«Тебя удивляет, как я могла стать социал-демократкой и выйти замуж за вождя социалистов?» – спросила молодая княгиня Русалка, разговаривая со своей подругой молодой баронессой Госнварт, – «Причина заключается в том, что мой первый брак с герцогом Галлиера остался бездетным.»

«Но разве это причина?» – возразила краснея, баронесса.

– «Может быть, в этом виновато мое детство», ответила княгиня. «Попробую рассказать тебе о нем».

Уже ребенком я много о себе воображала. Для меня во всем мире не было ничего более высокого, чем я сама. Я смотрела на себя в зеркало, как на какую-то святыню. Я была весела и самонадеянно смела, но по поводу известных вещей я не выносила никаких шуток. Против этого возмущалась моя внутренняя гордость, как возмущается красивая лошадь при виде безобразного животного. Это привело к моему несчастью.

Когда моя сестра Амалия однажды заговорила о том, как происходят люди, я готова была ее задушить. Я была очень набожной и часто часами разговаривала in persona с Богом. Я была непоколебимо уверена, что меня создал сам Бог. Я думала: в том, что делают люди, нет души.

Амалия и я росли в замке Шварценек в Богемии, вдали от всего света. С нами были только старый престарый управляющий дома и совершенно безжизненная гувернантка. Я удивляюсь, как Амалия дошла до своей мудрости. Она была на два года старше меня, толста, флегматична и ленива. Однажды она рассказала, что дочь деревенского мельника родила ребенка. Я была взбешена и ответила, что это невозможно. Наши родители обвенчались в церкви, потому Бог дал им детей, а не потому что они первые годы своего брака жили вместе.

Мне казалось, что Амалия хочет лишить меня всякой возможности к существованию. Ночью я умоляла Бога, чтобы он доказал, что права я, а не Амалия; я ясно слышала, как внутренний голос сказал: ты права, Русалка. – Когда на другой день моя сестра снова выступила со своими рассуждениями из области естественных наук, тогда я поклялась ей всем святым на свете доказать, что в этом мире совершенно не бывает внебрачных детей.

Амалия смеялась, но я говорила совершенно серьезно и с того времени я думала день и ночь, как бы выполнить свое намерение.

На Рождество из Вены на охоту приехал отец со всей своей компанией. В тот раз с ним приехал герцог фон Галлиера. Тогда мне было шестнадцать лет. В первый же день я выбрала его своим кавалером. Ему было двадцать восемь лет, он был очень изящен и внимателен; он самым лучшим образом облегчил мне воплощение моего сумасшедшего плана.

Амалия с молодым лейтенантом из Будапешта всегда старалась держаться неподалеку от нас. Но через три дня она за мной не уследила и произошло то, что должно было произойти. В тот же вечер я рассказала ей об этом. Она страшно побледнела и упала в обморок. Затем она начала плакать и прорыдала всю ночь, била себя в грудь, рвала на себе волосы, я делала все возможное, чтобы ее утешить. Конечно, все мои старания мало помогали, но я была так уверена в своей правоте, что в конце концов она склонилась передо мной, как перед высшим существом и обняла мои колени.

После Нового Года шумная орава снова уехала. Сделав Амалию свидетельницей моего сумасшедшего поступка, я не удостоила герцога больше ни одним взглядом. Он с достоинством скромности принял предложенную ему отставку.

Потом наступила весна, и временами на меня нападал страх. Я умоляла Бога, чтобы он укрепил мою веру. Когда я вспоминала о Рождестве и о герцоге, в душе у меня всегда возникало сомнение; но у меня не было ни малейшего повода к этому. Наконец, в один из сентябрьских вечеров, сидя на балконе, я сказала своей сестре: теперь, ты видишь, кто прав. Поэтому не приставай ко мне в будущем с твоими рассуждениями. И действительно она никогда больше ничего не говорила.

Но на святках, когда герцог снова приехал на охоту с моим отцом, во мне проснулись новые чувства, которых я до тех пор еще не знала. Отец застал нас врасплох, и герцог попросил моей руки.

Медовый месяц мы провели в Неаполе. Я была очень, очень счастлива. Затем мы переехали в замок Егерсдорф в Моравии, чтобы, пока нам не надоест, в дали от общества наслаждаться нашим счастьем. Я мечтала о ребенке, как об этом только может мечтать молодая женщина. Мне казалось невозможным, чтобы я теперь могла быть лишена этого счастья. В течении первого года я говорила о нем так уверенно, как говорят о снеге или о весне. Но его не было. Целые ночи я простаивала на коленях в горячей молитве; обливаясь слезами я заклинала Бога, чтобы он лучше убил меня, чем лишил наш брак своего благословения. Но ничто не помогало. Герцог начал странно на меня посматривать. Я замечала, как остывала его любовь. Мы надоедали друг другу.

К этому времени из Вены приехала моя кузина графиня Телеки. Герцог считал ее ужасной женщиной, но мне она открыла совершенно новый мир. Она перечитала все, что было написано в Европе: Ибсена, Толстого, Золя, Достоевского, Ницше, Зудермана; она напоминала ходячую библиотеку. За шесть месяцев она сделала из меня настолько-же фанатичную атеистку, насколько я прежде была набожной католичкой. И когда во мне не осталось больше ни следа, ни соломинки от прежней веры, от того, что могло бы поддержать меня в минуту несчастья, я узнала, что за это время она покорила моего супруга и уже носила под сердцем его ребенка.

В бессознательном состоянии я была доставлена в Вену. Неделю я пролежала в лихорадке. После выздоровления я поехала к моему отцу, чтобы попросить его похлопотать о разводе. При слове «развод» он указал мне на дверь. Я поехала в Берлин, чтобы обратиться к помощи адвоката, но с первых-же шагов, в какое бы общество я не являлась, я везде встречала людей, родственных по духу графине Телеки. Я стала казаться сама себе, кем-то случайно позабытым остатком средневековья. Меня охватила страсть к современному. Я остригла свои роскошные волосы, не носила больше корсета, являлась в мужском костюме на вечера художниц и писала о женском вопросе. Не прошло года, как я начала выступать на публичных собраниях.

На премьере «Гедда Габлер» я познакомилась с Dr. Раппартом. Несколько дней спустя я слышала его на одном собраний социал-демократов. Затем он пришел ко мне. Первым делом он во имя моей женственности, во имя высокого призвания женщины, созданной для счастья мужчины, начал умолять меня отказаться от этой беспорядочной жизни. Он утверждал, что я поступаю против своей природы; некоторых это может удовлетворять, но не меня. В начале, отстаивая наше дело, я пыталась ему возражать, но он так безошибочно понял меня, что я чувствовала себя, как ребенок, которому делают выговор за его шалости.

Во время третьего визита он попросил меня быть его женой. Несмотря на то, что я научилась его любить, я дала ему отставку. Но куда бы я не приходила, везде я слышала о нем. Весь Берлин увлекался им, народным трибуном, будущим государственным деятелем. Во время одного парада под Липами я видела, как многотысячная толпа народа приветствовала его. Я слышала, как рабочие рассуждали между собой, что для этого человека в жизни нет ничего более дорогого, чем его высокая миссия, и я знала, что для него еще было самым дорогим. Но у меня не было больше мужества; я чувствовала, что мне не суждено изведать счастья, так как я сомневалась, могу-ли я быть матерью.

Затем наступили ужаснейшие дни, которые я когда-либо пережила. Я решила умереть и приняла морфий. Меня отвезли в клинику. Когда я пришла в сознание, я закричала от боли, поняв, что все было напрасно. Но он стоял рядом и склонился надо мною. Врачи оставили нас одних, и тогда тогда, как ветром, сдуло мои последние силы, я заплакала и припав к его груди рассказала ему обо всем. Я умоляла его разрешить мне уехать, но он ни на один день не оставил меня одной. Чтобы утешить меня, он рассказывал в то время такие вещи, в которые он сам не верил. И в конце концов я поняла, что, если для меня в этом мире еще возможно счастье, то только с ним.

Я обвила руками его шею и подставила лицо его поцелуям, хотя мне и казалось, что я себя бесконечно унижаю.

Мы обвенчались; он настоял также на церковном венчании. Я его хорошо понимала, но не решалась возражать ни слова. А теперь…»

Княгиня быстро поднялась, прошла в соседнюю комнату и вынула из колыбели маленького, розового, голубоглазого социал-демократа, который уже мерил серьезными взглядами молодую баронессу, тоже поднявшуюся со своего места.

«Теперь пойми мое счастье!»

Баронесса улыбнулась.