибирь пройдет добрых три месяца, выехать из Охотска удается дай то Бог в октябре и труднейшую часть пути через самую глухую часть Сибири с ее осенней распутицей придется проделать в самое неблагоприятное время года. Скверно, скверно, что и говорить. Ну, да счастье до сих пор вывозило, Бог даст вывезет и теперь. Главное, было бы здоровье для тяжелого путешествия, а его теперь – сколько угодно. В Калифорнии он сильно поправился, нервы пришли в полный порядок, он чувствовал себя бодрее, чем когда-либо, и способным на всякие подвиги. Да и в конце концов, что за подвиг с его средствами и властью, с возможностью обставить путешествие полным комфортом, проскакать пять тысяч верст, пусть даже в бездорожье, до Иркутска, а там уж он почти и дома. Он будет гнать и в хвост и в гриву, сокращать елико возможно остановки в городах. Так он нагонит потерянное время и приедет в Петербург не Бог весть с каким опозданием. Да, так он и поступит. Восстановив ходьбой утраченное душевное равновесие, Резанов вернулся в свою избу и, чтобы положить конец всяким колебаниям, послал за Хвостовым и Давыдовым. Те, собравшись кутнуть с Лангсдорфом по случаю приезда, чертыхнулись, но поспешили явиться.

– Вот что, господа, – сказал Резанов. – Задержка с «Авосем» спутала все мои расчеты. Надумал по-новому так. Буду дожидаться здесь, покуда «Авось» будет готов. На нем Гаврил Иванович доставит меня в Охотск. А вы, Николай Александрович, передохните недельку, ведите «Юнону» в Охотск и ставьте ее на нашу верфь, чтобы привести ее в полную боевую готовность. По приходе нашем в Охотск, мы сделаем то же с «Авосем». Затем вы на обоих кораблях двинетесь к Курильским островам, занятым японцами, уничтожите их поселения, захватите продовольственные склады и доставите вместе с пленными сюда в распоряжение Александра Александровича. Этим миссия ваша и закончится. Главная цель этого выступления – показать японцам силу России, дав ей понюхать русского пороха.

Лейтенанты оторопели.

– А позвольте спросить ваше высокопревосходительство, – сказал Хвостов, – сей приказ о военных действиях против Японии исходит от государя императора?

– Да, в лице его полномочного представителя в сих водах и крае. Пред отплытием из Охотска в Русскую Америку я докладывал государю о сем моем намерении наказать Японию. Находясь долгое время вдали от русских берегов, ответа еще не имею. Нисколь не сомневаюсь, что его величество изволит вполне апробировать мои действия. Ответственность за них я беру всецело на себя.

Резанов встал и поочередно пожал офицерам руку.

– Пользуюсь сим случаем, чтобы поблагодарить вас, господа, за вашу отменную службу. Не в пример иным офицерам, вы делаете честь русскому флоту на сей далекой окраине. По приезде в Петербург, я лично доложу о вашем служебном рвении государю императору. Вас ждут повышения и иные знаки монаршего внимания. Мой приказ касательно военных действий против Японии будет подтвержден вам в письменной форме.

Лейтенанты рассыпались в благодарностях и откланялись. Но, выйдя от Резанова, они еще раз чертыхнулись. Идти громить японцев без явной причины им вовсе не улыбалось. Лангсдорф разделил их мнение. Забыв все доброе, что Резанов сделал для него, и вспомнив все свои мелкие обиды, немец стал накаливать себя против него и накануне ухода «Юноны» пошел с ним объясняться.

– Что скажете, доктор? – спросил Резанов, заметив его взбудораженный вид.

– Я слыхал, «Юнона» уходит завтра в Охотск, – начал деловым тоном Лангсдорф. – Я хотел бы на ней вернуться.

Резанов посмотрел на него с удивлением.

– Вот как? Вы собираетесь столь неожиданно оставить службу у меня? Чем вы недовольны?

– Всем! – Вдруг крикнул Лангсдорф. – Вы таскаете меня с собой, как вещь, и я никогда не знаю, куда и когда вы потащите меня дальше. Это мешает моим научным занятиям. Приехав сюда, я полагал, что через несколько дней мы выедем в Петербург. Теперь, оказывается, вы отложили ваш отъезд и думаете возвращаться через Сибирь осенью и ранней зимою.

– Да. Так складываются дела. И помощь ваша в этот переезд, связанный с большими трудностями, может оказаться особенно необходимой для меня.

– Вам придется обойтись без нее, – категорически объявил доктор. – Переезд через Сибирь в такое время года я считаю безумием и разделять его я не намерен.

– Вы забываете, что по договору вы обязаны пробыть у меня до конца путешествия. Вы понимаете, что я могу заставить вас сопровождать меня?

– А, насилие? – вдруг взвизгнул немец, подскакивая к Резанову и махая кулаком почти у самого его лица. – Вы думаете, вы все можете? Вы ошибаетесь! Вы могли приказать вашим рабам выбросить мои коллекции в море в Сан-Франциско, но заставить меня лечить вас, если я того не хочу, вы не можете!

– Уберите руку и утрите рот, вы брызжете слюной, – брезгливо ответил Резанов. Прекрасно! Завтра вы получите полный расчет и паспорт. Я также снабжу вас письмом к сибирскому губернатору Трескину на случай вам понадобилась бы помощь в пути. Разговор кончен.

Тон Резанова и его упоминание о письме сразу отрезвили Лангсдорфа.

– Надеюсь, вы понимаете, каммерхерр фон Резанов, – забормотал он, – что…

– Да, я вас отлично понял, доктор фон Лангсдорф. Вы можете идти.

И он спокойно указал на дверь. Немец вышел с поджатым хвостом.

Неожиданная перспектива остаться без лекаря при переезде через Сибирь, особенно через первую, самую глухую часть ее, озадачила, было, Резанова. Но он подавил досаду. «Пустяки, здоровье мое отлично», – подумал он еще раз. «Возьму у Баранова его индейского снадобья против горячки на случай она повторится, и все тут. Проскочу!» Минувшей зимою он схватил на Аляске злую малярию. В благодатном климате Калифорнии она прошла, казалось, бесследно.

Промышленники постарались для Резанова, от которого они много ждали в будущем, и в начале августа «Авось» был готов. Этим временем и вынужденным бездействием Резанов воспользовался, чтобы проредактировать в окончательном виде свой алеуто-русский словарь, составленный в прошлый приезд на Аляску, а также чтобы написать целую пачку писем Конче, которые он передал Баранову с просьбой отослать в Калифорнию при первой же оказии. Наконец, в середине августа Давыдов пришел сказать, что на следующий день можно сниматься. Проведя последний вечер с Барановым, Резанов тепло простился с ним, пообещав передать директорам правления его просьбу об отставке и подумав, что с получением щедрых наград из Петербурга он настаивать на уходе перестанет.

Пока пришли в Охотск, был уже октябрь. «Авось» сейчас же поставили на верфь. Работы по вооружению стоявшей там «Юноны» шли очень медленно. Разбранив Хвостова, Резанов сам стал наблюдать за работами. На это ушла неделя. Потом начались долгие сборы в дорогу. Надо было добыть сорок лошадей двадцать под верх и столько же запасных, а почтовый смотритель уверял, что собрать такую уйму быстро невозможно. Кроме того, надо было запастись провизией на всякий случай на два месяца, нанять кашевара, надежных казаков для конвоя и опытных проводников алеутов. Со всем этим не ладилось, а время шло, и Резанов занервничал. Очень досадно было и то, что ни в Петропавловске, ни в Охотске он не нашел ни ответа государя на свое донесение о намерении наказать Японию, ни других писем. Ясно стало – кутерьма в Европе растет, всем не до него. Надо, надо было торопиться. Тщетно охотчане убеждали Резанова переждать хотя бы до морозов – пока реки станут и дороги, утопавшие уже в грязи, подсохнут. Резанов слушать не хотел никаких предостережений и торопил сборы. Наконец, все было налажено. Резанов сел писать письма в Петербург и прощальные Конче. Зная, как она беспокоится о его здоровьи, он сообщил, что чувствует себя как нельзя лучше, в шутливой форме описал сцену разлуки с Лангсдорфом, уверив ее, что в услугах его больше не нуждается и рад с ним расстаться. Закончил он свое письмо твердым обещанием написать следующее уже прямо из Петербурга и не далее, как через четыре месяца. На следующее утро он сдал пакет агенту компании для отправки в Калифорнию через Аляску, приказал своим людям быстро собраться, и в тот же день длинный караван вынесся из Охотска на быстрых рысях, провожаемый всеми охотчанами, сомнительно покачивавшими головами.

– Ну-ну, что-то Бог даст! Смелый человек!

Был погожий октябрьский день. Быстрая езда, хлест по лицу придорожных веток, окрашенных багрянцем осени, запах свежей воды из часто встречавшихся небольших речек, которые брали вброд, почти не уменьшая все это бодрило, пьянило, как крепкое вино.

Хотелось скакать без устали шибче и шибче, вперед и ходу, – вперед к далеким горизонтам чрез мало меренные пространства, которым казалось нет конца и края. Какой небывалый волчий аппетит появился, когда в первую ночь, после дня такой бешеной скачки, разбили палатки на берегу Майи, и донесся запах жареной баранины с походной кухни. И как сладко спалось под медвежьим одеялом на чуть морозном воздухе. И утром, лишь только загорелся восток, Резанов, крепко выспавшись, выпив чаю и закусив, заторопил: скорей, скорей, вперед, вперед!

И шла опять бешеная скачка вдоль речек и багряных лесов с визгом веток, секших воздух мимо ушей, все больше веселивший. Проскакать так несколько тысяч верст казалось одним наслаждением. Но на восьмой день пути дело изменилось. Пошел дождь. Весь день он лил ливмя, потом началась беспросветная моросейка, тонкой серой сеткой окутавшая все кругом. Удома вздулась и разлилась. Пред бродом чрез нее пришлось в первый раз замедлить рысь. Проводники задумались. Резанов с нетерпением посмотрел на них.

– Ну, чего стали? Вперед!

И он тронул было храпевшую лошадь.

Но его остановили.

– Э, нет, барин, постой, так нельзя.

Двое казаков стали спереди, двое якут сзади, в руки ему дали концы веревок и при помощи их осторожно пробуксировали его чрез бурлившую реку. Выехав на берег, он снова взмахнул нагайкой, и опять пошла бешеная потеха.

Верстах в десяти дальше по Удоме стояла первая на всем пути почтовая станция. Увидав издали стремглав мчавшийся длинный караван, смотритель, казацкий урядник, выскочил с ямщиками якутами, дивясь, что это за путевое безвременье. Шапки наземь полетели, когда важный барин гонит сломя голову с востока в эдакое услыхали, что проезжий – посол самого царя. Смотритель сам оглядел всех лошадей в мыле, взмолился – дал бы генерал хошь два дня передохнуть им. Резанов рассмеялся.

– Два дня! Эка сказал! Два часа дам запас мяса и морошки собрать.

Казаки конвойные мигнули смотрителю: не стоит, мол, спорить, барин вроде, как полоумный, гонит без устали, как черт, в жисть такого не видали. Передохнул, наскоро поел, и снова пошла гоньба вперед, вперед, скорей, скорей!

Резанов спешил проехать, пока лошади не притомились, самую тяжелую часть пути с крутыми отрогами Станового хребта и опасным бродом через Алла Юнн. Чуть не отвесные тропы горных отрогов взяли лихо и, прибавив ходу, понеслись вдоль Ачана к станции и перевозу. Немного не доезжая их, встретили казака с двумя алеутами. Те замахали руками и шапками.

– Стойте, стойте! Объезжайте станцию. Там оспа. Как мухи люди мрут.

Поскакали к Алла Юнн. Река злая, седая, разлилась, кипела. Казаки и проводники стали, замялись.

– Чего задумались! Вперед, живо!

Спорить было бесполезно. Якуты переплыли первые – перекинули Резанову веревки. Взяв концы их в обе руки, Резанов поплыл. Дело шло хорошо, как вдруг уже почти у берега лошадь его попала в водоворот, испугалась. Резанов нагнулся успокоить – огладить ее, выронил концы веревок, чуть не свалился, удержался, но весь промок. Через минуту лошадь вынесла на берег. Казаки увидали – барин весь мокрый, испугались, кинулись собирать дрова для костра. Но наломанные сучья были сырые, огонь не принимался, а Резанова всего трясло.

– На конь, на конь, – заторопил он. – Нечего зря время терять. Поскочу – согреюсь. Вперед!

Поскакали. Резанова колотил озноб. Вдруг он покачнулся в седле и начал никнуть. Казаки успели подхватить. Один из них посадил его спереди себя у луки седла и, прибавив ходу, понесся к видневшимся невдалеке юртам.

Остановились у самой большой. Гостеприимный старик-якут уложил важного гостя в почетной, самой теплой части юрты на свежую солому. Начался жар, разыгралась запеченная в Калифорнии малярия. Старик алеут смотрел на метавшегося на соломе гостя и качал головой: шибко болен барин. Иван, вспомнив приемы Лангсдорфа, дал больному большую порцию индейского противолихорадочного снадобья, которым снабдил его Баранов, отточил нож, прокипятил его и пустил кровь. Крови вышло много. Резанов открыл глаза, лучше стало сразу. Но началась страшная слабость. Пришлось отлеживаться. Пролежал неделю. Встал, шатаясь. Заторопился сразу же.

Шла пятая неделя пути. Иван взмолился:

– Поберегите вы, Бога ради, себя, Николай Петрович, полежите еще. Куда вам эдакому скакать. Еле ведь на ногах стоите.

Не стал слушать.

– Якутск недалеко. Там полежу, может быть. Теперь живо в путь. Сколько времени потеряли!

Крошечный тогда Якутск, узнав о приезде важного путешественника, заволновался. Местное общество обрадовалось: верно поживет с нами редкий гость, чтобы отдохнуть, будем чествовать, повеселимся в кои то веки.

Куда там! Резанову было не до веселья. Он пристал в большом доме агента компании. Комнаты ему отвели просторные, теплые, и он решил, было, в самом деле дать себе отдых недели на три, отлежаться хорошенько. Но полежал неделю, почувствовал себя лучше, вскочил, рассчитал проводников якутов, которые дальше были не нужны, вместо них нанял еще нескольких казаков, приказал отправить более громоздкий багаж водой в Иркутск с началом навигации, отобрав с собой самое нужное, и решил:

– Завтра налегке в путь!

Губернатор приехал его умолять.

– Как можно, ваше высокопревосходительство, в таком положении ехать. Вы себя погубите.

– Пустяки! – ответил Резанов по обыкновению, – До Иркутска недалеко уж. Там передохну опять.

– Какое недалеко! Две тысячи семьсот верст. Как вам скакать их, не набравшись сил! Поживите с нами, дайте нам почествовать, похолить вас. Весь город просит.

Но уговоры были тщетны. Еще хорошо Лена вдруг ночью стала. Купили удобные сани. Укутанный мехами Резанов лег на дно их и полетел по льду реки, как стрела, спущенная с тетивы, – как когда-то с Григорием Ивановичем по Байкалу летал. С Витима – с полпути к Иркутску – мороз стал крепчать. Останавливались только дважды в сутки – поесть жаркого и напиться горячего.

Резанов в санях отлежался, вдруг объявил, что совсем поправился и решил – дальше опять верхом скакать, чтобы скосить путь к Иркутску через Братскую степь. Поскакал, но скоро пришлось отказаться: в степи началась гололедица, у лошадей ноги расползались, приходилось часто спешиваться, вести коней в поводу. Последние тридцать верст до Качука ехали двенадцать часов. Отдохнув два дня в Качуке, Резанов приказал Ивану купить для него телегу, сел в нее и погнал:

– Вперед полным ходом! Надо время нагнать! До Иркутска – рукой подать.

Тройка, запряженная в простую телегу, понеслась, далеко оставив позади казаков с багажом. Телегу мотало из стороны в сторону, швыряло на колдобинах, подбрасывало, раскатывало. Резанова бросало вверх, вниз, во все стороны, ямщик только головой крутил, поглядывая на барина и дивясь его выносливости, и гнал согласно приказу. К ночи примчали в попутную деревню. Резанов был вне себя от усталости. Температура сразу скакнула вверх. Деревня была русская, зажиточная. Узнав, кто путник, бородачи крестьяне пришли просить, кланяясь в пояс, не побрезговал бы посол царский их хлебом-солью, погостил бы у них в деревне, отдохнул несколько дней. Резанов поблагодарил и согласился остановиться на одни сутки. Пользуясь этой остановкой, смотритель почтовой станции погнал нарочного в Иркутск к губернатору с рапортом, какой важный гость на Иркутск путь держит. В то время иркутским генерал-губернатором был тайный советник сенатор Иван Борисович Пестель, отец декабриста, раньше, при Павле, служивший в Питере почт-директором. Пестель управлял Сибирью, живя в Петербурге. Пользуясь этим, иркутский гражданский губернатор Трескин, прославившийся своими варварскими методами управления и насилиями над управляемыми, грабил Сибирь легендарно. Узнав, что к Иркутску приближается действительный камергер Государя и, значит, в некотором роде, око и слух царевы, Трескин решил на всякий случай ублаготворить Резанова елико можно и встретить пышно. В сопровождении градских властей и военного эскорта Трескин выехал на встречу Резанову за город. При въезде Резанова в город, грохнул пушечный салют. На паперти собора ждал сам владыка в полном облачении с крестом. Отслужили пышный молебен, и губернатор повез гостя к себе в дом. Но тут Резанов запротестовал и от всяких дальнейших чествований решительно отказался, попросив, чтоб к нему прислали хорошего лекаря и оставили в покое. Старший врач городской больницы нашел в общем положение Резанова серьезным, но не внушающим опасений: запущенная болотная горяча, а, главное, большой упадок сил, как результат и переутомления, так и главным образом неумелого кровопускания, которого делать отнюдь не следовало. Резанова уложили в кровать. Он вылежал две недели, почувствовал себя лучше и решил продолжать путь. Врач настаивал, чтоб он пробыл в Иркутске до мая, обещая поставить его совершенно на ноги, но Резанов не хотел и слышать об этом. Тогда решили, что чем скорее выехать, тем лучше, пока дороги не распустились, – уже март наступал. И без просьбы Резанова врач сам настоял, что проводит его до Красноярска – поскачет рядом, чтобы не спускать с него глаз. Резанов согласился.

Как ни молил Резанов губернатора, без прощального банкета все же не обошлось. Собрался весь город. Резанов напряжением своей удивительной воли нашел силы подтянуться, надеть свой пышный мундир и быть очаровательным на банкете. И, глядя на него, никому не верилось, чтоб блестящий царский посол мог быть сколько-нибудь болен опасно.

На следующее утро все власти, все старые друзья старика Резанова и Шелихова, все родные, собрались на площади перед губернаторским домом. Для них сын их старинного друга, славного памятью Петра Гавриловича Резанова, был предметом большой гордости. С тех пор, как бывший измайловский офицер пошел в гору, они с большим вниманием следили за развитием его исключительно интересной карьеры. И теперь, когда они опять увидели его воочию и, как говорили, на пути к еще большим почестям, этот интерес достиг высшей точки напряжения.

Резанов вышел на крыльцо. Ему помогли сесть на коня. Вскочил он на него с трудом, но все же с обычной молодецкой ухваткой. Снял шапку, оглянул толпу. Теперь, при дневном свете, на ярком утреннем солнце, все вдруг увидали, как он бледен, как измождено его лицо. Одни глаза еще горели огромным запасом жизненной силы. Толпа притихла, чтобы не проронить слова из его краткой речи. Кричали ура, крестили вслед его, когда он тронул коня.

На первой части перегона между Иркутском и Красноярском дело шло довольно благополучно. Врач, ехавший все время рядом с Резановым, поддерживал его силы лекарствами. Проехали уже большую часть пути, Красноярск был уже не за горами, как вдруг Резанов резко покачнулся и головой рухнулся на землю на всем ходу прежде, чем врач успел его подхватить. Так неожиданно случилось это, что казаки подумали, не убило ли его подковой, сорвавшейся у чьей-нибудь лошади. Его подняли и, как в первый раз, посадили на седло пред одним из казаков.

Красноярский судья, статский советник Келлер, уроженец Франкфурта на Майне, только что пообедал, надел колпак и прилег соснуть, как перед его домом послышалась необыкновенная суматоха. Он посмотрел в окно, увидал пред крыльцом многочисленную кавалькаду. Кого-то снимали с седла. Приятель его, иркутский городовой врач, бежал на крыльцо, бледный, как полотно. Келлер сорвал колпак с головы, выбежал в переднюю. Врач крикнул:

– Везем царского посла. Упал с лошади, разбился. Скорее постель. Да за здешним лекарем послать. Живо!

Вмиг затопили огромную печь в комнате для гостей, взбили перину, уложили Резанова. Примчался местный доктор. Осмотрели, выстукали больного. Посовещались, пришли к заключению – сотрясение мозга, не считая прочего. Сказали рыдающему Ивану – о дальнейшем путешествии и думать нечего, нужен полный покой, уход бережный. Есть ли надежда? Никто, как Бог, все от Него, Резанов лежал спокойно, по-видимому без сознания. Иногда бредил на непонятном языке, поминая чье-то женское имя. Иван объяснил: язык гишпанский, имя– невесты барина, Кончи, дивной красавицы из гишпанской Калифорнии. Как красивая сказка, это красноярцам было.

С каждым днем лица докторов становились угрюмее. Первого марта 1807 года день был солнечный, веселый. С крыш шла дружная звонкая капель. Синее небо было безоблачно. К судье прилетели в это утро жаворонки на меду и розовом масле с коринками вместо глаз из соседней булочной земляка Августа Шпруха. Проснувшись, Резанов лежал спокойный. Глаза были ясны. Казалось, он в сознании. Только молчал. Вдруг голова повернулась в сторону окна, к которому Иван подвинул кровать, ясные глаза посмотрели на синее небо и остановились на противоположном берегу реки, залитом солнцем, ярко красном под ним.

Иван почуял – наступают последние минуты. Исходил от горя, невольную вину свою – неумелое кровопускание – тяжко чувствовал. Не знал, что и сделать, чтоб искупить ее. Вдруг вспомнил, как барин его любил розы: в Франциске, бывало, каждый день возвращался с букетом роз, нарванных ему невестой. Иван побежал к Келлеру: у немца, страстного садовода, была оранжерейка, цвели в ней и розы – гордость судьи. Иван выпросил их, нарезал букет и поставил его на окне пред кроватью барина – под глаза, глядевшие в окно, не увидят ли его.

И Резанов, может быть, увидал. В угасавшем мозгу, может быть, мелькнул проблеск памяти, как почти ровно год тому назад он под таким же ярким солнцем и синим небом подходил к веранде, увитой кастильскими розами, чтобы встретить красавицу гишпанку, краше которой он в жизни женщины не встречал. Мелькнуло ли такое сознание, нет ли, – кто знает? Но он улыбнулся, с светлой улыбкой закрыл глаза и спокойно умер…