Осенью шестьдесят четвертого года произошло два необычных события: Джек Николсон сыграл, не запоров дубль, а в деревне у джунглей кто-то высосал из крестьянина всю кровь. Крестьянин был задействован у нас в массовке, играл японского солдата. Николсон застрелил его во время атаки на лагерь, а в субботу бедолага умер взаправду, и гроб торжественно пронесли мимо нас, киношников, вверх, на холм, к кладбищу.

Фред Рус, продюсер, посетил сельчан и разжился парой-тройкой сценариев. Соседи судачили, что вчера и позавчера из хибары крестьянина слышался дьявольский хохот и воняло мертвечиной. Но тогда мы снимали военный фильм, а не мистику. Рус был классным мужиком, окончил Калифорнийский университет и добровольцем служил во Вьетнаме. Второй продюсер, Липперт, ушлый малый, руководил нами из Штатов. Они, продюсеры, специализировались на киномусоре и гоняли съемочную группу по экзотическим странам, где можно было сварганить фильм за копейки. Филиппины были очень экономным местом, но здесь статистов убивали вампиры. Или что там случилось с нашим чуваком.

Я не знал покойного лично, однако неплохо знал его жену Дониту Кехенсио. Год назад я работал над хоррором Эдди Ромеро, и мы познакомились. Красивая, с худым скуластым лицом и длинными волосами, она звонко смеялась и игриво запускала пальчики в растительность на моей груди.

Липперт и Рус работали над фильмами «Задняя дверь в ад» и «Побег в неистовство». Причем сценарий к «Побегу» писал Николсон. Он был зазнайкой с жирафьей шеей и наглой улыбкой, снимался в телепередаче «Бракоразводные процессы» и драме «Плачь, детоубийца». Видели этот фильм? Я не видел.

По сюжету «Задней двери» трое солдат Второй мировой проводят опасную рекогносцировку в районе Лусона. И звездой был ни фига не Николсон, а парень по имени Джимми Роджерс, певец из поп-группы «Ханикомб».

Мы с Роджерсом сдружились, пока перли из Лос-Анжелеса в Манилу, а оттуда летели несколько сотен километров на юго-восток. Я признался ему, что завел роман с замужней филиппинкой. Ему же чуть позже рассказал, что Донита, оказывается, умерла при родах.

Городок Дает располагался у реки Бикол посреди непролазных джунглей. Меж ветхих хижин затесался каменный дом в колониальном стиле, под завязку набитый киношниками и комарами. Жилье кишело пауками, змеями, ящерицами, богомолами и любителями интеллектуального кино. Николсон, обожравшись колес, рассуждал о фильмах Антониони. Режиссер Монте подцепил кожную язву и страдал от диареи. Заканчивался октябрь, стояла невыносимая жара, высокая влажность изматывала, ночами шквалы ломали пальмы. А ко мне стала наведываться моя Донита.

В день смерти мужа-статиста она явилась первый раз. Шуршали крылышками жуки, жужжал генератор, на кухне блевал истощенный Монте. Я перевернулся на спину и разлепил веки. Донита нависала над кроватью. Ее босые ноги болтались в полуметре от пола. Волосы извивались вокруг милой некогда головы гадюками. Сквозь москитную сетку я рассмотрел ее землистое лицо и странно заостренные зубы в оскаленной пасти – иначе и нельзя было назвать этот черный провал. Донита покрутилась немного, сводя с ума, и испарилась с проблесками зари.

Джимми Роджерс сказал, что мне конец. Мы взирали с пригорка на соломенные крыши рыбачьих домишек, на католическую церковь. Мужчины, только что сушившие сети и выгружавшие из лодок лобстеров, цепляли муляжные патронташи, гримировались под япошек. Поблизости Николсон и Монте спорили о Годаре.

Монте, врать не буду, приятный тип, но он снял «Чудовище из черной пещеры», а эта нетленка так же далека от Годара, как мы от Голливуда. У нас тут комары размером с ротвейлеров, намечающаяся революция и клыкастые покойники.

– Устраняет своих бывших, – проговорил Джимми и сразу мне разонравился.

– Но меня-то не убила, – робко сказал я.

– Жди третьей ночи, – последовал ответ. – Тридцать первого октября все кончится. Сладости или гадости, мужик.

Мне хватило уже второй ночи. Донита впорхнула в окно. Ее тело тускло мерцало, будто находилось в воде и течение размывало зыбкие черты. Призрак пах разложением.

Мрачная тень подплыла к кровати и поводила руками по марле. Марлю я тщательно подоткнул, спасаясь от насекомых и кошмаров. Мой кошмар царапал ткань желтыми когтями и усмехался. Я заметил, что живот у Дониты огромный, подрагивающий, а из промежности сочится мутная жидкость – околоплодные воды Стикса. Слизь исчезала, не достигнув пола, и на том спасибо.

– Джимми, – зашипел я.

Актер лишь громче захрапел во сне. Остальные ребята пили внизу с мистером Я-рассуждаю-о-Годаре-снимаясь-у-Монте.

Донита смердела и плевалась густой слюной. Я продемонстрировал своей пассии распятие. Она недобро захихикала. Погрозила пальцем. И растворилась спустя три бесконечных часа в солнечных лучах.

– Готов к последней ночи? – спросил выспавшийся Джимми. Я даже рад, что сегодня никто не помнит группу «Ханикомб».

– Чего она привязалась ко мне? – обозлился я.

– Ищет папочку для малыша.

– Это не мой ребенок. Я не могу иметь детей, Джимми. «Ни одного нормального живчика», – так мне сказал врач.

– Ну, покажи ей медицинское заключение. А лучше вот это. – Актер достал из рюкзака новенькое мачете. – Я навел справки. Крестьяне твердят, что нашего статиста укокошил мананангал, филиппинский вампир. Считается, что мананангалы боятся соли, чеснока, уксуса и кинжалов. Еще работает плетка из хвоста ската, но я ее не нашел. Подстережем тварь вместе!

Я хотел расцеловать Джимми Роджерса, старого, всеми забытого мудака, которого к обеду того же дня ужалила медуза. Рус увез его на джипе в госпиталь, а я проклинал джунгли и полировал мачете. Облил сталь уксусом, натер чесноком и посолил.

Ночь сгущалась над домом, вопили в темноте голосистые обезьяны.

Джек Николсон, пытаясь доползти до спальни, вырубился прямо на ступеньках. Меня осенило. Я оттащил безвольного Джека на свою кровать, укрыл с головой и притаился в углу. Николсон бормотал во сне о фильмах Трюффо.

Донита влезла в окно и сразу отправилась к киноману, принялась царапать когтями марлю. Исполосованная материя опала лентами. Мананангал завис точно над Николсоном. Белые руки стянули одеяло, распахнулся капкан зубов. Донита завизжала, сообразив, что ее провели, а я метнулся через комнату и всадил лезвие в сгорбленную спину.

Призрак взорвался слюдянистыми комками, похожими на черных цыплят. Они посыпались дождем, и я давил их подошвами, приплясывал, крошил мачете.

– Ты кто? – сонно полюбопытствовал Николсон. Он сидел в кровати, непонимающе моргая.

– Я оператор.

– А, это мы кино снимаем, – догадался Николсон и вновь рухнул на подушку.

Солнце, проникая в окна-бойницы, испепеляло останки вампира.

«Задняя дверь в ад» провалилась, как и «Побег». Да и хрен с ними.

Многочисленные внуки спрашивают меня:

– Деда, ты правда работал с Джеком Николсоном?

– Ага, – отвечаю я. – И сам Джимми Роджерс подарил мне мачете.

Но про Джимми Роджерса им слушать неинтересно.