После раннего завтрака на следующее утро комендант поспешил поехать на «Юнону».

– Я к вам с добрыми вестями, синьор камареро, – сказал он. – Оба мы, жена и я, на ваш брак с нашей дочерью согласны.

Резанов вздохнул с облегчением.

– Не нахожу слов, чтобы выразить вам мою признательность. Вы оказываете мне большую честь, синьор Аргвельо.

– Что вы, синьор де Резанов, – запротестовал комендант, – это вы нам такую честь оказываете. Давайте обсудим некоторые формальности. Вы уверены, что государь император изъявит согласие на ваш брак с католичкой и исхлопочет разрешение Ватикана на брак моей дочери с вами?

– Совершенно уверен. Немедленно по получении такого разрешения я пущусь обратно. Весь путь возьмет года полтора, никак не больше двух лет.

– Долгий срок, – покачал комендант головой. – Многое может случиться в течение двух лет…

– Сделаемте так. Для спокойствия вашей дочери устроимте помолвку теперь.

– Пожалуй. Но оглашать ее до возвращения вашего мы не будем.

– Это как вам угодно. Затем, как только я вернусь, мы обвенчаемся здесь по обряду католической церкви, а, приехав в Петербург, вторично обвенчаемся по обряду православному. Добавлю еще. Если по истечении двух лет я не вернусь, ваша дочь вольна считать себя свободной. Это будет означать, что меня в живых больше нет.

– Да будет так, – тихо ответил комендант. Он встал, обнял Резанова и суровое лицо его просияло. – А знаете, синьор камареро, хоть поневоле я противился, а ведь в душе-то я все время был очень рад. Я полюбил вас, как родного. И вот что: перебирайтесь-ка к нам сейчас же. Негоже, чтобы мой нареченный зять жил в тесноте на корабле, когда на берегу у него есть родной кров. Губернатор того же мнения, и комната вам уже готова. Распорядитесь перевезти ваши вещи, да поедемте порадовать Кончу.

По приезде в президио, комендант привел донну Игнацию и Кончу, и родители благословили жениха с невестой. Дав жене вдоволь наохаться по этому поводу, комендант увел ее.

Резанов обнял Кончу. Она замерла у него на груди.

– Скажи мне по-русски, что ты меня любишь, – сказала она, наконец.

– Я люблю тебя, голубушка.

– Как я буду тебя звать? Как тебя звала твоя мать?

– Николушка…

– Николюшка? Как нежно! Николюшка, я люблю тебя голюбушка…

Он хотел поправить ее, но вошел губернатор и в свою очередь раскрыл объятья.

– Ну, ваше высокопревосходительство, и поразили же вы меня! Поздравляю от души. Стрекоза эта мне, как дочь. Ведь я с отцом ее дружу вот уже тридцать лет. Горд, что на долю дочери моего друга выпала такая честь. Ну, стрекоза, давай уж и с тобой на радостях обнимемся. Да сделай милость, накорми ты меня завтраком. Я тут из-за вас обоих наголодался. А после поговорим о делах.

После завтрака губернатор с Резановым прошли в кабинет коменданта и раскурили турецкие папиросы.

Губернатор начал:

– Будем говорить откровенно, дон Николас, позвольте уж я буду вас так теперь называть на правах друга вашей новой семьи. В последние дни к нам пришли тревожные слухи насчет враждебных намерений России. В виду известных вам строгих приказов испанского правительства нам пришлось волей-неволей насторожиться и принять кое-какие меры. Теперь все это отпадает. Сомнений у меня больше нет: слухи нелепы, вы наш. Пора так или иначе закончить ваше дело, чтобы вы могли поспешить в Петербург хлопотать о вашем браке. Что вы можете предложить?

– Не сделать ли так, синьор Аррильяга. Пусть все миссии подадут вам петицию, подписанную поголовно всеми отцами за себя и за своих индейцев, в которой они будут умолять вас удовлетворить их острые нужды в орудиях, мануфактуре и прочем путем обмена излишков зерна и других продуктов на товары с «Юноны». Вы, как добрый отец подвластного вам края, не сможете отказать в удовлетворении такой, можно сказать, всенародной мольбы и пошлете ее с своим заключением на усмотрение высшего правительства, которое, надо думать, утвердить вашу резолюцию не откажет. А пока я куплю продукты, расплатившись за них наличными. После этого отцы купят нужные им товары, заплатив мне за них из полученных от меня денег. Впредь до утверждения вашей резолюции мы свезем эти товары сюда, в крепостные кладовые, под наблюдение коменданта. Так же можно поступить в отношении дам, которые, как я слышал, очень вам докучают. Вот так все бы и устроилось.

– Дон Николас! – воскликнул губернатор. – Вы говорите, что потерпели поражение в Японии, как дипломат? Удивляюсь! Здесь вы одержали полную победу на всех фронтах. Ну что ж, отлично, так и сделаем. Скажу здешним отцам, пусть в отмену вчерашнего решения настрочат петицию и разошлют ее с нарочным во все миссии для подписи. А Конча пусть орудует с дамской петицией. Уф, как гора с плеч.

В президио начались безоблачные дни. Конча, излучавшая тихое счастье, еще больше похорошела. Все любовались ею, не отрывая глаз. Сама она, вся поглощенная своим «новио», интересовалась теперь только Россией.

Уроки испанского языка заменились русскими, и в несколько дней способная Конча знала уже твердо не мало отдельных слов и целых фраз, которые она произносила, мило коверкая их по-своему. На комендантской кухне старуха индианка-кухарка, взяв несколько уроков у стряпухи с «Юноны», стряпала русские блюда, которыми все объедались, особенно пирожками с рубленным мясом, напоминавшими калифорнийцам излюбленные тамали. И когда Резанов выходил к обеду, Конча издали кричала ему: «Николюшка, у нас сегодня „борс-ч“», или «с-чи», или «пиррок с капустой». И неизменно добавляла: «Голюбчик, как я тебя люблю!» А Резанов, наслаждаясь ее любовью, отгонял от себя мысль о предстоявшем вскоре отъезде, стараясь думать о том, какое это будет огромное счастье для него одинокого, без искренних близких друзей в России, вернуться через полтора года в эту дружную, крепко-спаянную семью, так искренно его полюбившую.

Подчиненные Резанова по-своему наслаждались жизнью. Лейтенанты и Д'Вольф снова по целым дням и ночам пропадали в гарнизонном собрании, дуясь в карты и бражничая, или, научив гарнизонных дам вальсу, носились с ними в вихре его под звон гитар, покоряя одно сердце за другим. И Лангсдорф тоже утопал в блаженстве, беспрепятственно ботанизируя, стреляя птиц и гоняясь за бабочками. Вопреки намерению дона Аргвельо, слухи о помолвке его красавицы дочки с блестящим русским камергером распространились с удивительной быстротой, и в крепостной двор то и дело въезжали верхом или в скрипучих «карреттах» родные и друзья семьи Аргвельо или гарнизонных семейных офицеров.

В ближайшие дни пришел почтовый корабль из Мексики, привезший губернатору правительственные депеши. Вскоре по приходе корабля комендант пришел звать Резанова к губернатору. По лицу старика Аррильяги Резанов понял, что опять стряслось что-то тревожное.

– Садитесь, дон Николас, и давайте закурим ваши турецкие папиросы, – сказал губернатор. – Табак, особенно хороший, помогает переваривать неприятности.

– А есть такие?

Губернатор, молча, протянул ему несколько вырезок из мадридских газет, относившихся еще к декабрю 1805 года, полученных теперь с почтой из Мексики. Вырезки были полны сенсационных новостей. Разбив союзников, Наполеон вторгся в Пруссию. Священная Римская Империя перестала существовать. В кровопролитнейшей битве у деревни Аустерлиц на Праценских высотах русская армия под начальством самых блестящих русских полководцев, во главе с Кутузовым, разбита на голову. Лучшие гвардейские части, в том числе родной Измайловский полк, уничтожены почти полностью. Царь, всеми покинутый, едва ускакал из-под опустошительного огня победоносных французских войск. Русские потеряли убитыми 21.000 человек. Трофеи французов 133 пушки, 30 знамен…

Резанов схватился за голову. Боже мой! А он тут блаженствует, наслаждается утехами любви! За истекшие полгода многое могло еще случиться. Русскому правительству наверно стало теперь не до Аляски. Корабль с продовольствием, ожидавшийся Барановым из Кронштадта, очевидно не пришел. На Аляске голод. В Петербурге могли произойти большие правительственные перемены. Акции компании наверно упали и без него никто ничего не сделает, чтобы поднять их. У него лично в этих акциях почти все состояние. Плохо со всех сторон. Надо ехать.

Заметив его расстроенный вид, старик Аррильяга попытался его успокоить.

– Да вы, дон Николас, не волнуйтесь. Коалиция рано или поздно несомненно справится с корсиканцем. И благодаря вам, Россия и Испания заключат договор вечной дружбы.

– Конечно, конечно.

Резанов пошел искать Кончу и нашел ее на обычном их месте за трельяжем роз на веранде.

Увидав его расстроенный вид, она заволновалась.

– Милый, какой ты бледный! Что случилось?

– Курьер привез плохие вести.

Она сама вдруг смертельно побледнела. Голос сорвался.

– Касаются нас с тобой?

– Нет, только России. Мой государь потерпел большие военные неудачи с Наполеоном. Европа объята войной. Надо ехать.

– Но, голюбчик, ты же обещал мне еще две недельки, – упал у нее голос. – Ведь когда опять увидимся. И что тебе делать в Европе? Если она вся разваливается, почему тебе не переждать здесь? Разве тебе не хорошо с нами?

– Кончита, мне слишком хорошо, чтоб совесть моя могла молчать. Но не в этом дело. Видишь ли…

И он поделился с нею своими мыслями.

– Надо, надо торопиться, голубушка. Полтора-два года пролетят быстро. Ты будешь мысленно со мною. Я оставлю тебе все мои русские книги, составлю для тебя краткую грамматику, ты будешь учиться, к приезду моему уже начнешь бойко болтать. И я тогда увезу тебя в Россию.

– Что ж, голюбчик, если надо… Когда ж ты думаешь ехать?

– Недельку, вероятно, еще пробуду с тобой. Вот узнаю, как идет погрузка продуктов из миссии.

– Видишь, как ты хорошо расторговался.

– Да, спасибо, милая. Благодаря тебе Аляска будет надолго сыта.

В тот же день за обедом Конча с синьором Аргвельо распланировали последнюю неделю Резанова. На следующий день была Троица. Решено было всей семьей, включая губернатора, Резанова и его офицеров, ехать в церковь в миссию, а потом провести большой праздник по-семейному, дома. Во вторник дон Хозе решил везти будущего зятя смотреть свое ранчо «Эль Пилар», богатейшее поместье, которым он очень гордился. На четверг все были приглашены на праздник в миссию, а в субботу, накануне дня отъезда, решено было дать в честь отъезжающих грандиозный бал в гарнизонном собрании. В промежутках Люис и Сантьяго хотели угостить своего русского друга, в которого они были уже влюблены не меньше Кончи, охотами.

Праздник Божье Тело, справлявшийся особенно пышно в местной миссии, привлекал туда обычно гостей со всех концов обеих Калифорний. В этом году съезд предполагался особенно многолюдный, так как секрет помолвки «фавориты» с блестящим русским камергером быстро распространился и многим хотелось попасть на бал в гарнизонное собрание или хоть поглазеть на счастливую пару.

Съезд приглашенных и неприглашенных начался с понедельника. Во вторник, после раннего завтрака, все Аргвельо с гостями веселой кавалькадой двинулись на ранчо, куда заранее дано было знать. Поместье представляло маленькое герцогство с громадным помещичьим домом. Обед, на который по-старинному обычаю приглашены были все служащие ранчо, включая ковбоев– «вакерос» с женами и детьми был сервирован в огромнейшем зале на длиннейшем столе, во главе которого сидел хозяин – «падроне» – с семьей и гостями. После сиесты поехали верхом смотреть состязания ковбоев. Пока они проделывали чудеса ловкости на горячих мустангах, не уступавшие казацкой джигитовке, Конча с Резановым незаметно свернули с беговой площадки по дорожке в лес и ехали рядом, почти касаясь друг друга.

– Это поместье твоего отца – целое царство, говорил Резанов. – По нему можно судить о богатстве всей страны. И помимо всех этих богатств видимых, сколько их вероятно скрыто под землей! Серебро тут находили. Говорят, и золото есть. Если бы этой страной как следует заняться!

– Ты и вправду собираешься это сделать?

– Слушай, Конча. Мои завистники пытаются убедить вот уж третьего монарха, что я пустой мечтатель. После моей теперешней удачи здесь, мои враги увидят, как они были близоруки. Я докажу им, чего я могу достигнуть. Ручаюсь тебе, что не далее, как через пять лет, здесь будет заложена вторая русская держава, в основу которой я положу мирное содружество с твоим народом, как я уже говорил. Еще через несколько лет в бухте в Сан-Франциско будет стоять новый грозный русский флот, который я сам построю, и Япония сама придет просить меня о дружбе. Так будет. Ничто, кроме смерти, не сможет помешать этому. А смерти я меньше всего боюсь. Какая смерть! Я жить хочу и буду жить бесконечно долго. По дороге в Калифорнию я думал, я уже отживший человек. Теперь, благодаря тебе, я начал жить заново, я весь полон сил и энергии. Ты – моя новая жизнь и сила!

Их лошади стали. Он взял ее за талию, привлек к себе и в первый раз стал пить ее поцелуи с неутолимой страстью, зажигавшей и ее, пробуждавшей в ней женщину. Откинув голову, она сама обняла его шею рукою, чтобы сильнее его целовать, чтобы он от нее не оторвался. И когда лошади сами тронули, они снова остановили их и с словами нежной любви бесконечно ласкали друг друга. А когда, наконец, они нашли силы оторваться друг от друга и повернули назад, она ехала новая, томная, точно в трансе, и все повторяла, как она его любит.

И он, холодный, сдержанный от природы, ликовал, поняв, какое огромное счастье равно разделенного обладания даст ему брак с этой чудной девушкой.

Она вскрикнула в отчаянии:

– Ах, если бы не разлука!..

Он ответил бодро:

– Что значит несколько месяцев в сравнении с вечностью нашей любви! Разлука только увеличит наше счастье!

– Вот радость будет, когда ты вернешься! С мыслью о ней будет легко претерпеть разлуку. Ну, давай бодро вперед на перегонки с грустными мыслями!

Она хлестнула лошадь и они помчались в сторону беговой площадки.

Когда кавалькада поздно вечером вернулась в президио, там стоял дым коромыслом. И комендантский дом, и офицерские квартиры были полны приезжих гостей. То же было в миссии и в соседнем с нею поселке.

На следующий день, в среду, народу еще понаехало. С утра все разделись по-праздничному. Кавалеры щеголяли в шелку костюмов и в ярком бархате плащей. Синьоры и синьориты привезли все наряды из шелков и парчи, какие им удалось взять с собою в «карретты». Лишь только отошли утренние завтраки, всюду в окрестностях крепости и поселка при миссии начались пикники «меризнды»: в больших ямах, вырытых в земле на решетках, положенных на раскаленные камни, пошло жаренье цельных туш быков, свиней, баранов, гусей, индюков.

В четверг все поехали в миссию. После торжественной мессы и обеда началась главная часть торжества – зрелища: воинственные танцы индейцев, состязания ковбоев и бой быков.

Во всю длину открытой галереи вдоль длинного здания миссии спереди расположились дамы в своих нарядных костюмах и цветах, а сзади них красочной стеной стали кавалеры. Конча и Резанов, оба стройные, высокие, стояли рядом, возвышаясь над малорослой испанской толпой, приковывая всеобщее внимание, – он в своем нарядном мундире, она в мантилье из белых испанских кружев, сколотых на высокой груди алой розой. Гордясь этой красивой парой, комендант сиял, уже не делая секрета из помолвки, и приглашал всех знакомых на бал в гарнизонное собрание в субботу вечером, говоря, что он превзойдет все балы, когда-либо раньше дававшиеся.

Это оправдалось. Пышнее собрания гарнизонный никогда не видал. Когда Резанов вошел во всем великолепии своего золотого мундира с красной лентой через плечо и в белых с золотом лосинах, весь зал поднялся, чтобы лучше его разглядеть, и десятки лорнеток вскинулись к дамским глазам. Как всегда, Конча была царицей бала. Резанов танцевал только с ней одной. Она старалась казаться веселой, но когда она поднимала на него свои большие глаза, Резанов в черной глубине их читал такую тоску и муку, что сердце его сжималось.

На следующее утро, в воскресенье, в миссии назначена была особенно торжественная месса в честь отъезжающих русских. Конча и Резанов бок-о-бок вошли в церковь, где монахи ждали в полном облачении, прошли вперед и стали пред алтарем.

– Мы точно жених и невеста, – сказал Резанов. – Но почему ты вся в черном, хотя это очень идет к тебе?

– Именно, чтобы не походить сегодня на невесту в подвенечном платье, – ответила она.

Церковь быстро наполнилась, и началась торжественная служба с коленопреклонениями, во время которых возносились молитвы о благоденствии высокого русского путешественника и его помощников. Конча всю службу простояла на коленях, зажмурив глаза, медленно крестясь, точно вдавливая пальцы в лоб, грудь и плечи, – вся устремление к Богу, вся – горячая мольба, вера и надежда.

По окончании службы, Резанов прошел в ризницу проститься с обоими монахами и передать им мешочек с червонцами на нужды миссии. Конча его ждала. Церковь опустела. Когда он вернулся, она дала ему знак опуститься рядом с нею на колени и еще раз погрузилась в горячую молитву. Когда она встала, лицо ее было бело, как мел.

– Милый, – сказала она, едва в силах говорить, – пред лицом Бога и святым алтарем Его я отдаю себя тебе навеки. Ничто никогда не заставит меня разлюбить тебя.

Умиленный и растроганный, он ответил:

– Родная, скоро, скоро, мы так же, как сейчас, выйдем с тобою из этой церкви, как муж и жена, чтобы больше никогда не расставаться.

И они вышли под руку.

Последние часы в ожидании обеда и в течение самого обеда тянулись томительно. Всем хотелось, чтобы минуты расставания Кончи и Резанова наступили и прошли скорее. Когда обед кончился, все по молчаливому соглашению разошлись, чтобы дать жениху и невесте проститься без свидетелей.

– Конча, – сказал Резанов, беря ее за руку, – у меня к тебе большая просьба. Со мною все может случиться. Я могу не вернуться…

Она так и взметнулась на него в ужасе.

– Ради Бога не говори об этом! Не надо, не надо!

– Надо, Конча. И ты должна спокойно меня выслушать. На днях я сказал тебе, как я далек от мысли о смерти. Но, мой друг, ведь она иногда приходит нежданно, негаданно. Не вернуться к тебе я могу только в одном случае: если меня не будет. Изменить тебе, забыть тебя я не могу. Если через два года я не вернусь, знай, что меня больше нет. Дай мне слово, что в таком случае ты иначе не объяснишь себе причины, почему я не вернулся.

Вся бледная, она ответила:

– Я даю тебе это слово. Я никогда не усомнюсь в твоей любви. Ах, если бы ты знал, какое огромное счастье она дала мне, но и какие муки! Но и за них я благодарю тебя. Они открыли мне смысл жизни. Однако, что за мрачный разговор напоследок! Что за вздор говорить о смерти! Нас ждет долгая, долгая жизнь вместе, правда? Давай же говорить о ней.

– Да, да, давай. Это будет скоро. А чтобы время у тебя скорей прошло, он достал тетрадку из кармана, – я вот составил для тебя краткую русскую грамматику, как ты просила. Ты найдешь у себя и все мои русские книги, – я приказал доставить их тебе сюда. – Это очень займет меня. Я буду прилежно учиться по несколько часов каждый день. И когда ты приедешь за мной, я тебя встречу русской речью. Ах, как это будет хорошо!

– А чтобы это скорее случилось, мне теперь надо идти.

– Как ты просто это сказал, точно на прогулку собрался!

– Кому в привычку, это, конечно, просто. Правда, немножко долго. Но когда-нибудь люди найдут способ совершать такие путешествия с гораздо большей скоростью. Помнишь, мы намедни читали про американца Роберта Фултона, который уже придумал способ двигаться по воде при помощи пара. Потом и это станет старо и люди просто начнут летать через океаны, как птицы. Чем они хуже птиц?

– Вот хорошо! А мы доживем до этого?

– Конечно же доживем! Я с твоею помощью надеюсь прожить целую вечность, так молодо теперь я себя чувствую.

Он обнял ее, и губы их соединились в последнем долгом поцелуе. И когда она чуть было не пригорюнилась, он еще нашел в себе силы пошутить и рассмешить ее. И когда родные и губернатор вошли, чтобы утешать их, думая, что Конча исходит слезами, изнывая от горя, они нашли обоих веселыми и беспечными, точно они простились всего на несколько дней.

Ровно в шесть часов вечера боцман «Юноны», наклонившись над люком, заливался в дудку и кричал, как, вероятно, и теперь кричат русские боцмана, – повышая голос в начале команды и понижая к концу ее:

– Все наверх с якоря сниматься!

И полчаса спустя, «Юнона», одевшись парусами, стала заворачивать носом в сторону океана, и с берега ей махали платками и Конча с семьей и губернатором, и гарнизонные офицеры, и их дамы, из которых не одна всплакнула по лихим русским лейтенантам, умевшим так убедительно объясняться, не зная испанского языка…

И долго видел Резанов Кончу, как она стояла, всеми своими мыслями устремленная к нему, живое воплощение бесконечной любви и такой же надежды. Потом, в подзорную трубу он увидел, как в сопровождении отца, братьев и губернатора, она понеслась верхом на высокий холм, возвышавшийся над заливом, долго еще видел, как свежий ветер буйно трепал ее белое платье и как, наконец, она вдруг рванулась к краю обрыва, выкинув вперед руки, вероятно посылая ему последний привет, и как комендант с Люисом кинулись к ней, чтобы подхватить ее под руки. Потом «Юнона» зашла за мыс, и холм с белым платьем на нем скрылись, и еще одна страница из уже немногих оставшихся в книге жизни Резанова быстро перевернулась.

Выйдя в открытый океан и сразу туго надув паруса, «Юнона», набитая до отказа провиантом для Русской Америки, полным ходом взяла курс на север.