«Прошу тебя, не спрашивай, как я дошла до такого положения. Разве тебя это может интересовать? Завтра ты будешь смеяться надо мной; я знаю это. Ты доведешь меня до слез. Не лучше-ли для тебя, если я весела».

И белокожая, изящная и красиво-сложенная баварка с густыми, иссиня-черными волосами, дрожа, склонилась к нему и поцеловала его в губы, в полузакрытые глаза, стараясь отвлечь его от прежних мыслей. Но ничего не помогало. Он скорчил брезгливую гримасу, которая наполнила все ее существо холодом. Он избегал ее ласк, отталкивал ее. Он сделал ее совершенно беспомощной, так как в этом мире ее собственностью было только ее тело, и больше она ничего не имела.

Он-же был человеком, не обуреваемым страстями, но тонким гурманом, для которого природа и Бог не могли создать ничего вполне удовлетворительного. Во всем он хотел чувствовать особый пряный привкус. С ранних лет он узнал все прелести жизни и теперь до глубины души презирал наслаждения, доступные для простых смертных. Его не удовлетворяло, что лишенная человеческого достоинства, красивая девушка так просто и легко грешила, отдаваясь его вожделению. Он хотел втолковать ей смысл того, что она делала, и затем насладиться последним, тихим страданием бедной, потерянной души. Поэтому она ни словами, ни взглядами не могла вызвать его улыбки. Он принял на себя роль проповедника и прямо спросил, не довёл-ли ее до этого голод.

«Нет, нет, насколько я помню, я всегда питалась хорошо. У нас дома три раза в неделю подавалось мясо».

Он предполагал это. При взгляде на нее никому не могла прийти мысль, что она когда-нибудь голодала.

«Но тебя преследовали тяжелые, мучительные сны? Ты пришла сюда, чтобы наслаждаться своею молодостью?»

«Нет. Но, ради Бога, не спрашивай меня больше. Ты сам из Цюриха или ты здесь только проездом?»

«Проездом. Твои родители еще живы?»

«Да. Но они не знают, где я»

«Не знают, что ты в Цюрихе?»

«Нет. Они ничего обо мне не знают».

«Как твое имя?»

«Марта».

«Марта? Так, так. В этом мире много Март. Я уже знал прежде, что твое имя Марта».

«Если ты будешь когда-нибудь писать, то пиши просто: «Марта». Ты можешь быть уверен, что я получу каждое письмо. Все мои друзья пишут мне «Марта».

«А твоя фамилия?»

«Я не скажу ее, если ты даже приставишь к горлу нож. Я допущу скорее убить себя, чем произнесу здесь имя своего отца».

«Как ты попала сюда?»

«Я расскажу тебе это в другой раз. Только не сегодня. Прошу тебя».

«По всей вероятности дома было много работы? Ты должна была рано вставать и чистить лестницу?»

«Я всегда работала с удовольствием».

«Правда? Поздравляю. Здесь-же по крайней мере все-таки приятнее.»

«Зачем ты говоришь так. – Я расскажу, что привело меня сюда. Мне кажется, ты жалеешь меня. Другие мужчины хотят слышать всегда одни комплименты и, если им не говорить приятных вещей, заставляют молчать. Видит Бог, я еще никому об этом не рассказывала, но день и ночь я ни о чем другом не думаю. Меня утешает только мысль, что такая жизнь не может долго продолжаться. Тогда все будет покончено и позабыто». «Веришь-ли ты в загробную жизнь?»

«Может быть для богатых и добрых людей существует загробная жизнь, но только не для нашего брата. Иначе бы это было ужасно!»

Молодая девушка еще раз посмотрела ему в самые глаза, так как она не была вполне уверена, не высмеет ли он ее откровенность. Затем она погасила лампу и начала рассказывать:

«В четырнадцать лет моя мать отдала меня в ученье. У меня еще не было ни талии, ни фигуры, мои глаза были большие, как у теленка. Нас было четыре ученицы, Рези, Цили, Кати и я. Уже в понедельник мы начинали считать дни до воскресенья. По воскресеньям мы ходили друг к другу в гости, пили кофе и гуляли в английском парке. Бывал-ли ты в английском парке в Мюнхене?»

«Да. Я катался там на коньках с моей крошкой».

«Об этом ты мог бы не говорить».

«О чем-же болтали вы, гуляя по парку?»

«Чаще всего о нашей мастерице. Она была так опытна, что мы считали ее за высшее создание. Когда приходила новая дама, она, кинув один взгляд, вырезала на коленях готовую выкройку. Казалось, что она рисует ножницами».

«Вы не говорили больше ни о чем?»

«Нет, почему-же? Каждая из нас рассказывала про своих домашних. У Цили был маленький брат, для которого она шила костюмчики. Он ходил в школу. Иногда она помогала ему делать уроки. Ты не поверишь, как она им гордилась. Теперь в моем одиночестве я часто думаю о том, как хорошо было бы иметь ребенка и при этом я всегда вспоминаю маленького Ганса. Он был такой хорошенький».

«Только не плачь».

«Я не плачу. Я только думаю, как я прежде боялась этого, так теперь я была бы счастлива, у меня было бы по крайней мере хоть что-нибудь дорогое».

«Но ты бы только испортила ребенка!»

«Да, ты прав. Я избаловала бы его. Я бы его так страшно любила. Ему жилось бы лучше, чем другим детям».

«Ты его любишь еще до сих пор?»

«Да. Ты такой хороший. Тебе я расскажу все».

«Как ты с ним познакомилась?»

«Это было в один из зимних вечеров. Я два года была в ученицах. Я уже носила длинные платья. Когда я проходила по улице без шляпы в белом переднике, мужчины, смотря на меня, облизывались. Я смеялась, так как это льстило моему самолюбию; другого я ничего не думала. Однажды вечером директриса послала меня с платьем для баронессы Убра на Швабингском шоссе. В трамвай я не попала, так как он был переполнен. Было очень холодно, и ледяной ветер срывал с крыш черепицы. Прохожие шли, закутавшись в теплые плащи, только на мне была легкая жакетка с большими пуговицами и шляпа с пером, которую я все время должна была придерживать, чтобы она не слетела с головы. Уже на Театинской улице я проклинала день своего рождения. Руки и ноги у меня совершенно обледенели, и на каждом шагу я на что-нибудь наталкивалась. О фонарный столб я сломала свой зонтик, и ветер разорвал его в клочки. Снег проникал под платье и холодными струйками сбегал вдоль спины. С ног до головы я была мокрой, как собака выгнанная в ненастье на улицу.

У Дома полководцев ремень, на котором я несла коробку, оборвался и платье выпало в снег. Я готова была провалиться сквозь землю. Я подняла платье и носовым платком счистила с бумаги снег, чтобы он не проник внутрь. Я хотела взять коробку под мышку, но налетел порыв ветра и подбросил мои юбки выше колен. Боже мой, Боже мой, подумала я, если бы кто-нибудь видел.

Тут-же ко мне подошел какой-то господин и спросил, не может-ли он поднести для меня коробки, я ответила: да. Вдвоем мы прошли до Швабингского шоссе, затем он проводил меня домой на Зендлингскую улицу. Он рассказал мне, что служить в конторе и на свое жалованье содержит шестидесяти летнюю мать. Я тоже сказала, где я работаю. Я ни разу не взглянула на него и никогда бы не узнала его в другой раз. Но на следующий день, когда я вышла из мастерской и простилась со своими подругами, он снова стоял передо мной. Я не могла прогнать его, так как он обращался со мной так приветливо-дружески. С этого и началось.

Каждый вечер он провожал меня до дома и рассказывал, как он любит и ухаживает за своей матерью. Весною он однажды сказал мне, что он меня любит. Вначале я не поверила ему. Но целый месяц он говорил только об этом, затем он спросил, люблю-ли я его, я ответила: да. С этого дня началось что-то ужасное. До сих пор он был всегда так обходителен и мягок, теперь-же он совершенно изменился. Он утверждал, что я не люблю его. Я клялась в этом спасением своей души! Я говорила правду. Целый день за работой я думала только о том, как он будет выглядеть, когда он меня встретит. Но его лицо уже было не прежнее. Он шел с опущенными в землю глазами, как будто он чем-то подавился, и за все время не произносил ни слова.

Прежде он иногда целовал меня на прощанье. Теперь же он не делал и этого. Я просила его, но он не хотел. Он называл меня кокеткой. Я сперва перепугалась; я не знала значения этого слова. В начале я никак не могла его запомнить. Но затем я записала его на бумажку и спросила Цили, что оно значить. Цили ответила, что так называются девушки, которые ночью ходят по улицам.

Мать спрашивала меня, почему я так плохо выгляжу, ничего не ем и все время молчу. Но я не могла сказать причины. Я решила только тогда рассказать о нем дома, когда мы обвенчаемся. Пока мы не могли жениться, так как нам не хватило бы его жалованья. Мы должны были ждать смерти его матери. Когда он однажды в гневе повернулся ко мне спиной и, положив руки в карманы, пошел прочь, я побежала за ним, бросилась ему на шею и уверяла, что я его люблю он должен был это видеть. Почему он переменился ко мне, я не сделала ему ничего плохого, он не должен меня так жестоко мучить.

Тогда он пробормотал: докажи, что ты меня любишь. Я спросила, чем я должна доказать; он ответил: я сама отлично знаю, так как я больше не ребенок. Но я кокетка и играю с ним; ему довольно этого, он не хочет оставлять себя в дураках.

Всю ночь я не могла спать и думала, чем я его обидела. Так как он сам не хотел мне объяснить причины, я решила спросить об этом Цили. Но я не хотела рассказывать ей всю историю. Никто ничего не знал о нашем знакомстве, и я хотела, чтобы до самого обручения оно оставалось в тайне. О своей матери он рассказывал, что однажды ее здоровье очень пошатнулось, но затем она снова начала поправляться.

После обеда, гуляя с Цили под руку, я спросила ее, приходилось ли ей когда-нибудь любить, Подумав немного, она ответила: да. Я спросила, что она при этом делала. Она ответила, что мыла ноги в горячей воде. Помогало-ли это? Да, ответила она. Делала ли она еще что-нибудь. Нет, больше ничего. – Я хотела расспросить ее о подробностях ее любви, но она засмеялась и сказала, что это частное дело.

Вечером, когда он меня провожал, я сказала, что теперь я знаю, Цили объяснила мне все, он должен подождать до завтра. И так завтра, сказал он и поцеловал меня на прощанье. Весь вечерь я дрожала в страхе, чтобы мать ничего не заметила. Если бы все расстроилось! Когда они заснули, я в одной рубашке пробралась в кухню. В печке еще был огонь. Я налила полный котел и забралась в него с ногами. Во мне проснулись какие-то новые ощущения. Ты не поверишь, но я дрожала и тряслась от радости и думала только о нем, о том, что он скажет, когда увидит мое превращение. Тихонько я пробралась обратно в кровать и заснула так сладко, как никогда в жизни.

Но на другой день меня ждало страшное разочарование. Сперва мы крепко обнялись и поцеловались, так что я чуть было не заплакала от счастья, затем он пригласил меня к себе, но я ответила: он, ведь, знает, что я должна спешить домой. Тогда он назвал меня глупым животным.

Это заставило меня в ближайшее воскресенье отправиться к гадалке. Как и Цили, я не хотела рассказывать ей о нашей любви, но в пять минут она сумела из меня все выведать. Тогда она сказала, я должна идти с ним и разрешить ему все, что он будет делать; этим я докажу ему свою любовь. Я спросила, что стоит ее совет, и она спросила, сколько у меня с собой денег. Я ответила: двенадцать марок и пятьдесят пфеннигов. Прекрасно, сказала она, обыкновенно я беру двадцать, но с меня она удовольствуется и тем, что я имею. Она просила заходить к ней в другой раз.

На следующий вечер я одетой легла в постель. Я сняла только башмаки. Когда пробило одиннадцать, я осторожно спустилась вниз. Он ждал меня у входа, обнял и поцеловал, и мы пошли к нему на квартиру.

Через час он провожал меня обратно; честное слово, я не могла понять, почему он был так счастлив. Я думала: мужчина испытывает особое наслаждение, если он убедится, что его любит девушка.

С того времени я стала его любовницей. Уже через неделю он сказал: если ты меня действительно любишь, ты не должна оставаться у твоих родителей. Если мясники поймают меня у входа, мне будет плохо.

Ночью я вынесла свои вещи. На другой день в мастерской я сказала, что у меня болит голова и пошла искать комнату. Я нашла комнату с кроватью и двумя стульями. Вечером я не вернулась домой.

В воскресенье пришел мой отец. Он спросил, работаю ли я в мастерской. Я ответила: да. Затем он спросил, кто мой любовник. Я ответила: бей меня, сколько хочешь, я никогда не скажу, тебе этого. Он сказал, что он позовет полицию. Я заявила, что я не боюсь ни полиции, никого угодно. Тогда он упал на кровать и зарыдал; мне казалось, что в нем все переворачивается. Затем он встал, посмотрел мне в глаза, дал мне пощечину и ушел.

С тех пор я его больше не видела.

Мой любовник приходил ко мне каждый вечер. Здоровье его матери ухудшилось, поэтому он отказался от своей квартиры, чтобы иметь деньги на лекарства и врача. Иногда, когда ему не хватало, я давала ему из своих, но у меня было немного, так как каждый вечер я должна была готовить ужин для нас обоих.

Вначале он хотел познакомить меня со своею матерью, но затем отказался от своего намерения. Она была так слаба. Он боялся, что радость и волнение убьют ее на месте.

Однажды, когда ушла мастерица, Рези и Цили заговорили о девушке, у которой родился ребенок. Я спросила, разве она не была замужем. Они сказали: нет. Тогда меня охватил ужас, мне сделалось дурно, и я ушла домой. Я проплакала до самого вечера. Я никогда не предполагала, что можно иметь ребенка, не будучи замужем. Когда я сказала ему об этом, он назвал меня дурой и заявил, что у нас ничего не может быть. Но с того дня я не могла ни на минуту успокоиться.

Его принципал послал его сюда в Цюрих. Когда мы сидели в поезде, в купе вошла какая-то девушка. Сперва она села в противоположный угол, но, заметив моего любовника, метнула на него огненный взгляд и пересела напротив. Она рассказала, что получила место кельнерши. Она была так затянута в корсет, что даже у меня не хватало дыхания. Ее ноги ни минуты не могли оставаться в покое, она обмахивалась платком, от которого пахло, как из зверинца. Ее глаза готовы были выскочить на лоб. Она обменивалась таинственными взглядами с моим любовником, но я не понимала их значения. Иногда она смотрела на меня и тогда мне становилось страшно стыдно. На мне было старое, выцветшее платье, на голове серый платок, а ноги я старательно прятала под скамьей, так как башмаки были спереди порваны. На ней-же были светло-желтые, совершенно новые ботинки на шнурках с золотыми пуговками. Ее платье было так узко, что ясно обрисовывались контуры ее колен. На коленях она держала ридикюль с конфетами и флаконом вишневой воды. Она предложила мне попробовать.

Я не хотела, но мой любовник сказал, что я не должна отказываться. Недалеко от Линдау, когда поезд внезапно остановился, так как у локомотива нагрелась ось, она почти упала ему на шею.

На пароходе со мной началась морская болезнь и я не помню, как мы приехали в Цюрих.

Уже на другой день он отправился с ней на концерт и не вернулся домой. Утром я пошла на поиски, когда я возвратилась, его вещей уже не было. Я возобновила поиски по всему городу. На одном углу мне показалось, что он промелькнул в толпе. Наконец я нашла его на набережной. Я потребовала, чтобы он вернулся ко мне. Он ответил, что в Цюрихе мы не можем жить вместе: полиция не допускает этого. Нас арестуют, так как мы не муж и жена. Но он обещал по возможности приходить ко мне.

За первые четырнадцать дней у него только три раза нашлось для этого время. В магазине белья я раздобыла себе работу и целый день сидела дома и шила. Когда он был у меня в третий раз, я спросила, где он живет, но он не назвал мне своего адреса. Мысль о нем часто выгоняла меня из дому, и я часами блуждала по городу, решив без него больше не возвращаться домой.

Однажды вечером я столкнулась с ним, когда он выходил из одного шикарного ресторана. Я бросила ему прямо в лицо: «Ты живешь с кельнершей». Он ответил: «Тебя это не касается». Тогда я спросила: «Любишь-ли ты меня по-прежнему?» Он ответил: «Как я могу тебя любить, если я не бываю у тебя?» Сначала я не поняла его и переспросила. Он снова повторил: «Как я могу любить тебя, если мы не живем вместе».

У меня перед глазами пошли зеленые и синие круги. Закрыв лицо руками, я убежала от него, как сумасшедшая. Я сперва должна была все обдумать. Что он понимал под любовью, утверждая, что он не может меня любить, так как мы не живем вместе. Я знала, что несмотря на это я продолжала его любить. Я была так счастлива его любовью, для меня во всем мире существовал только он, и больше никто. Я любила его прежде и продолжала любить, и готова была всю свою жизнь работать на него. Он же мог любить, только когда бывал у меня. Я уже не была наивным ребенком, я тоже умела ценить прелести совместной жизни. Внезапно пришла мысль, что он с самого начала не хотел ничего иного. Тогда я побежала к озеру и хотела утопиться. Но этого мне было мало. У меня так болело в груди, что смерть казалось мне слишком легким и слабым избавлением. Я блуждала по улицам, стараясь найти кого-нибудь, кто бы измучил меня до беспамятства. Я чувствовала, что если меня будут пинать ногами, тогда моя боль утихнет. Я хотела, чтобы меня глубоко и позорно оскорбили, обесчестили, чтобы я не чувствовала больше когтей, которые впивались в мое сердце. Я долго думала об этом. Подошел какой-то господин и погладил мои волосы. Я пошла бы с ним, но он был для меня слишком любезен и приличен. На нем были лайковые перчатки, и мне казалось, что он хочет меня спасти. Но я не хотела; я хотела в самую бездну, в самую грязь, чтобы ничего не видеть и не слышать. Я хотела пасть так низко, чтобы больше не чувствовать своего несчастья. Мой любовник рассказывал мне, что в Цюрихе есть женщины, которые торгуют девушками, пока не высосут из них последней капли крови. Я спросила на одном углу полицейского, где я найду такую женщину. Он спросил меня, была-ли я там, и я ответила: да. Тогда он взял меня за руку и отвел в участок. Там сидел господин с красным лицом, черными усами и в синих очках; он снова спросил меня, была ли я уже в том месте. Я ответила утвердительно. Он спросил, где это было. Я показала пальцем в пространство и сказала, что я приезжая, вышла сегодня в первый раз и заблудилась. Он дал мне двух полицейских, которые и привели меня в этот дом. Таким образом я попала сюда…» «Здесь тебе, вероятно, живется хорошо?»

«Вначале хозяйка была недовольна моим мрачным видом. Но когда она заметила, что самые противные из наших гостей всегда уходили со мной, и я ни одному из них не отказала, она стала относиться ко мне также хорошо, как и к веселой и ловкой Пальмире, которая живет вместе со мной».

Когда он вышел из этого дома, было воскресное утро. Звонили колокола. Мужчины, женщины и дети возвращались из церкви. Он с удовольствием отпустил бы какую-нибудь остроту, но что-то в его настроении ему помешало. Никогда он не чувствовал себя таким ничтожным, но и никогда он не казался себе таким добрым. Он не узнавал себя. Он сравнил беззаботное, праздничное настроение прохожих, довольных хорошей проповедью и уже заранее вкушавших лакомый обед, с серьезным настроением в своей собственной душе и без всякого жеманства или кокетства сознался, что он им не завидует.

Вчера вечером он надел на себя маску исповедника. Теперь же ему казалось, что он сам попал на место исповедовавшегося: Он уверовал в невинность в том месте, где он никогда не думал ее найти. Когда он думал об этой девушке, он презирал себя. Она никогда не хотела ничего плохого и вытянула черный жребий. Он никогда в своей жизни не стремился к добру, но он чувствовал, что он еще не окончательно пал. Это сознание осталось за ним на всю жизнь.