9 февраля. Меня гложет такая адская скука, что я прибегаю к помощи дневника, к которому я уже не прикасался в течении 10 месяцев. Вильгельмина обедает с нами и когда Карл, и я провожаем ее вниз по склону, я обдумываю, чем я могу побудить ее к обмену нежностями в течении этой зимы. Она действительно превратилась в соблазнительную девушку: черные глаза, хорошенькая головка, красивые, полные руки. Ей уже исполнилось 27 лет, но она очевидно только теперь достигла своего полного расцвета.

12 февраля. Вильгельмина просит мне передать, что бы я проводил ее на каток и что она по уши влюблена. Когда я вхожу в ее будуар, она подает мне карточку кабинетного формата: это он. Пока я рассматриваю его, она берет альбом и, ужасно жестикулируя, читает несколько посвящаемых ему строк. На катке, бегая со мной под руку, она поминутно вытаскивает карточку, ласкает ее влюбленными взглядами и на каждом шагу теряет конек. На обратном пути повторяется та же история. Придя в мою комнату, она покрывает карточку поцелуями и начинает то вынимать, то снова вставлять ее в футляр, чтобы во всех подробностях и частностях насладиться ее прелестями.

Она хотела бы только месяц иметь право ездить вместе с ним. Он никто иной, как знаменитый тенор. За возможность провести полгода с ним она готова отдать всю свою жизнь. Я вполне понимаю ее: вся ее жизнь была так однообразна и вероятно будет такой же в будущем. Играя со мной в четыре руки, она при каждой паузе накладывает поцелуй на обожаемые черты. По окончании этого с ней начинается настоящая агония, она падает на кушетку и без малейшего сопротивления переносит мои ласки. Только время от времени она произносит замирающим голосом: «Фу, какой ты противный, какой ты противный!»

Да благословит тебя Господь, божественный тенор. Разве мог я предполагать, что вступление будет так просто. Мне начинает казаться, что в будущем меня больше не ожидает такая ужасная скука.

13 февраля. Вильгельмина встречает меня с распростертыми объятиями. Накануне вечером она не смогла бы спеть своей арии, если бы я перед тем не создал ей настроения. Их кружок готовится к постановке «Ружейный мастер». Она утверждает, что у меня мягкие, женские губы. Я, старый дурак, повторяю с ней мои старые, истасканные комедии. Она настаивает, чтобы между нами о любви не было и речи. Для меня лично совершенно безразлично, о чем будет речь. Если бы ее рот был создан только для разговоров, я бы попросту зашил его. Фонтан ее красноречия предупреждает с моей стороны всякую возможность атаки. Что касается меня, то в удовольствиях я люблю серьезность и спокойствие. Через десять минут, слава Богу, фонтан иссякает. Она уже посвятила мне стихотворение, в котором все-таки говорится о любви. Очевидно она еще не настолько владеет языком, чтобы избежать этого слова. Затем она рассказывает, где и как она научилась целоваться, скучная-прескучная история без высот и обрывов, из которой я, однако, вывожу заключение, что она с полным правом носить свою девичью фамилию. Внезапно она спрашивает, где научился я, но застигнутый врасплох, я закутываюсь в плащ мрачного молчания и в глубине души стыжусь своей учительницы, доброй старой тети Елены.

16 февраля. После обеда я отправляюсь за Вильгельминой, чтобы пригласить ее к ужину. Она требует, чтобы с сегодняшнего дня между нами все прекратилось. Я отвечаю, что я еще ничего не начинал, это она такая нетерпеливая, я же не вижу надобности спешить. Свое решение она выражает по крайней мере в шести стихотворениях. Она вынимает револьвер, прижимает меня к спинке кушетки и, держа взведенный револьвер перед моим лбом, читает эти стихотворения. Дрожа всем телом, я прошу ее прекратить свои шутки. Внезапно она набрасывает на мою голову белый, шелковый платок, падает мне на шею и целует через платок; приходит после этого в бешенство и бросает мне в лицо свою туфлю. Затем она начинает умолять меня посвятить ей стихотворение. Я пишу три коротеньких строфы, в которых, однако рифмую вдвоем с Содом, чем глубоко оскорбляю ее чувство. Вечером, когда мы стоим на башенке у окна, она признается, что только раз в жизни она хотела попробовать любви и попалась на удочку. Во всяком случае она прекратит раньше, чем будет брошена. Затем она требует от меня полной откровенности. Я спрашиваю, знает-ли она, что самое ужасное в жизни. Она отвечает: Неудовлетворенное желание. Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо: Скука! – На ее лице отражается глубокое сострадание. За ужином возбуждается вопрос, проходить-ли путь к губам через сердце, или путь к сердцу через губы. Мнения разделяются и начинаются оживленные прения. Моя мать защищает первое положение; Вильгельмина решительно отстаивает путь через губы. Карл, занятый в течении целой недели колкой дров для успокоения нервов, возражает, что путь к сердцу проходить не через губы, а через уши, путь же через губы ведет не к сердцу, а в желудок. Вильгельмине хочется прочесть мое стихотворение, но она не может, так как оно спрятано на ее груди. По мнению матери, мы все свои люди и можем не стесняться, но Вильгельмина возражает: оно лежит очень глубоко. При этих словах Карл, краснея, опускает глаза.

После ужина я и Карл зажигаем в камине огромную кучу хвороста и отправляемся на чердак за чемоданом с турецкими нарядами. Пронося его по двору, мы видим, как из трубы ярким снопом вылетают искры и теряются в далеких звездах. Карл говорит, что если загорится крыша, мы не достанем воды, так как пруд замерз. Я успокаиваю его: кому будет жаль, если сгорит весь замок, вся эта роскошь уже давно приходит к концу.

Все общество наряжается в турецкие костюмы. На моей матери длинный балахон из генуэзского бархата с золотыми бортами. На смирнском ковре он начинает танцевать с неподражаемой грацией и гибкостью турецкий танец. Вильгельмина, Карл, обе малютки и я рассаживаемся вокруг нее на подушках и пьем кофе. Карл играть на губной гармонике, я аккомпанирую ему на гитаре. Затем Грета и Эльза исполняют pas de deux, которому их научила моя мать. После этого она начинает рассказывать о своих переживаниях на сцене в Сан-Франциско, в Вальпараисо, на Гасиенда и о своем первом муже, который к концу каждого концерта всегда проигрывал все, что собиралось в начале в кассе. Он был убит не мене трех раз, один раз во время восстания в Венесуэле, затем при коммуне и наконец в русско-турецкую войну. В настоящее время он орудует в качестве церемониймейстера в Palais de Glace в Париже. Я бесконечно благодарен случаю, познакомившему меня с ним. Внезапно Грета своим проницательным взглядом открывает на моей шее кровянисто-красное пятно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Провожая Вильгельмину домой, и, чтобы утешить ее, всяческим окольными путями доказываю, что она не единственная, что она только представительница своего рода, что мне как раз интересно рассматривать ее в первую очередь, как тип, а затем, как индивидуум. Я убеждаю ее, что женщины часто воображают, что они единственные в своем роде, также, как и мужчины, страдающие излишним самомнением. Когда они убедятся, что они ничем не отличаются от других, их болезнь будет излечена.

17 февраля. В два часа я отправляюсь к Вильгельмине. Ее сестра дома. Когда она наконец отправляется в свой женский кружок, мы с радостью смотрим ей в след. В жизни встречаются люди, на которых приятнее смотреть сзади, чем спереди, так как при взгляде спереди они вызывают боль, а сзади – удовлетворение. Я объясняю Вильгельмине, что это является причиной возникновения греческой любви. Она не постигает, каким образом такой крайний ум, как мой, может интересоваться такими серьезными вопросами. Затем разговор переходить на цилиндры. Я всегда одеваю цилиндр, когда хочу ее совершенно охладить. Мы решили, что при венчании я буду в панаме, а при разводе в цилиндре. При прощании она просит, если у меня есть хоть капля чувства, написать ей стихотворение. Мы сговорились отправиться в Арау, в купе я должен прочесть его. На урок музыки является Грета. Вильгельмина толкает меня бесшумно в соседнюю комнату, душит меня в объятиях и возвращается затем со спокойствием Мадонны, в то время как я на цыпочках выхожу из дому.

После ужина я пересматриваю все свои стихотворения, но не могу подыскать ничего подходящего. Ложусь на диван, но, несмотря на все старания, мне не удается сконцентрировать на ней свои мысли. В результате я засыпаю безмятежным сном.

18 февраля. Великий день. Выходя из дому, беру с собой лист чистой бумаги в надежде, что по пути что-нибудь западет в голову. На вокзале на меня бросается Вильгельмина с вопросом, где стихотворение. Отвечаю, что не могу читать при всех на вокзале и увожу ее на уединенную скамейку. Там передаю ей сложенный лист бумаги, который она развертывает, сияя от гордости и счастья. Замечая ее изумление, я объясняю, что, вероятно, дома перепутал бумагу. С горящими от гнева глазами она дает мне звонкую пощечину. В этот момент, слава Богу, подходить поезд. Сидя в купе я поминутно целую ее руку и уверяю ее в своей искренней любви. В Арау за стаканом пива в гостинице «Дикого человека» мне удается окончательно успокоить ее нервы. На обратном пути мы попадаем в первый вагон в купе над самой вагонной осью. На первой же стрелке нас, как мячики, подбрасывает кверху; я держу ее в своих объятиях точно также, как три года тому назад на этой же линии и в таком же купе я держал Делилу, когда мы с ней каждое утро ходили в школу и вечером возвращались домой. Утром мы спрашивали друг у друга уроки, а вечером курили папиросы. Теперь она служит где-то учительницей и воспитывает молодых девушек в нравственности и воздержании. Разница во всяком случае огромная. Там блаженное самозабвение, здесь же по-прежнему боязливая застенчивость. Но как здесь, так и там те же нелепые замечания. Несмотря на колеблющийся мутный свет я вижу легкий пушок на щеке, несколько родимых пятнышек и под глазом две морщинки, как под микроскопом с увеличением в пятьсот раз. Я думаю, что в такой близости даже самая нежная кожа не выдержит критики. Я больше не пытаюсь возбуждать разговора, так как она вполне занята своими собственными мыслями, и, сохраняя гробовое молчание, я провожаю ее домой.

19 февраля. К обеду приходит Вильгельмина, располагается на моем диване и тотчас же засыпает крепким сном. Проснувшись она заявляет, что с одной стороны она слишком молода для меня, с другой слишком стара. Собственно говоря, я должен иметь двух жен: одну шестнадцати и другую сорока шести лет. Затем она просит меня пойти к ее сестре, жене председателя суда, и передать, что она завтра не может прийти в гости, так как ей нужно дать урок музыки у городского секретаря. Сопровождаемый напутственными пожеланиями, я отправляюсь к председательнице суда. На мой стук Елизавета открывает дверь и приветливо протягивает руку. Этого достаточно, чтобы превратить меня на весь вечер в самого искреннего брачного кандидата. Елизавете пятнадцать лет, она еще не совсем выровнялась, но ее упругая, молодая грудь отчетливо вырисовывается под платьем, а юбка плотно охватывает ее красивые, полные бедра. Ее руки и ноги несколько велики, но ее походка приятна и правильна. Ее полное личико дышит свежестью молодости, хотя и несколько застенчиво, ее большие, темно-голубые глаза спрятаны в рамка густых, каштановых волос. Ее вид приводить меня в смущение, и я раскаиваюсь, что не сказал ей ничего приятного. Ее мать принимает меня в салоне. У меня просыпается странное чувство, встречая жилой характер в этом доме, в котором я не был с момента его постройки. Младшие братья, занятые перевозкой большой кучи золы, шумят на дворе. Мать с гордостью рассказывает о своем муже. Последний входит в комнату и в виде приветствия щиплет свою жену в локоть. На обратном пути я усердно мечтаю по возможности скорей жениться на этом маленьком зверке, вывезти его в свет, на встречу всевозможным опасностям и приключениям, и вместе с тем создать в нашем замке тихий уголок отдыха. Я мечтаю о честнейшем председателе суда, как о своем тесте, об Елизавете, как о своей супруге, матери и хозяйке дома в кругу веселых и здоровых ребятишек.

1 марта. По покрытой свежим снегом дороге мы с Вильгельминой отправляемся по направлению к Сеону и доходим до леса. Вильгельмине кажется, то она видит свежие следы своего отца, который утром ушел на охоту. Торжественная тишина и величие мертвой природы вдохновляют нас к любовным разговорам. Если бы я был художником, я сегодня же женился бы на ней. Для писателя брак является гибелью. Тем более, если я женюсь по любви и примирюсь со всем миром, тогда я просто должен лечь в могилу. Вильгельмина мечтает еще раз в жизни полюбить вполне искренне, но не теперь, а, как можно, позднее. Она утверждает, что если бы даже я хотел, она теперь ни за что не согласится. На это я начинаю усердно возражать. Через полчаса она влюбляется в меня до сумасшествия. Отвернувшись в сторону, она всхлипывает. Я утверждаю, что, коснувшись идеализма, я подействую на нее с большей верностью, так как она знает меня только, как шалопая. Она просит проводить ее до дома. Я возвращаюсь с сознанием своей победы. Дома все спокойно. Я рано ложусь в кровать и мечтаю о Париже.

9 марта. Вильгельмина проповедует мораль, она чувствует, что она согрешила, она не может больше успокоиться, ей начинает казаться, что она поступает неправильно. Внезапно она вскакивает и спрашивает меня, чем она является для меня. – Для чего она хочет это знать? – Не все ли равно. – Я говорю, что я могу ее обмануть. – Она опускает голову: Это-то и печально; таким образом я всегда сохраню преобладающее положение. – Я спрашиваю: почему она волнуется и почему вообще она задала этот вопрос? – Она отвечает: ей будет легче, если она узнает правду. – Я говорю: предположим, что она была для меня игрушкой. – Она смотрит в сторону: я для нее был приятным времяпрепровождением. – Может быть, своего рода находкой, так сказать энциклопедическим словарем? – На ней, говорит она, как на кролике, я проводил свои опыты. – Но к чему все это? – Теперь я спрашиваю: разве она не верит, что у меня могло быть более глубокое чувство? – О, никогда! Она спросила только ради своего спокойствия. – Прощание при бесконечных объятиях. Под железнодорожным мостом я встречаю маленькую Елизавету. Она приветствует меня дружеским кивком головы, от чего во всем моем теле разливается ощущение приятной сладости. Я с достоинством отвечаю на ее поклон. Я не допускаю улыбки. Я боюсь проницательного взгляда невинности. У нее без сомнения восхитительные губки и хорошенькие глазки. Вернувшись домой, я еще около часа блуждаю в приподнятом настроении по высокому валу, вдыхая полной грудью мягкий весенний воздух. Дрозды уже начали петь. На Шварцвальден и Юре горят пасхальные костры. Скучный вечер в кругу домашних.

20 марта. Позавтракав в первый раз после двухнедельного перерыва, я отправляюсь на экзамен гимнастики в женскую школу. Среди учениц второго класса имеется только одна хорошенькая: очень тонкие черты лица, молочная кожа, черные глаза, изящный нос. Мало выражения, чувствуется замаскированное лукавство. Изящные ноги, но плохая выправка. В третьем и четвертом классах, которые выступают вместе, тоже только одна достойна внимания, но за то это роскошный экземпляр: моя Елизавета. Она стоить недалеко от меня. Упругое тело, свежее, серьезное и неглупое личико. Образцовая выправка и обусловленная полнотой мягкость движений. Девочки восхитительно выполняют упражнения с палками, старый учитель наигрывает на скрипке старинный менуэт.

25 марта. После обеда ко мне наверх приходит Вильгельмина. Она снова посвятила мне целую кучу стихотворений. Я не в состоянии слушать ее. Она чувствует себя глубоко обиженной. Я утешаю, доказывая ей свое сочувствие. Домашнее воспитание сделало ее через чур чувственной. Во время кофе я, не владея своими нервами, бросаю на голову Греты тарелку с бутербродами. Она плачет и запирается в своей комнате. После этого отправляюсь на экзамены в женскую школу, сажусь напротив Елизаветы и облокачиваюсь на соседний стул. На лицо напускаю недовольное выражение, с одной стороны, чтобы отделаться от посторонних обращений, с другой, чтобы иметь возможность фиксировать ее пристальным взглядом. По правде говоря, никто особенно не стремится к разговору со мной. Господа преподаватели с невыразимо важным видом двигаются вокруг стола, открывают и закрывают больше журналы и, не теряя своего достоинства, заботятся об отоплении. Елизавета сохраняет полное спокойствие, хотя без сомнения она заметила мое странное поведение. Она прекрасно отвечает на все вопросы, как, впрочем, и все остальные. В общем экзамен производит на меня отвратительное впечатление, в особенности поднимание рук, которое некоторые сопровождают ядовитыми взглядами. Я беру Елизаветину тетрадь сочинений и на полях записываю карандашом свои мысли. Ее тетрадь не содержится в особый опрятности, почерк местами своеобразен. Я целиком читаю сочинение на тему о поездке во время каникул. После этого я ухожу с экзамена, как мне кажется, очень эффектно, а в общем для меня все совершенно безразлично. В соседней комнате просматриваю ее геометрические чертежи, которые тоже не слишком геометричны. Я уже начинаю радоваться, что обману также и ее. Мысли о женитьбе исчезли. Меня больше не привлекает счастье иметь тестем старого председателя суда, а тем более ее – спутницей жизни. Вечером я работаю в своей комнате. Как и вчера, приходить старая бездельница Пузи и мяуканьем дает знать о своем приходе. Так как я отворяю не сразу она начинает царапать дверь. Когда я впускаю ее в комнату, она сразу направляется к стенному шкафу и пытается лапой открыть дверцу. Я впускаю ее внутрь, и она располагается на моих символических стихах. Я притворяю дверцу, чтобы не падал полный свет. Спустя некоторое время, она начинает ворочаться. Она стонет и ворчит, переворачивается и лижется. Правильно повторяющееся напряжение тела. Затем она извлекает пастью первого. Я слышу, как она что-то проглатывает, и вижу, как она снова напрягается. Такая процедура повторяется пять раз. Роды продолжаются около часа. Облизав, как следует, своих детей, она начинает мурлыкать. Я беру мандолину и наигрываю им колыбельную песнь Брамса. Половина четвёртого. Через открытое окно наплывают волны влажного, свежего воздуха. В замке стучат двери и ставни, а в старых липах, как отдаленный прибой, шумит ветер.