На крепостной двор, отчаянно визжа на разные лады огромными колесами, съезжались «карретты» – грубо сделанные трясучие двуколки, в которых сидели отцы из равных миссий в коричневых сутанах. Товары «Юноны» разбередили нужду монахов в сельскохозяйственных инструментах и орудиях, ропот их возрастал. Боясь, что слухи о волнениях в миссиях дойдут до столицы Мексики, губернатор пригласил представителей нескольких миссий приехать к нему в этот день после дневной сиесты, чтобы успокоить их. Оставляя своих мулов под присмотром крепостных конюхов, отцы сходились у входа в приемную при покое губернатора в дальнем конце комендантского дома, ожидая его приезда.

Губернатор с комендантом вернулись домой в отличном настроении. Кивнув отцам, он прошел в свой покой. Комендант объявил им, что губернатор скоро их примет, немного отдохнув после поездки, и прошел к себе. Донна Игнация мирно похрапывала на своей половине. Конча ждала решения своей судьбы у себя в спальне.

Резанов нервно шагал по прохладной зале.

– А, синьор камареро! – приветливо улыбнулся комендант, входя в залу. – Как всегда, рад вас видеть. Но почему вы тут в таком одиночестве?

– Дамы отдыхают, синьор Аргвельо, а я поджидаю вас, чтобы поговорить по важному делу.

– Надеюсь, ничего неприятного?

– Вот, побеседуем…

– Весь к вашим услугам, синьор камареро. Прошу ко мне в кабинет.

Вошли, сели.

– Итак?

– Синьор Аргвельо, я пришел просить руки вашей дочери Марии де ля Концепчион…

Комендант отпрянул от стола.

– Я не ослышался, синьор камареро?

– Я понимаю ваше удивление, синьор Аргвельо. Но я люблю вашу дочь…

– Вы здесь так недавно!..

– Четвертую неделю. Срок предостаточный, чтоб человек, проживший не малую жизнь и повидавший свет, смог оценить совершенно исключительные достоинства такой исключительной девушки, как дочь ваша.

– Покорно благодарю, – склонился комендант. – Но я не понимаю… Я просто не могу освоить этого. Вы хотите увезти нашу любимую дочь на другой конец света, навеки разлучить с нами…

– Зачем же навеки, синьор Аргвельо? Она будет, конечно, приезжать навещать вас.

– Такие расстояния!

– Что ж расстояния! Мне, вероятно, придется время от времени приезжать на Аляску и подолгу жить там. А оттуда сюда – рукой подать. Смело могу сказать, на лицо все условия, чтобы наша дочь была счастлива. Я люблю ее искренно и глубоко, я обладаю хорошим состоянием и высоким положением. Ваша дочь будет принята при дворе. Ваше имя станет известно не только при русском дворе, но, естественно, и при дворе испанском. Наш брак будет иметь большое политическое значение. Он, может быть, поведет к скреплению навсегда уз России и Испании. Вникните во все это беспристрастно. Речь идет ведь не об обыкновенном браке. Такой случай в жизни вашей дочери исключителен, он может никогда не повториться.

– Ваше высокопревосходительство, я понимаю все это. Вы делаете мне большую честь. В глубине сердца я всегда таил мысль, что достойных женихов для моей дочери здесь нет. Не даром же она фаворита Калифорнии. Но, синьор камареро, как ни искренно я расположен к вам, как ни велика для меня честь вашего предложения, брак такой решительно невозможен. Я считаюсь здесь одним из столпов католической церкви. Меня даже прозвали «Эль Санто». Вся семья моя, включая дочь мою, – ревностные католики. Если я выдам за вас дочь, от нас ведь все отшатнутся, как от прокаженных. Для меня, всю жизнь верой и правдой служившего церкви, престолу и отечеству, такой удар на старости лет был бы не заслужен и слишком тяжел.

На глазах сурового воина навернулись слезы. Темное лицо его в глубоких складках сморщилось и сразу постарело.

– Но, дорогой мой синьор Аргвельо, почему же все это должно случиться?

– С точки зрения нашей церкви вы схизматик, синьор де Резанов, и этим все сказано.

– Синьор Аргвельо, разберемся. Я понимаю, вы глубоко религиозный человек, но ведь не фанатик же. Во-первых, выйдя за меня, ваша дочь не утратит своей веры. Правда, по законам нашей страны, она должна бы перейти в православие, но в исключительных случаях допускаются изъятия из этого общего закона. И я совершенно уверен, что государь разрешит такое изъятие. Он также не откажет мне войти с ходатайством пред его величеством королем Испании, а также пред святейшим отцом, папой римским, о разрешении вашей дочери выйти за православного, не утрачивая своей веры. Затем, хотя католики действительно называют православных схизматиками, но ведь вера-то и все таинства в существенных чертах своих у нас одинаковы. Синьор Аргвельо, я не вижу никаких оснований к тому, чтобы религия могла послужить препятствием к нашему браку.

– Боже Ты мой, Боже! Но ведь с нашей общей то точки зрения вы как-никак все же еретик, синьор камареро! Принять еретика в мою благочестивую семью! Иезус Мария!

– Все это кажется страшным лишь по началу, синьор Аргвельо. Вдумайтесь спокойно в мое предложение и вы увидите, что ничего действительно страшного в нем нет.

Потемневшее лицо коменданта приняло совершенно несвойственное ему выражение полной растерянности.

– Моей дочери нет и полных шестнадцати лет, – прибег он к последнему аргументу.

– Насколько мне известно, синьора Аргвельо уже подарила вам вашего первенца именно в этом возрасте. Полноте, дорогой синьор Аргвельо, вспомните молодость, вспомните, как донна Аргвельо дала вам обещание выйти за вас, как родители ее были против, как…

– Боже мой! У вас на все есть возражения, синьор камареро. Недаром вы дипломат. Куда уж мне спорить с вами! Хорошо, я обсужу это дело с женой и с отцами – на то они существуют, чтобы думать за нас и, кстати, они сейчас тут, и дам вам ответ завтра.

– Благодарю вас, синьор комендант, я буду ждать его терпеливо на корабле.

Резанов откланялся и быстро вышел. Комендант проводил его до двери. Затем, заломив в жесте отчаяния руки над головой, он постоял так несколько мгновений, превозмог себя и направился к жене, сладко предававшейся сиесте.

Дама рыхлая и умом ставшая не бойкой, донна Игнация никак сразу не могла в толк взять, почему дон Хозе выбрал такое неурочное время, чтобы говорить с ней об этом милом русском синьоре камареро. Но когда, наконец, она стряхнула с себя сонные чары и случившееся предстало пред ней во всей своей страшной наготе, лицо комендантши вытянулось на дюйм длиннее обыкновенного, рот ахнул и остался открытым, руки всплеснулись и прижались к груди с скрещенными пальцами и глаза вознеслись к небу. Затем вдруг открылся клапан отчаяния и полились восклицания!

– Ай-йи, ай-йи, ай-йи Диос де ми альма! Выдать Кончу за схизматика! Который крестится справа налево! И крещен погружением! Ай-йи, страсти какие! Ай-йи, ай-йи!

– Да постой ты, Игнация! Чего раскудахталась, в самом деле! Нельзя же так. Надо толком обсудить, Кончу позвать. Ты вспомни, как мы с тобой когда-то…

Донна Игнация вспомнила, но другое – как перед обедом она сама же выложила всю историю своего замужества. Снова руки всплеснулись.

– Ай-йи, ай-йи! Мы, мы! Мы оба католики, а он схизматик! И женатый! Нет? Все равно, у них гаремы! Кончу в гарем! Иезус, Иезус Мария?

– Да какие там гаремы, ну тебя совсем! – досадливо отмахнулся комендант и чуть не оборвал сонетки, дернув ее изо всей силы. Вбежала любимая горничная Кончи – Лина, обожавшая свою госпожу.

– Синьориту сюда, живо!

Лина выскочила опрометью. Следом явилась Конча. Она представляла себе, как должно быть велико волнение родителей, но такого ужаса вообразить себе не могла. Отец выглядел стариком, мать была олицетворением крайнего отчаяния. Страшно стало жаль их. Но через это надо было пройти.

– Ты что? А? – встретил ее грозный окрик отца.

– Я? – в наивном недоумении изогнулись брови и губы сложились бантиком. – Я ничего!

– То есть, как это ничего? – загремел комендант. – Так почему ж русский синьор руки твоей просит?

– Ах, просит? Я согласна.

Мать всплеснула руками.

– Она согласна! И так сразу!

– Нет, совсем не сразу, – обиженно возразила Конча. – Я люблю его очень давно. Отец взмахнул длинными руками, как мельница крыльями.

– Она его любит очень давно! Да как ты…

Надо было положить конец обоюдной муке.

Постой, папа! Я представляю себе все, что говорится в таких случаях. Это длинный путь и мучительный для вас и для меня. Давайте сразу. Я люблю синьора де Резанова с первого дня его приезда. И я или выйду за него, останусь любящей дочерью и буду часто приезжать к вам, или вы меня потеряете: я уйду в монахини. Клянусь, это мое твердое решение! И ты, папа мио, не сможешь запретить мне это, потому что ты «Эль Санто», и что скажут отцы, если «Эль Санто» запретит своей дочери посвятить себя Богу!

Мать только простонала в ответ, а отец так и присел в кресло, точно под тяжестью страшных слов дочери.

– Ну, дочка, спасибо! – поклонился он. – Уважила старика отца! За всю нашу любовь вот какую ты тонкую философию подвела, забыв нас в расчет взять.

Старик всхлипнул, слезы капнули и скатились по морщинам.

Этого Конча никогда еще не видала и снести не смогла. Вся ее «философия» пошла прахом. Она бросилась пред сидевшим отцом на колени.

– Папасито мио, папасито мио, прости, прости меня! Но я не могу, не могу не любить его! Папа мио, мама мио, поймите! Ведь другого такого случая у меня никогда не будет! Я уже ослеплена блеском той жизни, куда он меня поведет. Как после этого могла бы я жить тут и выйти, как всякая другая, за одного из наших незначительных женихов! Ведь я необыкновенная и очень честолюбива. И вот, простите меня, я твердо решила: выйду за моего избранного, или вы меня совсем потеряете. Я люблю его, я люблю его!

Слова ее прерывались рыданиями. Синьора Игнация разливалась уже во весь голос. Лина, подслушивавшая за дверью, не выдержала и вдруг пронзительно взвыла.

Такого скандала стены комендантского дома еще никогда не слыхали.

Синьор Аргвельо вдруг встал, отстранив Кончу.

– Ступай к себе, – приказал он. – Я пришлю к тебе твоего духовника образумить тебя.

Он быстро вышел.

Совещание отцов с губернатором уже кончилось, приведя к малым результатам. Вопрос о товарах с «Юноны» не поднимался. Дело ограничилось тем, что губернатор выслушал жалобы монахов, сказал им дать ему подробные списки нужных им товаров и инструментов и пообещал переслать эти списки в Мексику с ближайшим пароходом, подтвердив настоятельность нужды просителей.

Разочарованные отцы выходили из покоев синьора Аррильяги, когда комендант торопливо подошел к падре Абелье.

– Беда у нас, – сказал он, отведя монаха в сторону. – Духовная дочь ваша влюбилась, не спросясь у нас, и хочет замуж. Вразумите ее, падре Абелья, посовещайтесь с падре Мартыном, как быть, и поспешите ко мне с женой в залу. А Конча пусть подождет у себя. Монах склонился и отправился исполнять поручение.

Он застал свою всегда жизнерадостную духовную дочь в слезах.

– Дочь моя, – ласково положил он ей руку на плечо, что случилось? Очистите свою душу покаянием. В чем чувствуете себя грешной?

– Грешной? – необычно резко ответила Конча. – Ни в чем! Я полюбила и хочу выйти замуж. Это грех?

– Как сказать, дочь моя, – начал мямлить монах. – Воздержание от брака Господу угоднее брачного состояния. Однако, само по себе желание ваше не представляет греха, если выбор ваш пал на достойного избранника. Назовите мне имя его, дочь моя.

– Синьор камареро де Резанов…

Неожиданный удар грома над самой головой меньше удивил бы падре Абелью. На несколько мгновений он лишился дара слова.

– Дочь моя, вы поразили меня, – сказал он, наконец – Синьор камареро всеконечно прекраснейший человек, но, дитя мое, – ведь он схизматик!

– Слушайте, ми падре, – вскипела Конча. – Раз он хороший человек, я совершенно уверена, Богу решительно безразлично, как он крестится справа налево или слева направо. – Ай-йи, ай-йи, дочь моя! Как можете вы судить за Бога! Ваше суждение очень легкомысленно.

– Я о Боге сужу лучше вашего, ми падре, если вы приписываете ему такую мелочность. Слушайте! Я люблю синьора де Резанова и жить без него не могу! Если мне дадут спокойно за него выйти, я останусь послушной дочерью нашей церкви. И это будет ей на пользу. Если мне не разрешат, я отрекусь от всего, буду всю жизнь думать только о моем избраннике и, если схизматики идут в ад, так и я туда же с радостью пойду, чтобы хоть после смерти соединиться с ним. И этому вы помешать не сможете. И кос вам не видать. Я люблю, люблю, люблю его!

И в полном исступлении она вдруг забарабанила обоими кулачками по столику, стоявшему между нею и монахом.

Падре Абелья отпрянул от нее в ужасе.

– Дочь моя, ради всего святого, опомнитесь. Ваши слова и действия – смертельный грех, за который вас может постичь страшное наказание. Скорее встаньте на колени лицом к распятию и медленно прочтите вслух вот эту «Молитву кающейся грешницы» сто раз, – подал он ей свой требник, раскрыв его на нужной странице. – А я пойду поговорю с вашими родителями.

Конча вдруг приняла смиренный вид.

– Падре Абелья, вы ведь добренький, помогите мне, – кротко взмолилась она. – А я в долгу не останусь.

– Ладно уж, ладно уж, – ответил монах, кладя ей руку на голову. – Молитесь.

И указав великой грешнице на распятие в углу комнаты, совершенно сбитый с толку духовник ее отправился посоветоваться с своим помощником. Ссориться со знатным русским никакого расчета не было. Брак комендантской дочки с ним мог представить немало выгоды для скромной церкви св. Франциска Ассивского. Надо было только выяснить, не ставит ли католическая церковь определенного запрета на браки с схизматиками. Этого падре Абелья хорошо не помнил. Он был мало учен, а что знал – давно перезабыл на краю света. Падре Ландаэта был моложе и начитаннее его. Надо было с ним посоветоваться.

А тот тем временем слушал сообщения родителей Кончи в зале, добродушно уверяя, что все образуется – на то и Бог.

Вдруг в двери залы появилась голова падре Абельи.

– Пожалуйте-ка на минутку, падре Мартын, – поманил он.

Тот вышел.

– Ну, как? – спросил он с любопытством.

– Да что. Уперлась. Хочет замуж.

– Так что ж, падре Абелья, оно будто бы и ничего, – ответил Мартын. – Жених он, можно сказать, на редкость. Кстати, вот какое соображение: раз сватается, значит слухи о русской эскадре – вздор. И испанский фрегат тоже, видно, утка. Надо теперь скорее зерно везти и товары брать, а то другие расхватают. А не дадим согласия на брак, нам товаров, пожалуй, как ушей своих не видать. Вообще, думается, надо бы нам за синьора камареро держаться на пользу святой церкви.

– Да ведь схизматик?

– Ну-к, что ж? Смешанные браки с благословения святейшего отца разрешаются ведь. Вы это наверно помните!

– Ну, как же!

– А как все же герменевтика и эфика святой римско-католической церкви к таким случаям относятся?

– А Бог же их ведает, падре Абелья. Где уж тут всю эту школьную премудрость помнить. Индейцам нашим тонкости эти богословские не требуются. С ними все перезабыл. Человек синьор камареро, видать, хороший, так что уж тут эфика! Те, кто повыше нас, пусть в этом разбираются, а нам что ж мешать?

– Значит, так и положим, – резюмировал падре Абелья теологический диспут: – как святейший отец решит. Ну, пойдемте, скажем.

Отцы вернулись в гостиную. Донна Игнация сидела в отупении, комендант нервно шагал из угла в угол.

– Что же дочь? – остановился он при входе Абельи.

– Мятется, синьор комендант, хочет замуж. По-нашему, пожалуй, можно бы и благословить.

– Да ведь еретик?

– Ну, какой же еретик? Таинства что у них, что у нас одни и те же, разница в малом. Донна Игнация забеспокоилась.

– А вечного блаженства она не лишится?

– Этого не бойтесь, синьора Аргвельо, – решительно успокоил падре Абелья. Ежели синьорита Конча доброй католичкой останется и церковь свою родную помнить будет, Бог с нее не взыщет. Но, понятно, своею властью мы такого брака разрешить не можем. Для сего потребуется благословение самого святейшего отца. Однако, препятствий, мыслится, не будет в виду высокого положения жениха.

Комендант вдруг повеселел.

– Подумать, в самом деле, какую партию наша Конча делает!

– Уж на что знатнее, синьор комендант. Прямо сказать, всей Калифорнии на зависть. Опять же, как я понять могу, очень этот брак пользителен для политики оказаться может, насчет торговли с Русской Америкой и прочего.

– Вы б все же по строже наказание на нее наложили для острастки, – заметила донна Игнация, вспомнив, как ловко провела ее Конча с расспросами насчет ее собственного замужества. – Уж очень ей легко дается. Нам с доном Хозе сколько перестрадать пришлось.

Наложил, синьора Аргвелья, наложил, – успокоил ее монах. – Стоит сейчас на коленках и вслух грехи замаливает.

Но коменданту уже невтерпеж стало обрадовать любимицу.

– Ну, уж ладно, будет с нее, падре Абелья. Зовите-ка ее сюда.

Падре Абелья поторопился пойти вызволить свою духовную дочь, а комендант пошел в погреб собственноручно достать бутылку-другую доброго вина из старых запасов, чтобы вспрыснуть с отцами радостное событие.