На следующий день перед шоколадом Конча мимоходом шепнула Резанову новости минувшего вечера: он очень понравился губернатору и комендант от него в восторге.

После шоколада, который был подан губернатору в его спальню, его кресло передвинули в кабинет коменданта, и Конча пришла звать Резанова.

– Терпение, терпение, – шепнула она ему. – Все устроится к лучшему.

Губернатор кряхтел и охал.

– Замучила нога, – пожаловался он. – Уж не взыщите, синьор камареро, приходится отложить визит к вам. Давайте, поговорим тут.

Резанов открыл портфель, с которым он приехал.

– Я на всякий случай прихватил мои документы, – сказал он. – Вот будьте любезны взглянуть.

Губернатор внимательно просмотрел бумаги.

– Очень интересно. Я сегодня же буду писать в Мексику. Ну-с, устраивайтесь поудобнее, синьор камареро. Папиросу?

– С удовольствием.

– Итак, вернемся к вчерашнему разговору. Откровенно говоря, высказанные вами мысли нам очень понравились. Рапортую в Мексику. А вот после вашего ухода приходили отцы и предложили мне свой план, который мне и коменданту совсем не понравился. Пристали, как с ножом к горлу, чтоб я им позволил выменять ваши товары на излишки их продуктов. Отказал решительно. На это я сейчас никак согласиться не могу.

Резанов отнесся к этому сообщению с полным наружным равнодушием. На случай, если бы это дело провалилось, у него про запас было другое предложение.

– Ну, это их дело, – ответил он. – Как я вам говорил, товары мои мало меня интересуют. А вот, не разрешите ли мне, ваше превосходительство, купить продуктов на наличные в миссиях или где вы признаете возможным? Я бы хотел показать их в качестве образцов своим на Аляске и обсудить с ними, насколько выгоднее была бы торговля с Калифорнией по сравнению с торговлей, которую мы сейчас ведем с Сибирью, американскими шкиперами и Полинезией.

Губернатор подумал.

– Хорошо. Дайте мне реестр продуктов, которые вы желали бы купить. В виде особого исключения я разрешу вам произвести закупки в миссиях за наличные пиастры. Но куда же вы сложите закупленные продукты, раз трюм у вас занят?

– Это, конечно, вопрос. – Резанов как бы задумался. – А скажите, ваше превосходительство, вашим отцам товары действительно очень нужны?

– Да, нужны, конечно. А что?

– Почему бы в таком случае не выручить их, в самом деле, из затруднительного положения? Я бы купил у них продукты за наличные пиастры, как вы сказали, а они на них купили бы у меня товары. Иначе, на что им пиастры? Им товары нужны. В Мадриде очевидно не отдают себе отчета в истинном положении вещей тут и зря ставят вашему превосходительству препятствия.

– Все это так. Но не могу же я не считаться с приказами Мадрида и согласиться на ваше предложение, в особенности теперь, когда я с минуты на минуту жду приказа усилить строгости в отношении русских? И, кстати сказать, как я их усилю, когда пушки вашего корабля прямо в мои окна смотрят! Я шучу, конечно.

Это, по-видимому, совсем была не шутка. Русские пушки как будто взаправду смущали губернатора.

– Шутки шутками, – ответил Резанов. – Но не приказать ли мне, в самом деле, снять пушки с лафетов, да временно свезти все бочки с порохом в арсенал сюда?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – быстро ответил губернатор.

– Разумея, что разрешение ваше на закупку нужных припасов на наличные останется в силе?

– Конечно, конечно.

Резанов крикнул в дверь Давыдова и в присутствии губернатора отдал ему по-французски соответствующее распоряжение. Давыдов поскакал исполнять его. Комендант одобрительно крякнул и дружески похлопал Резанова по плечу.

– С вами очень приятно иметь дело, синьор камареро. Если все русские таковы под вашим начальством на Аляске, будет одно удовольствие завести соседские отношения с Русской Америкой. И вот что, ваше высокопревосходительство. Пользуйтесь, пожалуйста, моим домом, как своим. Проводите тут побольше времени. Моя семья положительно очарована вашим обществом. Вы что-то стали не очень хорошо выглядеть. Вредно вам сидеть в одиночестве в своей каюте.

Резанов рассыпался в благодарностях и откланялся.

Все это было очень мило и радовало сознание, что трудная задача как ни как разрешена: голодающее население Аляски будет накормлено. Но перспектива истратить на покупку продуктов значительную сумму наличными, которых оставалось не так много, и возможно остаться с грузом товаров на руках, улыбалась мало.

Вообще, в это утро Резанов чувствовал себя не совсем по себе. Войдя к себе в каюту, он почувствовал дурноту, в глазах, как бывало раньше, зареяли лучи и полосы, он покачнулся, но Иван, случившийся тут, вовремя подхватил его под руку.

– Что с вами, барин? – спросил он в тревоге.

– Да нехорошо что-то. Позови Лангсдорфа поскорее.

Но доктора не оказалось. Думая, что Резанов проведет, по обыкновению, большую часть дня в комендантском доме, он потихоньку ускакал верхом собирать образчики для своих коллекций. Через час он явился со смущенным видом.

– Виноват, хох экселленц.

– Куда вас носит, доктор? В ком-то веки ваша медицинская помощь понадобилась, а вас нет.

– Я только совсем немножко удалился, чтобы поколлекционировать.

– Да ну вас, с вашими коллекциями. Мы переживаем такое тревожное время, каждый должен быть на своем посту, а вы за бабочками гоняетесь. Осмотрите меня. Выслушав Резанова, сконфуженный доктор нашел повторение прежних гастрических и печеночных явлений на нервной почве, дал капли и предписал строгую диету и полный отдых в кровати.

Резанов отоспался и на следующий день снова почувствовал прилив энергии. По обыкновению, он поехал пить утренний шоколад в крепость. Конча сообщила, что отец с Люисом уехали куда-то по делам, а губернатор отдыхает у себя, принесла дымящийся шоколад за розовый трельяж, донна Игнация быстро выпила свою чашку и ушла хлопотать по хозяйству.

Оставшись одни, Конча с Резановым занялись испанским языком. Как всегда, начали с того, что Резанов рассказывал ей что-то, а она выправляла обороты речи. Потом она читала вслух, и он должен был спрашивать у нее незнакомые слова и грамматические формы. Но на этот раз он больше помалчивал. Очарование уединения с нею в тени душистых роз охватило его. Любуясь ею, он смотрел на ее двигавшиеся румяные губки, чуть подернутые темным пушком.

«Что за очаровательное создание», – думалось ему, – «жениться разве, в самом деле? Я отживающий человек, но такая жена вольет в меня новую жизнь».

Он стал прикидывать практические выгоды такого брака. Раз он женится на дочке близкого друга губернатора, сейчас же отпадут и теперешние затруднения с продажей товаров монахам и дальнейшие препятствия к осуществлению плана, предложенного им губернатору: на план этот взглянут совсем иначе, когда он станет своим человеком. Русская Америка и Калифорния завяжут дружественные сношения. Продовольственные богатства Калифорнии потекут широкой рекой на Аляску и по всей Сибири. Разрастется сибирская промышленность, заведется торговля с Индией. Дела самой компании улучшатся неимоверно, позор японской неудачи забудется, милости государя возрастут. А там…

Поймав рассеянный взгляд своего ученика, Конча захлопнула книгу.

– Что ж вы не задаете вопросов?

Резанов вернулся к действительности.

– Слежу.

– За чем?

– За вашими губками, как они мило шевелятся.

– Я тут стараюсь, он не слушает и еще издевается, противный! Сейчас же скажите, о чем вы думали?

– О вас. Вам хотелось бы посмотреть свет?

– Ах, ужасно! И прежде всего ваш блестящий Петербург. Он меня страшно влечет. Может быть, потому, что судьба свела меня с одним из самых блестящих его представителей. Вы отсюда вернетесь прямо туда? Есть же счастливые люди на свете!

– Я не уверен ни в том, что вернусь отсюда в Петербург, ни в том, что я такой счастливый человек, как вы себе представляете. Если мое дело здесь провалится, я, может быть, никогда не вернусь в Петербург.

– Неужели вы в самом деле придаете ему такое значение?

– У меня, как у всякого государственного деятеля, есть завистники, которые считают мои планы сумасбродными, а меня пустым мечтателем. Я вам рассказывал, какие надежды возлагал на меня государь в отношении Японии. Я их не оправдал, враги мои, конечно, подняли голову. Если провалится и моя миссия в Русской Америке, это будет концом моей карьеры. К тому идет. Дела здесь приняли какое-то неопределенное положение.

– Синьор камареро, вы очень нетерпеливы, поскольку я вас узнала. Вам хочется всего достигать легко. Затруднения лишают вас самообладания. Я думаю, японцы воспользовались вашим слабым местом, довольно легко вывели вас из терпения, вы не захотели бороться и проиграли. То же сделает с вами и губернатор, если вы не выдержите с ним характера.

– Какая вы умница! Жаль, что вас не было со мною в Японии.

– Я с вами здесь.

– И вы поможете мне быть терпеливым?

– Вы в этом сомневаетесь?

Ему неудержимо захотелось ее расцеловать.

Вернувшись вечером к себе в каюту, Резанов достал дневник, собрался с мыслями и стал писать:

«Ясно, она ждет от меня вполне определенных слов. Должен ли я, могу ли я сказать их ей? Судьба не даром свела нас с разных концов земли. По-видимому я пробудил в ней чувство похожее на любовь. Меня все больше влечет к ней. Ее красота, молодость, живость меня чаруют, судят мою страсть. Ее честолюбие, стремления далеко за пределы тесных рамок, судьбою ей отведенных, созвучны моему характеру. Она должна принадлежать мне. Она будет мне верной помощницей. При теперешних условиях Русская Америка существовать не может. Нужно создать новые. С поддержкой Кончи, я это сделаю. Я воссоздам Русскую Америку на других грандиозных началах».

Заперев дневник в ящик стола, Резанов принялся за письмо Румянцеву.

«Зная меня, ваше сиятельство, посмеетесь, ежели я скажу, что моими преуспеяниями здесь я обязан прекрасному полу», между прочим, замечал он шутливо. Но это так. В том же шутливом тоне он мельком говорил о некоей великой «гишпанской затее», засевшей у него в голове со времени приезда в Калифорнию, которую он возмечтал разрешить во славу России при помощи того же «прекрасного пола». Под этой «гишпанской затеей» он, очевидно, разумел план, высказанный им Конче во время прогулки по заливу, о превращении Калифорнии в русскую державу под названием «Новая Россия».

Итак, в принципе вопрос о браке с Кончей был решен в положительном смысле, и все ближайшие дни Резанов находился под впечатлением этого решения, был мил со всеми, улыбка то и дело бродила на его лице, на корабле впервые стал слышен его смех. Но это продолжалось три-четыре дня. Пошла четвертая неделя его пребывания в Сан-Франциско, а дело не двигалось. Он знал от Кончи, что отцы одолели губернатора. Приезжая со всех концов Калифорнии, даже из самых отдаленных миссий, они жаловались на нужды миссий, на жестокость правительства, оставляющего их нужды без внимания, умоляли разрешить им воспользоваться исключительным случаем получить нужные товары с русского судна, ниспосланного Провидением, в обмен на излишки их продуктов, которых им некуда девать. Одолели губернатора и сеньоры с сеньоритами, жалуясь, что они обносились, что им негде купить обновок, нечем освежить старые платья, что мужья и женихи перестают их любить и начинают изменять, и требовали, чтобы губернатор разрешил им купить у Резанова его мануфактуру и галантерею. От всех этих приставаний подагра старика так расходилась, что он в конце концов слег и приказал никого к себе не пускать. Конче было жаль старика, но внутренне она торжествовала: она хорошо заварила кашу.

Потом отцы вдруг исчезли, и причина этого легко объяснилась. В президио проник слух, что между испанским и английским флотом произошла решительная битва у мыса Трафальгара на юго-западном берегу Испании, где английский адмирал Нельсон нанес полное поражение соединенному франко-испанскому флоту, что Россия готовится присоединиться к Англии и что в виду этого из мексиканского порта Сан-Блаз послан в Сан-Франциско испанский фрегат с приказом схватить «Юнону» и объявить ее вместе с грузом товаров военным призом. Для монахов это было бы, конечно, наиудобнейшим разрешением вопроса. Все это было работой какой-то враждебной России подпольной руки.

Только что Резанов узнал обо всех этих слухах, приехав пить утренний шоколад в президио, как прискакал к нему с «Юноны» бледный от страха Иван с сообщением, что на корабле вспыхнул бунт. Резанов поскакал обратно на судно. Хвостов доложил, что люди неожиданно вышли из повиновения и собираются скопом покинуть «Юнону».

– Что за причина?

– Да по-видимому проник сюда слух, что идет гишпанский фрегат, чтоб схватить «Юнону».

– Тогда все понятно. Велите высвистать людей наверх.

Когда команда собралась, Резанов, злой и мрачный, обдал людей синим холодом своих глаз и, обращаясь сначала к русским промышленникам, сказал, отчеканивая каждое слово:

– Слухи о гишпанском фрегате – глупая сплетня. Ежели кто-нибудь осмелится покинуть корабль, гишпанские власти немедленно схватят того и вышлют в Россию. Там его ждет ссылка на вечное поселение в Сибири или Русской Америке.

То же он сказал алеутам на их языке и американским матросам – по-английски. Вслед затем он открыл суд, обнаружил четырех подстрекателей, трех американцев одного пруссака, и по указу его величества вынес им приговор: двадцать ударов плетьми каждому и заключение на хлеб и на воду на одном из уединенных островов залива впредь до ухода «Юноны» в обратный путь. В присутствии всей команды виновные были обнажены до пояса, привязаны поочередно к фок-мачте и наказаны. Затем на них надели наручники и заперли в трюме впредь до отправки их на остров с согласия губернатора. Разозленный всем этим происшествием, Резанов пошел осматривать судно. Всюду он обнаружил грязь и упадок дисциплины, как результат того, что лейтенанты с Д'Вольфом распустили команду, проводя все время на берегу. Жилая палуба давно не убиралась и в ней стояла вонь. Бак утопал в грязи. Снасти валялись неприбранными. Непросушенные и кое-как сваленные в кучи паруса гнили.

Резанов дал гонку лейтенантам и Д'Вольфу.

– Возмутительно, судари. Всюду мерзость запустения и полный развал дисциплины. Виноваты во всем вы, включая сегодняшний бунт. Только и делаете, что бражничаете в гарнизонном собрании. Потрудитесь подтянуть команду и привести судно в полный порядок. До этого – никаких отлучек на берег. И объявите людям, что в случае новых волнений команде будет наполовину сокращен паек и все поголовно будут подвергнуты телесному наказанию. Разойтись по местам и приступить к работе. Повернувшись, чтоб идти к себе, Резанов вдруг увидал груду распластанных птиц и тюленьих кож, сушившихся на солнце на люках, распространяя отчаянное зловоние.

– Это еще что за гадость? – крикнул он.

– Образцы местных птиц, собранных доктором Лангсдорфом для набивки чучел, – сухо объяснил Хвостов.

– Вон сейчас же, за борт!

Хвостов передал приказ одному из алеутов. Тот взялся за птиц, как вдруг раздался вопль Лангсдорфа.

– Пожалуйста, не надо!

Он бросился к алеуту. Тот остановился.

– Вон, за борт, сказано тебе, – крикнул опять Резанов. – Распустить такое зловоние! Сколько раз я вам говорил, доктор: никаких коллекционирования, пока наше положение не выяснится. Что вы ребенок, что не понимаете неприличия ваших экскурсий при данном положении вещей?

– Но, обер-каммерхерр фон Резанов, начал немец, бледнея от обиды, – у меня имеется письменный договор, в силу которого мне предоставлено право преследовать…

– Опять вы за свое! – махнул Резанов рукой. – Ну, раз вы не можете меня понять и настаиваете на своих правах, придется принять меры. Лейтенант Хвостов! Распорядитесь, чтобы комиссар Панаев не допускал доктора Лангсдорфа к его сеткам и ружьям, пока я не дам на это разрешения. А вы, доктор, марш к себе в каюту. Два дня домашнего ареста за ослушание моим распоряжениям.

Покончив с бунтом, Резанов поспешил вернуться в президио. Его сейчас более, чем когда-либо, потянуло к новому единственному другу своему. У ворот крепости он встретил коменданта и губернатора верхом в сопровождении эскорта. Дону Аррильяге в последние дни стало лучше, и он собрался с синьором Аргвельо к родственнику его жены в поселок при миссии. Резанов рассказал им о случившемся на судне, губернатор вполне одобрил предпринятые им меры наказаний и предложил полную поддержку в случае дальнейших осложнений.

Кончу Резанов нашел взволнованной. Он вкратце рассказал ей о бунте.

– А у вас что нового? – спросил он.

– Тоже мало хорошего, – ответила она. – Губернатор дал приказ передвинуть войска из Монтерея в Санту-Клару, очевидно, чтобы иметь их под рукою на случай надобности: из Санты-Клары они могут быть вытребованы сюда в несколько часов. Я сама видела приказ.

– Причина по вашему мнению?

– Новые сплетни. Разнеслись слухи, что сюда идет целая русская эскадра.

Дело принимало все худший оборот. Наступила минута предпринять решительные действия.

– Конча, пойдемте в наш уголок на веранде. Надо поговорить.

Они направились на обычное место, где им никто не мешал.

– Скажите, Конча, – начал он, – вам бы, в самом деле, хотелось поехать в Петербург?

– Синьор камареро, что за шутки в такое время? – нахмурилась она.

– Какие шутки! Как только дон Аргвельо вернется, я буду просить у него вашей руки…

Она вспыхнула.

– Чтоб поправить дела и добиться своей цели?

– Конча, стыдно!..

– Но вы так сразу после того, как я сказала о вызове войск.

Он взял ее ручку.

– Конча, нехорошо. Таким поводом я, в случае надобности, действительно воспользуюсь впоследствии, чтобы склонить свое правительство отнестись благоприятно к браку моему с иностранкой. Но в желании моем, чтобы вы стали моей женой, мною руководят совсем иные побуждения.

– Какие? Разве мы пара? Я простая провинциалка, ничто в сравнении с вами…

– Конча, не скромничайте. Вы хорошо знаете, что вы достойны быть королевой. Но не в этом дело.

– В чем?

– Видите ли, я, в сущности, это только сейчас по-настоящему понял. Оказывается, я люблю вас безумно.

Она тихо вскрикнула, спрятала лицо, закрыв его руками, но сейчас же раздвинула пальцы, и лукавый глаз ее весело посмотрел на него.

– Но ведь у нас не принято говорить об этом так прямо самим девушкам…

– Конча, но я ведь по всем правилам испанских приличий – под самой рекой. Смотрите, вот она!

– Он все шутит…

– От счастья! Оно охватывает меня все сильнее и сильнее. А вы, Конча, вы чувствуете что-нибудь ко мне?

– Я?! Слушайте! Я буду вам такой женой, такой женой, какой в мире еще не бывало!

– Кончита, но вы все-таки хорошенько подумайте прежде, чем мне идти к вашим родителям. Я не так уж молод, у меня двое малышей от первого брака, вам придется ехать в чужую страну, где вас ждет все чуждое вам, – обычаи, образ жизни, религия…

– И где мне все будет дорого, потому что оно – ваше. Я вас люблю! Какая музыка! Я еще никогда не слыхала такой! Люблю, люблю, люблю! Понимаете: я вас люблю! Это значит я отдаю вам себя всю, без остатка, без кусочка, спрятанного для себя. Вот какая я буду вам жена: я разделю с вами все, – горе, радость, пойду за вами всюду, куда вы пойдете, – на смерть, если понадобится. Боже мой, как я вас люблю! Я не выдержу этого счастья! Я умру от него!

В конце длинной веранды показалась донна Игнация, они увидали ее сквозь трельяж. Конча вырвала руку, которою Резанов было завладел.

– Маме пока ни слова, – бросила она шепотом. – А на случай если они заупрямятся, я вам дам сейчас оружие против них.

Донна Игнация пришла звать к обеду.

– Пожалуйте закусить, синьор камареро, – заглянула она за трельяж. – Дон Аррильяга с мужем у племянника. О чем это вы так весело беседуете тут?

– Синьор камареро рассказывает об обычаях, как в разных странах делают предложение и женятся, – с невиннейшим видом ответила Конча. – Мамочка, расскажите ему, как вы вышли за папу.

– Господи, чего ты не выдумаешь!

– Будьте добры, уж расскажите, донна Аргвельо, – поддержал Резанов Кончу.

– Да что, как вышла? Очень просто.

– Как будто не очень-то? – подзудила Конча.

– Ну, конечно, были затруднения. Дон Хозе, хоть и молодец, и красавец был, вышел из простой семьи. А мой род знатный. И когда дон Хозе стал серенады мне перед рехой петь, моим папе и маме это очень, очень не понравилось. Месяца два, должно быть, сидел он за рехой, все не решался идти к родителям просить моей руки. Но мы твердо решили между собой быть нам мужем и женой, или лучше на свете не жить.

– Мадре миа, как же вы это так порешили между собой, не спросясь родителей! Ведь это же против правил!

– Мало ли что! Любовь не всегда слушается правил. Ну, наконец, решился мой Хозе, пошел к отцу просить меня в жены. Что тут было! Отказали бедному Хозе от дому. И стала я вянуть день ото дня, совсем зачахла, белая, прозрачная стала. Только уж тогда отец согласие дал. И вот как мы счастливо прожили.

– Скольких же лет ты вышла замуж?

– Да лет пятнадцати. В шестнадцать мне Пресвятая Дева твоего старшего брата Игнацио принесла.

– Молодец вы у меня, мама! А вы, синьор камареро, запомните на случай если вздумаете жениться таким же порядком!

– Ну, ну, ты уж скажешь, – остановила ее мать. – Однако, пойдемте же кушать. Из-за тебя, Конча, обед наверно простыл.

– Ничего, мама! Мы все съедим, не разбирая. Не знаю, впрочем, как у синьора камареро, а у меня аппетит волчий.

– Наконец то! А то противно было глядеть, как ты вилкой тарелку ковыряла. Думала, уж не влюблена ли в самом деле!

– Ну, если я влюблюсь, так от любви сохнуть не стану, как ты! Я своего добьюсь и без этого. Ведь я всегда всего добиваюсь. Правда, мама миа?

И они вошли в столовую, где на столе издавал вкусный пар окорок ветчины и на другом блюде румянились поджаристые тамали – пирожки с мясом и кукурузой.