8 сентября. Я проснулся в четыре. Шторы еще спущены. В комнате – хоть глаз выколи. Я зажигаю свечку и начинаю одеваться. После вчерашнего я чувствую себя перерожденным; во всех членах своеобразная подвижность, голова чиста, тело на двадцать фунтов легче. Я чувствую мой удельный вес.

Когда я выхожу на улицу, вечернее солнце отражается в стеклах верхних этажей. Я отправляюсь в свой ресторан, покупаю «Принцесса Малоны» Метерлинка прочитываю ее за один прием. Если бы он вложил в свои идеи больше жизни, они бы не умерли так скоро. Я обедаю в Пале-Ройял и работаю дома до полуночи. Когда в два часа я выхожу из ресторана «Понт-Неф», мимо меня в длинном плаще проходит девушка; она напоминает мне Марию-Луизу; но это не она.

Отправляюсь к Бови, побуждаемый бессознательной потребностью услышать что-либо о Раймонде. Единственное знакомое лицо, которое я там встречаю – Мария-Луиза. Она просит у меня стакан молока и рассказывает, что вчера на террасе в кафе д’Арнур одна девушка отравилась сулемой. Раймонда еще у себя на квартире. Она попала в заварушку. У нее долгов на сорок тысяч. – Эта новость наполняет меня удовлетворением. – Я спрашиваю, принимает ли она еще морфий. Нет, уже давно не принимает. – Она раскрывает свой плащ и показывает мне, что она уже освободилась от своего бремени. Из-за неудачных родов, она пролежала в больнице три недели; за это время она отвыкла от морфия. Правда, она выглядит гораздо лучше. Она больше не температурит, спит, как ребенок, и при пробуждении ее не преследуют мрачные мысли. Перед сном она всегда читает в кровати. Теперь она читает «La faute de l’Abbe Mouret». Она никогда не думала, что Золя может написать такую прекрасную книгу. Прежде она начала читать «Arsomoir», но находит этот роман безвкусным и скучным. Такую вещь и она может написать, если бы у нее было для этого достаточно времени!

Ко мне подходит девушка, которой я полгода тому назад дал один луидор. Я уже забыл ее имя. В то время она ходила в черном; теперь на ней новое, светлое платье с вставкой из синего шелка! Когда она была у меня, я дал ей одну из моих цветных рубашек, она взяла «La Fille Elisa» Эдмонда де Гонкура, которую мне одолжила маленькая Жерментина, читала ее до самого утра и затем убежала. Она с удовольствием захватила бы с собой рубашку. Вместо этого я обещал ей подарить брильянтовое кольцо. На ее кругленьком, бледном личике с пухлыми щечками и острым подбородком сидит изящный маленький носик и пара черных, влажных глаз. Ее губы свежи, а брови узки и выгнуты наружу. По ее элегантному платью и ослепительно-желтым лайковым перчаткам я делаю вывод, что ее личные дела идут отлично. Она уже больше не живет в отеле Вольтера на Сенекой улице, но на первом этаже на улице св. Сульциции. – Я спрашиваю, не хочет ли она чего-нибудь выпить. – Нет, у нее нет жажды.

Я никогда не видел такой милой, уютной комнатки. Она отделана желтым ситцем с мелкими цветочками. Я начинаю думать, что для этой цели использовали старую ночную рубашку. Из этой же материи перед кроватью сделаны огромные занавески, которые занимают полкомнаты. Девушка в светло-желтом платье с голубой отделкой, как нельзя лучше, гармонирует с этим милым футлярчиком, и я начинаю чувствовать себя в этом небольшом пространстве между окном и дверью, как бы отрезанным неизмеримыми пространствами от всего мира, от порока и расточения, от всех неприятностей и обязанностей.

Она спрашивает, пью ли я шартрез, берет с камина граненную бутылку и наполняет две рюмки. Шартрез цветом напоминает жидкое золото и приблизительно также пробегает по жилам. Разговор переходить на ее товарок. Она не знает, любят ли Лулу и Нини друг друга; возможно, почему бы нет. Лулу живет с собственной мебелью в небольшой комнатке, где она расставила все свое богатство. Всем, кого она ни встречает, она рассказывает, что живет в собственной квартире. Лулу без сомнения является господствующей стороной, Нини играет роль домашней собачки и может водится только с такими мужчинами, которых ей разрешает Лулу. – Знаю ли я Лулу? – Я отвечаю – нет и неосторожно прибавляю, что не по моей вине. – После этого разговор переходит на Раймонду. – Вот это – женщина! – Она видела меня с ней в ту знаменательную ночь в Grand Comptoir. – Интересно, сколько стоит такая женщина? – Чтобы загладить свою неосторожность с Лулу, отвечаю – пятнадцать франков. – Pas plus que ça? – Нет. Да и пятнадцать-то я дал неохотно. – Как мне правится Раймонда? Я серьезно качаю головой и заявляю: C’est une belle femme!

Она начинает перечислять всех любовниц Раймонды: большая Сусанна, маленькая Люси, с которой мы тогда были в Grand Comptoir, хорошенькая Люсьена, которая была с нами у Барра и т. д., и т. д. – она не понимает, как можно с девушкой ложиться в одну кровать! – Я спрашиваю: у нее, вероятно, есть любовник? – К ней приходят друзья других девушек, чтобы прогуливать с ней деньги, которые они получают от своих подружек. От них она все узнает. Нет, она ни за что на свете не согласится иметь любовника. – Я возражаю, что хорошо иметь кого-нибудь, кому можно принадлежать всем существом, с кем не нужно торговаться, кому можно делать бескорыстное добро и отдаваться по любви. – Она звонко хохочет. Этого хотят мужчины, которые, получая от женщин деньги, властвуют над ними. Женщины пресмыкаются перед ними, но такие женщины только рабыни.

Во время разговора я замечаю на столе колоду карт. Спрашиваю, не гадает-ли она на картах; она готова погадать мне. – dire la bonne aventure, вся процедура занимает полчаса. Я сажусь напротив, и она начинает рассказывать о моей матери, об обеих сестрах, о куче золота от белокурого господина, в котором я тотчас-же узнаю моего издателя… спустя час моя обожаемая внезапно вскакивает и предлагает отправиться к рынку – un peu vadroniller. На улице так тепло и хорошо, а в комнате так тесно. – Мои возражения не помогают. Со стонами и протестами я вынужден подняться, мы наскоро выпиваем еще по рюмке шартреза и отправляемся в сумерках рассвета по направлению к рыночной площади.

Она просить зайти в Grand Comptoir, чтобы слегка перекусить. Там вероятно будет большое общество. Там нет ни музыки, ни общества. Она заказывает ужин, вино, и затем мы молча начинаем есть. Подходит кельнер: Des écrévisses? Une douzaine de Marones? Un demi poulet? Она три раза отрицательно качает головой. Кельнер отходит. Это трогает меня до слез. Я зову кельнера обратно и прошу принести две дюжины устриц. Глотая устриц, я замечаю, что мы хотели идти к Барра пить кофе. У Барра лампы уже потушены. Рядом с нами сидят музыканты и уничтожают свой ужин. Она спрашивает, как нравится мне вон та женщина. Я отвечаю, что она слишком напоминает кокотку. Тогда она спрашивает, не похожа ли и она на кокотку. Я лгу ей, и она спрашивает, не похожа ли Раймонда на кокотку. – «Mais c’est une belle femme!» – отвечаю я. – Она после этого утверждает: «Tu l’aimes à la foliel».

Я выпил уже пять или шесть чашек, но жажда продолжает меня мучить. Однако здесь кофе слишком дорого, порция стоить один франк. Поэтому я предлагаю пойти в Chien de fume. Она не знает этого заведения. Я уверяю, что оно по близости. При первых лучах восходящего солнца, мимо бесконечных рядов цветной капусты, репы и свеклы мы отправляемся в Chien de fume, взбираемся по винтовой лестнице кверху и садимся у окна. Под нами расстилается бесконечное море рыночной суеты. Мы приходим к убеждению, что нет ничего более приятного, как наблюдать за лихорадочной, деловитой жизнью. Чтобы в полной мере оценить расстилающуюся перед нами картину я вместо кофе заказываю устриц и бутылку крепкого вина. Великий Наполеон дает тему для разговора.

Мой маленький ангел боготворит его. Если бы она была мужчиной, тогда берегись Европа! Мы говорим о герцоге Лейхтенбергском, в красивые глаза которого она влюблена. Я рассказываю ей о роскошном надгробном памятнике, который воздвигнут ему в церкви св. Михаила в Мюнхене. По ее мнению, он был зять Наполеона. Я считаю его скорей за приёмного сына. Мы оба не совсем уверены в своих утверждениях. Не так давно она читала книгу – имя автора не осталось у нее в памяти в которой рассказывается о всех метрессах при французском дворе, начиная с Дианы де Пуатье и кончая прекрасной Терезой. Мы говорим о Дюбарри, Мантенон, мадам де Помпадур, мадам де Севинье, мадам де Сталь, Адели Куртуа и благополучно добираемся до женщины-папы Иоганны. Затем речь переходит на кулинарные темы, на различные рестораны в городе и по ту сторону Сены. Мелкие рестораны с низкими ценами никуда не годятся. Правда, дают полный обед, но рабочий человек никогда не будет сыт им. Я соглашаюсь, так как опыт убедил меня в этом. Подобно мне, она переносит только свежую зелень. Не считая спаржи, она из всех овощей больше всего любить брюссельскую капусту. Цветную капусту она находит слишком безвкусной. Ее вкусы похожи на мои. Мы говорим о свежей землянике, об ананасах; мало-помалу мы становимся одна душа и одно тело. Когда она на один момент выходит, я прошу кельнера принести одну бутылку померанского. Рыночная площадь залита мягким солнечным светом. Перед нашим окном толпа копошится, как в муравейнике. Высокие, пестрые баррикады зелени исчезли – может быть, уже съедены. У меня на душе так невыразимо приятно. Моя дама, вероятно, из хорошей семьи. Я не замечаю у нее никаких промахов. Она снова садится на свое место и также подносить стакан к губам, как если бы она была в хорошем обществе. Она родом из Нормандии из Фалеза. Я хорошо знаком с этим местечком и могу проверить ее слова.

Она читала «Maison Tellier» Мопассана, но не хочет говорить об этой книге. Она рассказывает, что в Фалезе у нее осталась богатая, замужняя сестра, которая каждую зиму приезжает в Париж. Она не встречается с ней. Она сама после совершеннолетия получит кое-какие деньги, тридцать или сорок тысяч франков. Она немедленно накупить себе платьев и в три месяца сумеет все растратить. Полное отсутствие потребности вернуться к прежней жизни. По ее мнению, она уже отвыкла от Фалеза, где люди в 8 часов вечера ложатся спать, в 7 часов утра встают, никогда не ходят по кафе и за весь год ни разу не кутят. Я предлагаю ей, когда она получит деньги, избрать меня специальным другом.

Я обращаю ее внимание на мои положительные качества, на веселый характер и уменье обращаться с дамами. Она смеется и уверяет, что я богаче ее. Я возражаю, что мне не откуда больше ждать тридцати или сорока тысяч франков. Она соглашается на мое предложение с условием, что я прокучу с ней все, что у меня осталось; я должен выложить все на стол. Я предпочитаю отказаться от этого, чтобы не портить свою кредитную историю.

Я смотрю на часы и вижу, что они остановились. Спрашиваю кельнера, Боже мой, уже половина первого! Моя дама тоже поражена. Волей-неволей мы должны завтракать. Она хочет поправить перед зеркалом волосы, но в него ничего не видно. Сверху до низу оно покрыто надписями, свободного места не хватит даже для наклейки почтовой марки. Несмотря на это, она просит дать ей что-то острое. Я даю мою запонку, но она не пишет. Я говорю, что при первой возможности я отдам ее в шлифовку.

Спасаясь от жгучего солнца, мы проходим по цветочному отделу рынка. Справа и слева грудами лежат розы, всевозможных цветов от чистейшего снега до яркого пламени. С жадностью я вдыхаю опьяняющий аромат. Он действует на меня, как сильное успокаивающее средство. В Grand Comptoir чувствуется приятная свежесть. Кельнер, вспомнив, что уже видел нас накануне вечером, старается нам всячески услужить.

Нам обоим хочется чего-нибудь освежающего и мы завтракаем более из чувства долга. Мы заказываем пуле-майонез, огромную миску салата, корзинку персиков и сочных груш и легкое белое вино. Кофе мы решаем пить дома. Очищая своими изящными пальчиками персик, моя красавица спрашивает меня, как она выглядит. Конечно, я отвечаю: очаровательно. Она мне несколько напоминает секционный зал. Ее глаза сохраняют влажный блеск, и, как ни удивительно, ее губы остаются по-прежнему ярко-розовыми.

«Ты употребляешь кармин?»

«Нет, у меня всегда такие губы». – Стараясь доказать, она энергично трет их влажным носовым платком.

У меня мелькает мысль: особенно-то стараться ей не следовало бы, а в сущности, что мне за дело.

В открытой пролетке мы через мост св. Михаила возвращаемся домой. Париж простирается перед нами во всем своем блеске; может быть, я сделался через меру впечатлителен? Залитая ярким светом голубая Сена, по которой бороздят бесчисленные пароходики, черные буксиры и длинные, белые баржи, деревья на бульваре, увядающая зелень которых дрожит в теплом, ласкающем воздухе, а на ветвях там и тут качаются еще пестрые обрывки серпантина от последнего карнавала – все увеличивает мое прекрасное настроение, и мне начинает казаться, что Бог только для этого создал всю эту красоту. Моя дама предлагает мне партию пикета в Café de la Source. Сперва я кое-что проигрываю, но затем возвращаю все в две талии. После этого она снова выигрывает пять франков, прекращает игру и требует уплаты. Я утешаю ее завтрашним днем, но так как она не отстает, я, соображаю, что для нее в противоположность мне время – деньги, уступаю при условии, что она заплатит за мой кофе в Café Vachette.

У меня в кармане больше нет ни одного су.

Мы отправляемся в Café Vachette. Кельнер, который видит меня ежедневно в моем укромном уголке, с удвоенной вежливостью спрашивает, что нам угодно. Я ссылаюсь на мою даму. Последняя не может скрыть своего смущения. С опущенными глазами она едва произносит: «Две чашки кофе».

«С коньяком?» – спрашивает меня кельнер.

«Это зависит от моей дамы».

«Конечно, с коньяком!» – поспешно произносит она.

Мы оба чувствуем себя утомленными. Выпив одну чашку, я прошу заплатить также за вторую. Пять франков она держит еще в руке, и когда кельнер проходит мимо она заказывает еще одну чашку для меня.

Половина четвёртого. У меня больше нет времени. Мы доходим до Carrefour de l’Odéon и там расстаемся.

Я смотрю ей в след. Когда она заворачивает за угол улицы св. Сульпиция, я вспоминаю, что забыл спросить ее имя. Затем я возвращаюсь в свой отель, опускаю гардины и, не раздеваясь, ложусь в кровать.

Когда я снова перечитываю эти строки я замечаю в них одну характерную особенность. Как и все дневники, они не содержат никаких событий. Когда события врываются в жизнь, у человека пропадает всякое желание и охота к писанию дневников, и он снова возвращается к непосредственности ребенка или животного на условиях первобытной жизни.