Услыхав от Кончи о приглашении Резанова, сырая комендантша разволновалась.

– Как же это так – вдруг взять и поехать на корабль? Страсти какие! Да я всю жизнь мою на море не бывала, хоть рядом живу, и до смерти его боюсь. Да как еще губернатор посмотрит на это?

Конча легко разбила возражения матери.

– Мамма миа, люди плавают вокруг света и с ними ничего не случается. Почему же это с вами должно непременно что-то случиться, если мы совершим маленькую прогулку по заливу? Погода отличная, море тихое, как вода в тарелке. И вот папа пишет, чтобы мы оказывали русским гостям всякое внимание. А мы откажемся от приглашения. Синьор камареро может обидеться.

– Ну, ну.

– Потом, я забыла сказать самое главное. Синьор камареро говорил мне, что у него на «Юноне» склад товаров, которые ему пришлось купить вместе с кораблем и которые зря валяются в трюме. Кажется, там есть отличные вышивки и шали, и я уверена, что он приготовит вам хорошенький подарок. Вы еще недавно говорили, что вам хочется новую теплую шаль.

Услышав о шали, донна Игнация дала легко себя уговорить.

Чтобы создать рекламу для дамских товаров Резанова, Конча пригласила четырех своих приятельниц, из наиболее болтливых. А чтобы они не мешали ей пробыть весь день наедине с Резановым, она позвала для них четырех кавалеров, за ними ухаживавших.

У берега гостей ждали три больших байдарки. Началось с того, что при виде качающихся байдарок донна Игнация сомлела, закрыла глаза и сказала томно: «не могу». Тогда Сантьяго и Люис взяли ее под руки и втащили в шлюпку. Короткое расстояние до «Юноны» бедная сеньора ехала, как приговоренная к смерти, с ахнувшим ртом, оставшимся открытым, и с глазами, молитвенно воздетыми к небу. Но очутившись на палубе, куда ее подняли вчетвером Сантьяго, Люис, Хвостов и Давыдов, и увидав по-настоящему накрытый стол под тентом, выглядевший так, будто он стоял на твердой земле, донна Игнация сейчас же пришла в себя, окинула стол хозяйственным взглядом, откушала с аппетитом и чаю, и кофе, и шоколаду, пришла в восторг от сдобных булочек и лепешек и не успокоилась до тех пор, пока Резанов не велел позвать судовую кухарку, Антиповну, и не записал с помощью Кончи рецептов тех и других.

После завтрака Резанов пригласил всех дам к себе в каюту, сказав, что там приготовлены всякие ненужные ему «тряпочки» и высказав надежду, что прелестные его гостьи не поставят себе в труд освободить его хотя бы от части их. Со смехом и шутками дамы спустились в каюту и все, включая донну Игнацию, с таким азартом накинулись на шали, муслины и другие «тряпочки», что и не заметили, как «Юнона» тихо снялась с якоря.

Оставив дам рыться образцах товаров, Конча вернулась на верхнюю палубу, где на самой корме Резанов приготовил два удобных кресла для нее и себя. Они сели рядом, вооружившись подзорными трубами, а Резанов еще картой залива.

– Ну, синьор камареро, поздравляю вас, можете считать ваши «тряпочки» проданными, – сказала Конча, садясь рядом с ним. – Завтра молва о них пойдет по всей Калифорнии.

– В благодарность я вас славно покатаю, – ответил Резанов. – Это внесет некоторое разнообразие в вашу береговую жизнь, на однообразие которой вы так жалуетесь.

– Я предвкушаю прогулку, – сказала насмешливо Конча, особенно картину, как иностранный дипломат под видом невинного катания дам изучает под носом испанского правительства его береговые секреты. Вы ловко устроили эту прогулку, синьор камареро! О ней у нас как будто бы не было речи!

– Вы с не меньшей ловкостью задумали и осуществили этот визит. Мы стоим друг друга, нет?

Меняя галсы, делая красивые повороты по команде Хвостова, «Юнона» легко резала синюю воду своим острым носом. Попав в первый раз в жизни на настоящий корабль, Конча с большим интересом следила за управлением им.

– Я слыхала, что залив усеян подводными скалами, – заметила она Резанову. – Надеюсь, вы нас не посадите на них?

– Надеюсь, нет.

– Но как же вы узнаете, где они?

– Очень просто, – Он указал на карту залива, лежавшую у него на коленях. В 1789 году в Лондон была напечатана карта этого залива, скопированная с карты, сделанной по заказу вашего правительства. В бытность мою в Лондоне, во время кругосветного путешествия, я купил два экземпляра такой карты. По второму лейтенант Хвостов нас сейчас и ведет. Просто, не правда ли?

– Очень. Хотела бы я знать, что сказал бы наш губернатор, если б он узнал, что по экземпляру такой правительственной карты вы сейчас, беседуя для отвода глаз со мною, изучаете в ваш телескоп каждую точку на берегу, надеясь наткнуться на скрытые береговые укрепления!

– Вы собираетесь меня выдать?

– Не стоит, пожалуй. Мне бы тоже не поздоровилось.

Под влиянием морского воздуха аппетит гостей разыгрался, и когда Резанов объявил, что в ближайшем времени на верхней палубе будет сервирован настоящий русский обед, известие было встречено радостными восклицаниями.

– А в ожидании обеда, – сказал он Конче, – пригласим всех вниз и займемся главной целью нашей прогулки, – раздачей подарков.

Они были приготовлены заранее. Получили их все дамы и кавалеры. Даже маленькие сестры и братья Кончи не были забыты: на долю их достались оригинальные игрушки, сделанные аляскинскими кустарями. На Резанова сыпались бесконечные благодарности.

– Мне вас благодарить надо, – отвечал он – что вы хоть немного разгружаете меня. Я не знаю, что мне делать с этими дамскими безделушками.

– Да мы у вас все купим, если они вам не нужны, – воскликнула донна Игнация, – Ни одной ленточки вам не оставим. Вот постойте, мы расскажем нашим сеньорам и сеньоритам. Отбоя от желающих купить ваши товары не будет.

Иван, нарядившийся в свой питерский фрак, доложил, что обед подан.

Резанов предложил руку комендантше. Надеюсь, сеньора Аргвельо, вы уже освоились с морской жизнью, и наша маленькая прогулка успела вызвать и у вас аппетит? – спросил он.

– О, да, о, да, я уже настоящий моряк! – воскликнула комендантша, прижимая к сердцу подарки. Я в восторге от всего. Никогда не забуду, как очаровательны и гостеприимны русские!

Обед, отлично приготовленный Антиповной, вдовой аляскинского промышленника, опытной хозяйкой и кухаркой-сибирячкой, был, действительно, настоящий русский. Его предваряли соленые закуски с настойками двух сортов на сушеных ягодах рябины и цветах зверобоя, которыми Баранов снабдил Лангсдорфа, большого любителя всяких «инфузий». За закусками следовали сибирские пельмени с душистым бульоном из сушеных боровиков и тающий во рту бок молодого барашка, начиненный гречневой кашей. Всему этому проголодавшиеся гости отдали должную честь, особенно комендантша. Пользуясь соседством с доктором, она рассказывала ему о всех своих болезнях, и он, подливая ей рюмку зверобою, уверял ее, что нет на свете действительнее средства от желудочной колики и всякой другой хвори, как зверобой.

– Травка эта знаменита на весь мир, – поучал он на смеси португальского с французским, в затруднительных случаях прибегая к помощи испанского языка Резанова – Еще древние римляне знали ее под именем Хиперикум Перфоратум. Теперь в просторечия ее чаще всего зовут Ивановой травкой, так как свойства ее особенно пользительны, ежели собрана она под Иванов день. Впрочем, годится любая июньская пятница и особенно та, что приходится под знаком Юпитера.

– Что ж с нею делают? – интересовалась донна Игнация, вся превратившись в слух. – Сушат и на шее носят, чтобы оградить себя от влияния злых духов. На масле растительном настаивают и от всяких порезов и ран чудодейственно пользуют. В Италии зовут ее «бесогон», веря, что она свойством обладает нечистую силу шибко гнать, ведьм обнаруживать и от поражения молнией предохранять. У нас, в Германии, считают, что она предохраняет от дурного глаза и ожога молнией, и под Иванов день пучки ее вы увидите во всех крестьянских окнах. Цветы у нее желтыми звездочками.

– Ну, тогда знаю! – с торжеством воскликнула комендантша. – Наши индейцы тоже вешают пучки ее в углах своих вигвамов и на шее носят, чтобы от бесовской силы себя ограждать.

– Я же говорю – знаменитая травка, – ликовал и маленький немец. – А ценное сообщение ваше отпишу Санкт-Петербургской императорской Академии Наук с указанием адреса и имени лица, сообщение мне это сделавшего.

Комендантша сияла и все повторяла, что никогда не ела такого вкусного обеда в компании таких необыкновенно умных людей.

После обеда пристали к небольшому скалистому острову, посреди которого возвышалась высокая гора, вся заросшая тюльпанами. Комендантша, утомленная обилием яств и впечатлений, почувствовала непреодолимую потребность проделать послеобеденную сиесту. И Резанов, довольный случаю, поспешил спровадить ее к себе в каюту вместе с сонными девочками и мальчиками, не расстававшимися со своими аляскинскими подарками. Вся же остальная компания быстро разбрелась по лесу в поисках диких «веселых глазок», как испанцы называют Анютины глазки.

Парочки скоро отбились одни от других. Лангсдорф увлекся своей флорой. Давыдов растянулся в тени под кусточком.

– Удручил меня этот немцев бесогон, – сказал он Хвостову. – Последнего беса всякого гуляльного вожделения из меня выгнал. Буду, деликатно по-гишпански выражаясь, делать сиесту, по-нашенски же дрыхнуть.

Хвостов тоже пошел заниматься тем же делом к себе в каюту. Так что Конча с Резановым оказались в одиночестве.

– Давайте, вскарабкаемся на гору, – предложила Конча.

Дойдя до вершины горы, она вскрикнула, так неожиданна и великолепна оказалась панорама, развернувшаяся пред ними на далекое пространство. Залив, шириной миль в пять, был испещрен островками. По берегам его окаймляли горы. Картина красок под ярким еще солнцем была изумительная. Залюбовавшись, Конча безотчетно взяла Резанова под руку.

– Какая бухта! – воскликнул Резанов. – Посмотрите, какие кругом природные укрепления! Целые крепости! Если бы тут настроить батарей да завести несколько хороших фрегатов, флот всего мира был бы не страшен! А там, смотрите, на выступе материка, где стоит ваше президио, горы вдруг раздаются, образуя совершенно ровную плоскость почти вровень с заливом по одну сторону и с океаном по другую. Рано или поздно, здесь кругом раскинется новая могучая держава и на этом плоском выступе воздвигнется ее столица.

Безотчетным движением Конча вдруг приняла руку из-под локтя Резанова.

– Русская держава? – тихо спросила она.

Он понял ее движение.

– Слушайте, синьорита Концепчион. Если я из случайных разговоров во время путешествия знаю, то вы, местная жительница, должны тем более понимать, что трехсотлетнее владычество Испании начинает быть в тягость мексиканцам. Рано или поздно они его сбросят. И сюда придут или янки с востока…

– Не хочу их! Они все такие торгаши! Только о деньгах и думают.

– …или янки с востока, которые несомненно прогонят вас обратно в Испанию, где вашему отцу придется занять какое-нибудь второстепенное место в правительстве, или русские с севера и северо-запада.

– Которые нас тоже прогонят?

– Которые создадут здесь вторую великую русскую державу на основе уважения к правам коренных жителей. Тут, – махнул он рукой в сторону полуострова между заливом и океаном, где теперь стоит Сан-Франциско, встанет Новый Петербург, столица Новой России с двором русского наместника и дворцом гражданского губернатора Калифорнии, и место губернатора будет по праву принадлежать вашему отцу.

Конча снова незаметно продела руку под его локоть.

– А наместником будете вы, синьор камареро?

– Почему не помечтать! – воскликнул Резанов, – пожимая локтем ее руку. – Тем более, что всем моим мечтам суждено быть может – и очень скоро – разбиться в прах о суровую действительность с приездом сюда губернатора. Ведь Бог весть еще, как он ко мне отнесется!

– Раз я за вас, вам никакой губернатор не страшен, – с жаром возразила она.

– Да, с вами, Конча, я думаю, ничего не страшно. Вы хороший товарищ. Со времени нашего знакомства…

– Я бы сказала дружбы…

– Со времени нашей дружбы у меня точно крылья выросли и все мои годы с плеч у меня свалились. Я положительно начинаю чувствовать себя вашим сверстником.

Ей стало вдруг страшно весело.

– Ну, конечно же мы сверстники! Давайте шалить, скакать, прыгать, как полагается детям в нашем возрасте. Ну, на перегонки! Кто скорей вниз добежит! Только вы честно ногами бегите, не пользуясь вашими новыми крыльями! Ну! Раз, два, три!..

Они кинулись вниз по скату горы, перескакивая через кусты и камни. К подошве горы они сбежали одновременно, схватившись за руки, чтобы остановиться у поваленного бурею сухого дерева, на которое они опустились рядом, едва переводя дыхание.

– В самом деле, я точно мальчик! – сказал разгоряченный Резанов. – Право, с детства я никогда так не резвился. Все вы!

Кругом стояла полная тишина. Прошло больше трех лет со смерти Ани, других женщин за это время Резанов не знал. Теперь он это почувствовал.

– Синьорита Концепчион… Конча… Но… Конча… Вам, конечно, часто говорили, как вы несравненно хороши.

– Но никто никогда не говорил мне этого с таким убийственным равнодушием. Вы говорите это по привычке, синьор камареро?

– Привычки такой мне некогда было завести, Конча. Всю жизнь мою я был очень занят. Ваша близость весь день сегодня напомнила мне, что я… еще живой человек, а не только винт в государственной машине…

Она нервно дернула плечом. Мантилька сползла с него. Оба подняли руки, чтобы поправить ее. Руки их встретились. Он взял ее ручку. Она была горяча, быстро бился пульс. Его рука сжала уже ее кисть. Дать руке скользнуть к плечам ее, крепко притянуть к себе эту чудную девушку, впить в себя ее поцелуй, выше такого счастья казалось в те мгновения ничего на свете не могло быть. Но это продолжалось только мгновение. Точно из ушата холодной водой его полило, отрезвила мысль, что он, представитель России, не может позволить себе такой слабости в отношении дочери коменданта, семья которого так обласкала его…

И вдруг раздалось спасительное ауканье искавшего его Хвостова.

– Николай Петрович, а-у-у-у!

Он ответил. И с этим его ответным прозаическим «а-у-у-у!» очарование, их было охватившее, мгновенно прошло.

Машинально поднятая ею сухая ветка с досадой хрустнула в ее руке.

– Надо идти, Конча…

Вся сразу потухшая, она устало последовала за ним.

– Становится поздно, синьор камареро, – сказал Люис, когда они вернулись на «Юнону». – Беспокоюсь, нет ли депеш из Монтерея о приезде губернатора и отца. Жду ведь я их каждый день. Давайте лучше вернемся, как ни приятна прогулка.

Резанов распорядился поднять паруса.

На обратном пути домой Конча замкнулась в себе, казалась сонной и утомленной. На самом деле она внутренне торжествовала и поэтому избегала общения с глупенькими своими подругами. Как ни незначительно было случившееся, когда она с Резановым сидела на сухом дереве, она чувствовала, что это – начало осуществления ее мечты.