Миссия св. Франциска Ассизского лежала милях в трех от крепости в начале большой красивой долины. Это было богатое поместье площадью в пятнадцать квадратных миль плодороднейшей земли, частью обработанной бесплатным трудом индейцев, духовных детей миссии, частью лежавшей под паром, лугами и лесом. С одной стороны в это поместье заходил залив. Между заливом и миссией стоял поселок с домами первых испанских колонистов, в том числе дом родственника донны Игнации, дона Жуана Мораги, окруженными для защиты от индейцев высокими толстыми стенами из адоба. Белизна этих стен и домов под ярким солнцем, красные шапки крыш серди зелени садов, целое море кастильских роз вившихся всюду, где им удавалось виться, и все это на фоне голубых вод залива представляло прелестную картину.

Не менее живописно стояла и сама миссия с церковью, монастырским общежитием, мастерскими и многими хозяйственными службами, – вся белая и тоже под красными крышами. Пред входом в церковь гостей ждали хозяева миссии, знакомый нам падре Роман Абелья и его помощник, Мартын Ландаэта, толстяк с добродушным лицом. По обеим сторонам паперти стояли два караульных солдата из крепости с мушкетами, наглядное подтверждение слов Люиса о том, как правительство оберегало своих отцов. Когда Резанов подъехал и спрыгнул с лошади, солдаты взяли на караул. Монахи обнажили головы.

– Приветствую вас, дорогой гость, издалека приплывший к берегам благословенной нашей Калифорнии, – сказал падре Абелья, кланяясь в пояс. – До сего времени мы лишь по слухам знали о вашей великой стране, боголюбивым и могучим императором Александром Первым управляемой, да продлит Господь дни его! С тем большей радостью видим мы здесь, в стенах нашей скромной обители, вас, первого представителя сей великой страны и ее славного державного властелина. Да благословит же Господь Бог ваше пребывание в Калифорнии и да ниспошлет он вам во всех ваших добрых делах спошествование.

Резанов с лейтенантами подошли под благословение падре Абелья, окропившего их головы св. водой, Лангсдорф же на правах свободомыслящего натуралиста ограничился галантным поклоном, но падре Абелья на всякий случай и его попрыскал издали. Пожали руки монахам, назвав себя, и прошли за ними в церковь, где в честь высоких путешественников была отслужена короткая служба, во время которой Резанов и лейтенанты, следуя примеру монахов, преклонили колена, Лангсдорф же, верный себе, остался стоять.

Из церкви монахи повели гостей в смежную ризницу похвастаться церковными сосудами старинной мадридской работы, а затем в трапезную, где их ждала легкая закуска с вином.

– Обед будет попозже, – сказал падре Абелья. – А пока не угодно ли подкрепить силы перед осмотром наших владений. Ну-те, отец Мартын, распорядитесь-ка по своей части.

Добродушный толстяк Ландаэта с большой готовностью вооружился бутылкой вина собственного изделия, розлил его по стаканам из толстого стекла, причмокнул и подмигнул лейтенантам. Те выпили, крякнули и сейчас же сами подставили свои стаканы. Повторили и пошли осматривать местные достопримечательности, которыми монахам не терпелось похвастаться. В полукруглом здании вокруг монастырского двора помещались школы и кустарные мастерские, где индейцы обоего пола обучались под руководством послушников и молодых монахов всяким ремеслам: чесали шерсть, пряли, ткали, мололи кукурузу ручными жерновами, делали шоколад из бобов какао, сахара и пряностей, шили одежду и сапоги для местного потребления.

– Да у вас тут универсальная фабрика, – сказал Резанов, посмотрев мастерские. – Вы можете существовать, добывая и обрабатывая все, что вам нужно, своими руками.

– Так-то оно так, ответил падре Абелья. На Бога не можем роптать. Многомилостив к нам. А все же многого нам не хватает: орудий, инструментов, самых простых необходимых вещей для хозяйства, – стекла, посуды, сковород, кастрюль. Должны бы мы получать все это из «Благочестивого фонда Калифорнии», как наши склады в Мексико зовутся. Да трудно допроситься у них. И доставка очень дальняя. Вот хотя бы взять косы. Уж так-то нужны нам, как в хозяйстве без кос обойтись! А взять негде.

«Так, так, – подумал Резанов. – Конча правду сказала. Косы вывезут».

Посмотрели еще огромную «ранчерию», где жили все двенадцать сотен краснокожих батраков-индейцев, обращенных в христианство отцами миссии и поэтому работавших для них бесплатно. Из ранчерии поехали верхом любоваться на монастырские огороды, поля и луга, расстилавшиеся на пятнадцать миль вдаль и вширь. Любоваться было чем. Овощи в огородах, пшеница, кукуруза, люпин на полях росли буйно, и тут и там виднелись стада крупного откормленного скота и табуны рослых лошадей. На отдельном загоне плодились сотни гигантских жирных свиней.

– Истинно благословенна ваша миссия, – сказал Резанов, вспоминая тощие поля и низкорослый скот родных смоленских палестин. Плодородием и изобилием Бог вас не обидел.

– Да, уже такое изобилие, синьор камареро, что подчас не знаем, что с нашим добром и делать, – ответили отцы. – Поверите ли, каждые три-четыре года нам приходится весь приплод рогатого скота, свиней, барашков и жеребят уничтожать за ненадобностью.

«Тоже запомним», – подумал Резанов.

Во второй половине дня вернулись с большим аппетитом в трапезную, где гостей на этот раз ждал целый пир. Янтарная уха, тающие во рту радужные форели, золотистые утки, белоснежные индюшки, фазаны в перьях следовали одни за другими под наблюдением толстяка Мартына, лицо которого выражало блаженство. Монахи любили сладко поесть и попить и были рады случаю, когда они могли позволить себе это удовольствие без особенных угрызений совести. Мартын без устали разливал вино, и оба лейтенанта с Лангсдорфом то и дело подставляли стаканы.

Подали всякие сласти – «дульчес» и душистый ликер из местных трав и ягод, густой, как масло. Подошло удобное время приступить к главной цели визита. Резанов велел лейтенантам кликнуть Панаева, давно привезшего на муле, взятом в крепости, тюк с подарками. Развязали тюк, и Резанов поднес монахам два куска тяжелой золотой парчи и две штуки тонкого английского сукна. Подарки привели монахов в восторг. Рассыпаясь в благодарностях, они спросили, не представляют ли они образцы русского производства.

– Парча русская, – ответил Резанов. – А сукно аглицкое, добавил он небрежно. – Оно досталось мне в числе других товаров, которые мне пришлось купить у американского шкипера вместе с кораблем.

Монахи переглянулись.

– А много ли у вас такого товара, коли не секрет, синьор камареро?

– Какой же секрет! Порядочно. Сотни две тонн слишком наберется.

Монахи обменялись еще более выразительными взглядами.

– А позвольте спросить, какой же это именно товар?

– Да всякая дрянь, не взыщите на слове. Мануфактура, галантерея, стекло, фаянс, ну, что там еще? Кожаные изделия, медные, железные, всякие инструменты, рубанки пилы, косы… Целая лавка.

Монахи пришли в волнение.

– Синьор камареро, вы не можете себе представить, каким богатством вы владеете! Мы уж два года кос от нашего «Благочестивого фонда» добиться не можем, не говоря о прочем. Синьор камареро, продайте нам ваш товар!

Резанов развел руками.

– Как же я могу? Ведь торговля с иностранцами у вас строго запрещена?

– Ах, ваше высокопревосходительство, если б вы знали, какое это для нас несчастье! Вы легко себе можете представить, какое огромнейшее хозяйство у всех наших девятнадцати миссий в Калифорниях с населением в двадцать пять тысяч человек. А самых необходимых предметов, чтобы вести такое сложное хозяйство и содержать население, у нас часто не хватает.

– Как же вы справляетесь?

– Как справляемся! Миссии, которые расположены поглуше, торгуют себе, с Божьей помощью, помаленьку с американскими шкиперами, потихоньку пристающими к их берегам. Ну, а миссиям повиднее, как нашей, приходится терпеть. Подумать только – при таком хозяйстве и кос нет.

Резанов поддал жару.

– Жаль, жаль. А у меня их должно быть сотни три– четыре наберется.

Рукава сутан монахов взлетели к небу.

– Боже ж ты мой, Боже!

Наконец, падре Абелья взмолился еще раз:

– Синьор камареро, уж пожалуйста будьте добрый, выручите нас! Уступите ваш товар нам и другим миссиям.

– Друзья мои, поймите, – со всей убедительностью ответил Резанов. – Ведь выйдет очень неладно, ежели я тайком от вашего правительства, гостеприимством которого я пользуюсь, начну с вами торговать. Кроме того, для устойчивости корабля мне нужен груз. Я не могу идти назад на Аляску с пустым трюмом.

– Ну, с этой-то бедой справиться легко бы, – возразил падре Абелья. – У нас от излишков продуктов склады ломятся. Вам бы, вероятно, они пригодились на Аляске?

– Да как сказать? – ответил Резанов с безразличным видом. – Понятно, продукты хоть съесть можно, товары зря валяются.

– Вот видите, синьор камареро. Позвольте-ка, мы удалимся на минутку обсудить вопрос.

Монахи отошли к окну и с жаром заговорили вполголоса.

Лангсдорф воспользовался случаем и подошел к Резанову. Самолюбивый немец с утра на него дулся. Собираясь утром на берег, он на всякий случай взял свои снаряды, чтобы начать научное изучение калифорнийских «флоры и фауны». На одном боку висела зеленая жестянка, на другом обтянутая сукном фляжка. В одной руке было ружье, в другой длинная палка с сеткой. На голове была каскетка с перышком. Выйдя на палубу, чтобы садиться в шлюпку, Резанов с удивлением посмотрел на немца.

– Что это вы таким чучелом вырядились? – спросил он.

– Ну, я собрался немножко поколлекционировать, – с приятной улыбкой ответил немец. – Помня ваши слова, что я смогу преследовать свои научные цели…

– Преследуйте их сколько вашей душе будет угодно. Но на все есть время и место. Потрудитесь снять это вооружение, иначе я вас с собою не возьму.

Лангсдорф подчинился, но сильно обиделся и все утро был не в духе. Теперь под влиянием обильного возлияния он отмяк, забыв обиду.

– Хох экселленц, – сказал он, – я наслаждался, слушая вашу беседу с монахами. Вы гений дипломатии! Я преклоняюсь пред вами.

Он отвесил глубокий поклон, вернулся на свое место, поднял стакан и крикнул «хох»!

Резанов только улыбнулся в ответ.

Монахи говорили, все нервнее подсучивая рукава. Наконец, они договорились, и падре Абелья вернулся к Резанову.

– Синьор камареро, поставимте вопрос так, – сказал он. – О продаже товаров нам не будет речи. На это губернатор не согласится. Но вы уступите нам ваш груз в обмен на наши продукты. Согласны?

– Пожалуй, если вам так уж хочется, – снизошел Резанов. – Но при условии, что вы возьметесь сами оборудовать это дело.

Монахи вздохнули с облегчением.

– Да, да, мы беремся. Позвольте приехать к вам на корабль посмотреть товар?

– Сделайте одолжение. Вы будете желанными гостями.

Мартын Ландавта розлил отвальную бутылку. Падре Абелья поднял стакан.

– Позвольте же, ваше высокопревосходительство, выпить за успех нашего дела во славу Божью. Ваше здоровье, синьор камареро! Здоровье ваших искусных моряков, благополучно доставивших вас к нашим берегам! Здоровье вашего наиученейшего доктора, усердно берегущего драгоценное здоровье ваше!

Монахи вышли проводить редких гостей за ворота. Кавалькада быстрым аллюром двинулась в обратный путь. По обычному спокойному виду Резанова трудно было бы догадаться, как он ликовал. Ему не терпелось поделиться своей удачей с Кончей, которая в течение двух дней так тесно вошла в его жизнь.

Она ждала его, вышивая, за трельяжем кастильских роз на веранде. При его входе черные бабочки ее ресниц вспорхнули.

– Успешно?

– Пока очень. Святые отцы так и ухватились за мои товары. Обещают устроить обмен на свои продукты.

– Я вам говорила. Остальное предоставьте им, мне и времени. Мне еще мысль пришла в голову. Нет ли у вас товаров по нашей женской части?

– Вороха: тончайшее полотно, китайский шелк, бархат, муслин, шали, туфли, чулки, ленты – масса красивых лент разных цветов и всяких других тряпочек!

Она рассмеялась.

– Вы точно уже настоящий купец расхваливаете свой товар! Я вам продам все это за хорошие деньги. Наши синьоры и синьориты ухватятся за ваши тряпочки, как отцы за косы. Только мне нужны образчики. Вот, что мы сделаем. Я скажу маме и Люису, что вы пригласили нас завтра всей семьей пить шоколад на вашей «Юноне» и, кстати, посмотреть корабль. Мама ужасная трусиха, боится воды, но я ее уговорю. Приглашу еще двух-трех приятельниц, чтобы устроить широкую рекламу вашим тряпочкам. Так дело и устроится. – Какая вы милая! Дайте вашу лапку.

Он поцеловал протянутую ручку и задержал в своей руке, залюбовавшись ею.

– Знаете, мне думается, это самая прелестная маленькая ручка, которую я когда-либо видал.

– А вы знаете, синьор камареро, что у нас не в обычае, чтобы кавалер говорил даме такие комплименты на второй день знакомства с нею. Не знаю, как у вас в России, а испанские нравы очень строги. В Мадриде, например, вы даже не могли бы говорить со мною без присутствия дуэньи. Мы здесь на окраине переросли этот глупый обычай. Но реха в доме у нас все еще осталась.

– Реха? Что это такое?

Она указала на угловое окно с железной решеткой.

– А вот эта решетка.

– Вас за эту реху сажают в угол, когда вы нашалите?

Она рассмеялась.

– Нет! Как бы вам это объяснить? Вот. Когда кавалер начинает чувствовать к даме, ну, интерес больше обыкновенного, он, чтоб сказать ей об этом, садится под реху снаружи, а дама сидит внутри.

– Значит, пора мне под реху сесть! Я уж давно чувствую к вам интерес больше обыкновенного!

– Давно! Мы с вами только два дня знакомы.

– А мне кажется два года. Вам не кажется?

– Правда! Хоть вы и иностранец, с вами так легко как редко с кем бывало. Мысли и слова так сами и текут. Почему бы это?

– Может быть, потому, что люди мы с вами, как у нас в России говорится, из одного теста выпеченные, которым мало того, чем довольствуются другие.

Заканчивая беседу, они двигались к выходу с веранды. Хвостов и Давыдов, ждавшие Резанова, не спускали с Кончи глаз.

– Ты прав, – говорил Хвостов. – Свет объехал, а другой такой красавицы не видел. В ней все диво. Какой стан! Сколько благородства в изгибе носа, шеи, плеч!

– Порода. Доктор говорит, тятя у нее из простых гишпанских драгун, за то мама – целая древняя гиштория.

– Оно и видать. Смотри, как у девочки завиточки на шее круто кверху вьются. Прямой признак породы. А красива, в самом деле, как! С ума сойти! И не в этом одном главная суть. Что-то во всей ее повадке, в лице, в этой вот верхней губке, чуть пушком затененной, есть, что вот так бы взял и расцеловал ее всю без остатка по-хорошему, без дурной мысли. Ух, что за девчоночка!

– Легче, синьор. Место крепко занято. Гляди, как камергер старается.

Везет человеку.

Из казари прибежал Люис. Пока он беседовал с Резановым, Конча, чувствуя, что лейтенанты говорят о ней, любуясь ею, сорвала две алых розы и кинула им, смеясь. Почтительно прижав розы к сердцу, лейтенанты молча склонились в глубоком поклоне. Условившись с Люисом о приезде на «Юнону», Резанов лихо вскочил в седло и с места взял крупной рысью.

На обратном пути к «Юноне» мысли его были полны Кончей. Славная, замечательная девушка, думалось ему. Жениться разве? Нужно свет объехать, как это сделал он, чтобы такую найти. Такая стала бы не только милой подружкой, как бедная простенькая Аня, а сумела б в жизнь мужа войти, мысли его делить, мысль подсказать, советом помочь, на большое дело зажечь, заставить добиться всего. С такой бы женой в бальный зал во дворце войти – ахнут! Первая красавица во всем Петербурге! Или, может быть, в самом деле стар он для нее? Как в сорок с лишним лет с его капризным здоровьем с огнем таким управиться! Сгоришь, пожалуй, прежде времени. А Конча за него пошла бы. В большую жизнь ей хочется. Конечно, родители заартачутся. Для испанцев-католиков православные – еретики. С духовенством ихним возня пойдет. Ну, это то, пожалуй, с помощью государя и уладилось бы. Надо подумать, надо подумать.

Едва успел он раздеться у себя в каюте и принять домашний вид, как в дверь постучали.

– Ваше высокопревосходительство, эстафета от губернатора, – раздался голос Хвостова. – Только что из крепости доставили.

Резанов открыл дверь.

– Заходите, Николай Александрович, присаживайтесь. Любопытно, что-то нам пишут.

Резанов вскрыл пакет за пятью печатями, адресованный по-французски: «Г. Чрезвычайному послу его императорского величества царя всея России, обер-камергеру Николаю де Резанову».

«Счастлив был осведомиться о прибытии вашего высокопревосходительства в вверенный мне край», – писал губернатор по-французски же. «Событие это было мною давно ожидаемо, так как испанское правительство своевременно поставило меня в известность о возможности посещения русской кругосветной экспедицией, вашим высокопревосходительством возглавляемой, испанских портов в Америке. Премного признательный за намерение ваше посетить меня в Монтерее, я не осмеливаюсь, однако, позволить себе утрудить ваше высокопревосходительство сим новым вояжем после недавно испытанных вами многих морских трудов, и посему я сам почту своим счастливейшим долгом прибыть в наивозможно быстром времени в пуэрто Сан-Франциско для свидания с вами, от коего свидания ожидаю большие для себя приятности. Уповая, что тем временем семья ныне со мною находящегося здесь коменданта пуэрто дона Хозе Аргвельо, великим своим гостеприимством славящаяся, в счастливый долг свой поставит сделать пребывание ваше в Калифорнии наивозможно приятным, и прося вас, милостивый государь мой, г. чрезвычайный посол, принять уверения в искренности чувств глубокого почитания и преданности, имею честь быть вашего высокопревосходительства покорнейшим слугой Хозе Аррильяга».

Резанов передал письмо Хвостову. Тот пробежал его.

– С отменной политес написано. Но почему такая предупредительность насчет нежелания беспокоить ваше высокопревосходительство вояжем в Монтерей? Вояж-то пустяковый.

Резанов улыбнулся.

– Синьорита Концепчион намекнула мне, будто ходят слухи о разрыве сношений между Испанией и, может быть, Россией. Подтверждения этих слухов у губернатора, очевидно, нет, но на всякий случай нас не хотят пускать в столицу, чтобы мы не увидали, какие у них там военные секреты. Невидаль, подумаешь! Падре Абелья проговорился Лангсдорфу, что в здешнем гарнизоне всего семьдесят человек солдат, а весь огромный край северной Калифорнии охраняется какими-нибудь тремя сотнями. Так что приди с моря эскадра в четыре-пять фрегатов, и всю ее можно взять, как хочешь. Ну, да что об этом говорить. Ответ губернатора отменно любезен, и сие внушает надежды, что мне удастся осуществить мой план насчет продовольствия Аляски.

– Дай вам Бог, ваше высокопревосходительство. Распоряжения какие-нибудь будут?

– Да, вот что. Жду комендантскую семью и кой-кого из их знакомых завтра на весь день. Покатаем их по заливу. Будем пить утренний шоколад и обедать на воздухе. Велите большой стол на палубу поднять и тент над ним приладить. Да распорядитесь по кухонной части. Вы на этот счет мастер. Угостим их обедом в русском духе.

– Есть, ваше высокопревосходительство. В грязь лицом не ударим.

И Хвостов пошел вырабатывать программу угощения ожидаемых гостей. В виде разнообразия поручение было интересное.