Жене нравилось проводить время в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод – хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда было весело. Его послушать, так духи живут на каждом пяточке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и огородных, и межевых.

– А туалетные бывают? – спрашивала Женя, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков. Была осень, последний день октября. Голые кусты враждебно топорщили стебли.

– Чего нет, того нет, – смеялся дед.

Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.

Женя обожала сказки и сама их рассказывала бабе с дедом. Взяла с собой любимую книжку братьев Гримм. В ней тоже было полно жути, после которой спать сладко и боязно, и надо стеганым одеялом с головой укрываться. Особенно пугала та сказка, где девушка сгоряча пообещала злому карлику первенца. Насилу выкрутилась: угадала сложное имя карлика, а он имени своего страшился, как дедушкины чудовища – слова «чур».

Как-то перед сном Женя предложила тьме обменять куклу Барби на золотую пряжу: очень ей хотелось бабушке сюрприз сделать. А тьма вздыхала и скрипела половицами.

С книгой под мышкой отворила Женя деревянные дверцы и пристально исследовала туалет. Приспичило ей как-то ночью по-маленькому, юркнула она, сонная, в будку, а стены прямо вздымаются от мотыльков и многоногой гадости. Выскочила, вереща, разбудила родню.

«Я уж решил, ты кикимору увидела», – охал дед.

Осенью голубые стены были чисты, и Женя вошла, накинув крючок на ушко. Солнечный свет проникал внутрь через щель над дверным полотном. Под потолком висела голая лампочка, в углах сплели сети нестрашные пауки. У стульчака стояли два ведра – одно для использованной бумаги, другое с золой. Женя подумала о пахнущем порошками школьном туалете, о тесных платных кабинках в городском парке, о родной уборной, ее жужжащей вытяжке. Храбро двинулась к возвышенности со скважиной и, морщась, заняла трон. Книжку положила на колени. На обложке принцесса спускала с башни впечатляющую косу, а возлюбленный взбирался по ней.

В сортире было душно и слегка воняло. Женя нащупала освежитель воздуха, разбрызгала вокруг себя хвойный аромат. Зашуршала бумажным рулоном.

Снаружи лаяла Жучка, бабушка ворковала с курами.

Завершив дела, Женя встала и заглянула в дыру. Дедушка говорил, что скоро позвонит ассенизаторам. «Пора бы», – размышляла Женя, озирая выгребную яму, утрамбованные глиной склоны и бурую жижу. Папиросный окурок белел на поверхности. Год назад Женя опасалась, что из какашек вынырнет здоровенная крыса, грызнет за попу. Крысы, утверждал одноклассник, могли шастать в квартиры по канализационным трубам.

Женя нагнулась за ведром, чтобы посыпать золой, как велела бабушка. В полумраке ямы сверкнули монетками глаза. Круглые и серебристые.

«Да нет же, – вздрогнула Женя. – Это и есть монеты, высыпавшаяся из кармана мелочь».

Глаза притаившегося существа моргнули, а Женя попятилась.

Она отказалась от компота и приметила себе укромное местечко возле забора. Но осеннее солнце испепелило страх, подбросило дюжину объяснений. Ведомая любопытством, а не нуждой, Женя скользнула в кирпичную будку. Медленно подошла к сколоченному из вагонки помосту.

Представила, как ее волосы, пусть они и короче, чем у сказочной принцессы, попадают в дыру, а житель норы начинает по ним карабкаться.

Женя прикусила язык.

Глаза по-прежнему были внизу, два тусклых огонька. Она различила смутный силуэт, по плечи погруженный в зловонное болото.

– Ты кто? – спросила Женя осторожно.

Под глазами распахнулась широкая пасть. Ее, вопреки темноте, девочка разглядела отлично. Воронкообразный зев, острые иглы, спиральные витки зубов, торчащих из десен, уходящих глубоко в глотку костяным частоколом.

– Первенец, – промолвило существо.

Поужинав, Женя устроилась на веранде. Расчесывала Барби, изредка посматривая на туалет. Бабушка суетилась у плиты, дед присел рядом, запыхтел папиросой.

– Деда, – произнесла Женя, – а ты встречал духов?

– Кикимору встречал, – ответил дедушка без запинки.

– А на что она похожа?

– На жабу. Бородавчатая вся, губища – во! А одевается как человек, как бабка наша.

Женя слушала, приоткрыв рот. Дедушка продолжил, довольный:

– Я мальчишкой был. В соседней избе беда приключилась: детишки хворают, скотина дохнет. Они моего деда пригласили помочь. Он же священником был, протоиереем. Дед горницу освещать стал, молитвы читать. А нечисть как застонет у него в голове: «Прекрати, прокляну!» Он громче читает. И нам, пацанам, говорит: «Ищите, что спрятано. Коряга быть должна или узелок». Мы за печью давай рыться, в погребе, на чердаке. Нечисть угрожает: «Стой, поп, а не то детей твоих съем».

– Борис. – Бабушка укоризненно нахмурилась. – Что за страсти на ночь?

– Наша Женька смелая! – отмахнулся дедушка, и бледная Женя закивала.

– А что потом?

– Нашли мы кое-что. Куколку нашли соломенную, она в матке лежала.

– Борис, ты что мелешь?! – шикнула бабушка.

– Эх, ты! Матка – это матица, потолочная балка поперек избы. Вот в ней и хоронилась кукла. И пакостничала. Дед ее сжег, а прах во дворе закопал.

– Там? – Женя показала на кирпичную постройку.

– Чего не знаю, того не знаю. Только на следующий день я кикимору увидел. Прямо у калитки. Стоит, значит, на клюку опирается, зыркает недобро. Я ей: «Чур!» И она за забор – хоп! И пропала…

К одиннадцати Барби была готова. Женя оценила старания: кукла наряжена в лучшее платье, и в пластиковых ушах переливаются серебряные сережки. Их Жене мама подарила на Новый год – и младшей сестренке такие же. Хотя сестренка совсем кроха, и мочки у нее еще не проколоты.

– Не бойся, – шепнула Женя кукле.

Под подошвами хрустел гравий. Скулила жалобно Жучка. Каркнули дверные петли.

– Я принесла тебе первенца, – сказала Женя дыре. В выгребной яме заскреблось, и вспыхнули глаза. Ближе, чем Женя предполагала.

– Только отстань от нас, – попросила она. Барби полетела в темноту, плюхнулась на вязкую подушку.

Женя повернулась к выходу. На дверь упала ветвистая тень. Шевельнулись кривые пальцы. Лапа, выросшая из выгребной ямы.

Женя вышла на улицу. Что-то подсказывало ей: бежать нельзя. Она шагала к дому, а по стене сарая ползла изломанная и угловатая тень. Во тьме чавкала сотней зубов голодная пасть.

– Чур, – прошептала девочка, – чур, пожалуйста.

Тень руки потянулась по трещинкам на стене к шее Жени.

Ее осенило. Нужно назвать кикимору по имени. Она столько раз читала эту сказку и заучила имя…

Женя разлепила пересохшие губы:

– Румпель…

Грязная рука заткнула ей рот, отдернула и поволокла к туалету.