На самом деле Субботин терпеть не мог театры. А посещал их исключительно из-за Оли. Все эти бесчисленные Шекспиры, Чеховы, Бернарды Шоу – чепуха какая-то. Два года назад Оля уехала в Москву, поступила в универ. Спустя месяц куцей эсэмэской известила, что влюблена в другого. Субботина утешила рыжая подружка Оли, всегда ей завидовавшая. С тех пор он ни разу не ходил в проклятый храм – кого? Мельпомены? Терпсихоры?

Но цветастая афиша и название спектакля завладели его вниманием. «31 октября ужас оживет…»

Он вспомнил, как Оля твердила:

– Тебя ничего не интересует, кроме ужастиков.

Потом Субботин заметил на афише фамилию Оли. И немедленно купил билет.

Зрительный зал был набит под завязку. Не каждый день в захолустье наведывалась столичная труппа.

Сцену оформили в черных и красных тонах. Вязкий, гипнотический, обволакивающий – вероятно, так охарактеризовал бы спектакль критик, забреди он в провинциальный театр. Субботина гипнотизировали угловатые декорации, багровое нутро гроба… Ползущие по занавесам тени, скрюченные пальцы с кривыми когтями… В какой-то момент эти призрачные руки-тени протянулись через зал и впились Субботину в горло незримыми тисками.

Он почти не моргал, впитывая нервную линию карпатских гор, крыши викторианских особняков, переносясь в застенки психиатрической клиники, где безумец Рэнфилд поедал мух. Парень, перевоплотившийся в Рэнфилда, заодно исполнял роль Джонатана Харкера, каждый актер сыграл несколько ролей.

При виде Оли сердце Субботина замирало. Она была хороша, изображая Мину, изумительна в роли невесты графа. Танцевала у распахнутого гроба, бледная, взлохмаченная. Белый саван облеплял такие знакомые бедра.

«По заслугам», – злорадно подумал Субботин, наблюдая, как Ван Хельсинг вонзает кол меж Олиных грудей.

Добро восторжествовало, публика разразилась аплодисментами. К сцене спешили восхищенные зрители с букетами. Субботин различил в толпе Олиных родителей и подруг.

Он караулил у гримерки. Переживал. Мимо прошествовал, зацепив плащом, суровый, не вышедший из образа граф. За ним – остальные актеры.

– Оля…

Она изменилась. Сильно похудела. Заострились скулы, светло-карие радужки будто потемнели. Или это линзы?

– Могла бы предупредить, пригласить, что ли…

Ей было неловко. Взгляд, какой-то чужой, затравленный, метался по его лбу и щекам, минуя глаза.

– Ты же не любишь театры.

«Но я любил тебя», – чуть не сказал он. Столько всего хотелось ей поведать…

– Давай посидим где-нибудь…

– Нет-нет, – выдохнула она. – Я и маме отказала. У меня ночная репетиция. Очень строгий режиссер.

– Кто тут у нас? – раздался приятный голос.

Коллега Оли, дьявольской красоты брюнетка, пристально изучала Субботина. В спектакле она играла Люси и вторую невесту графа. Ее пляски у кровати Харкера отвлекли Субботина даже от Оли. Актриса теребила подол савана. Сквозь ткань просвечивались темные соски.

– Твой друг? – спросила брюнетка томно.

– Да, и ему пора, – с нажимом сказала Оля.

– А чем друг занят… допустим, сегодня в полночь?

Субботин пробурчал что-то нечленораздельное.

– Какой милашка, – сказала «Люси». – Приходи к нам на репетицию. Как специальный гость.

Холодная рука многозначительно коснулась его плеча.

– Нет! – воскликнула Оля, побледнев сильнее. – Специальный гость уже выбран.

– Будет двое гостей, – фыркнула брюнетка. Зрачки ее заблестели, точно монеты, которые кладут на веки мертвецов.

За полчаса до ноября Субботин явился к заднему входу театра. Распаленная фантазия рисовала встречу с Олей. Как раньше, когда они упивались друг другом до рассвета. Но и для «Люси» фантазия нашла место.

На стук отворил пожилой сторож. Субботин собирался объясниться, но старик молча впустил его, сел за стол и уставился в экран выключенного телевизора. Мышцы сторожа судорожно сокращались.

Озираясь, Субботин засеменил по коридору. Шаги порождали гулкое эхо. На сцене пустого зала стояли гроб и высокое зеркало. Субботин поднялся по ступенькам, чувствуя, как потеют ладони.

– Эй, вы где?

Кто-то обнял его за талию, и он едва не вскрикнул. Отстранился, улыбнулся натужно. «Люси» была облачена в длинное красное платье с воротником-стойкой. Напомаженный красный рот плотоядно усмехался. Ни рот, ни одеяние не отражались в дивном зеркале.

– Отличный фокус, – оценил Субботин.

– Да, режиссер решил ввести зеркала в представление. Тебе понравилось, кстати?

– Обожаю Стокера, – ответил он пылко. – Граф, и Оля, и вы…

– Мы, – рассмеялась актриса. – Я видела, как ты смотрел на меня. Я прекрасно вижу в темноте. Ты возбудился?

– Я… – Субботин потерял дар речи. По рубашке крались ноготки «Люси».

– Мы не просто труппа, мальчик. Мы семья. Я должна попробовать все, что пробовала моя младшая сестра.

«Люси» прижалась к нему своим гибким ледяным телом.

– Это что, твой монолог? – прошептал он хрипло.

– Ага. Вот послушай. – Пальцы гуляли по его груди. – Существует легенда. Бог наложил на вампиров тринадцать печатей. Боязнь солнца, запрет входить в дома без приглашения, необходимость спать в этих тесных гробах… Чеснок, зеркала, осина, проточная вода… до черта сдерживающих факторов. Но о главном нечасто пишут. Вампир обязан публично признаться в своей природе, выявить потаенную суть… пред крестом назвать себя. А ты в курсе, как много крестов вокруг нас? Издавна некая сила волокла нежить к палачам-инквизиторам с поличным. Или к убийцам-мозгоправам. Иначе наша… наша внешность меняется, как портрет Дориана Грея. Благо сейчас можно прикинуться готом… косплейщицей… Или колесить по стране со спектаклем. Утоляя изредка жажду… Лучше, чем сгнить, не так ли?

Ее губы раздвинулись, совсем не сексуально, по-собачьи, и юркий язык облизал зубы.

Рядом грохнуло, покачнулся гроб. Из него донесся слабый стон. Субботин, которому срочно требовалась передышка, взглянул на «Люси», словно спрашивая разрешения. Она снисходительно кивнула.

Ощущая себя актером на провинциальной сцене, Субботин наклонился, снял крышку. И отшатнулся, пораженный.

В гробу извивалась рыжая подруга Оли. С ней Субботин провел ровно одну жаркую ночь…

– Олин гость, – сказала «Люси».

Девушка в гробу была связана. Она мычала в кляп и таращилась на Субботина глазами, полными ужаса.

– Я не…

– Все ты понимаешь, – проворковала «Люси».

Сбоку зашуршал занавес. Опешивший Субботин поднял голову. С потолка вниз поползли актеры. Каким-то каскадерским чудом они карабкались по занавесу, почти не раскачивая его. Как огромные мухи. Как падальщики, учуявшие запах добычи.

Граф, Харкер-Рэнфилд, Ван Хельсинг, чьи зубы не помещались в разинутой пасти. И Оля. Голая белая, будто червь, Оля. Из ее алого рта на подмостки сочилась вязкая слюна.

Было еще какое-то прячущееся в тени древнее существо, тварь с лысым шишковатым черепом и пылающими глазами. Нереальное существо судорожно подергивалось, и руки-тени, как конечности исполинского паука, как нити кукловода, рыскали по стенам и креслам, управляли актерами-марионетками и тянулись к дрожащим жертвам прожорливого балаганчика, кочующего театра.

«Режиссер», – догадался Субботин.

Актеры сползали на сцену, окружали добычу. В гробу скулила связанная девушка.

– Правила соблюдены, – сказала «Люси». – Добро пожаловать в буфет.

Последним, что увидел Субботин, было искаженное голодом лицо Оли.