По замыслу злой мачехи девушка-сирота покидает человеческое жилище и отправляется в темный лес, где ее ждут необыкновенные встречи и смертельно опасные приключения. Эти события – самые важные для сюжета и знаменуют собой переход от второго эпизода сказки к третьему. Меняется место действия, состав персонажей, возрастает мера чудесного, «сказочного» в узком смысле слова. На протяжении всего эпизода Василиса взаимодействует не с людьми, но исключительно со сверхъестественными существами. Она видит необыкновенных всадников, встречается с Ягой, по-прежнему пользуется помощью волшебной куколки, замечает таинственные «три пары рук», а в конце эпизода получает от лесной ведьмы говорящий череп.
В первую очередь мне бы хотелось обратить внимание на то, что героиня остается одна, если не считать куколки-помощницы, с которой она не расстается на протяжении всего повествования. Одиночество героя на определенном этапе его пути – типичная ситуация для волшебной сказки. Оно делает человека особенно уязвимым перед лицом демонических сил. В огромном количестве мифологических рассказов человек сталкивается с чертями, лешими, зловредными покойниками, именно когда оказывается в изоляции. В то же время одиночество – необходимое условие многих духовных практик – от шаманских посвящений до монашеской жизни в скиту. Как писала Мария-Луиза фон Франц, «одиночество способно призвать потусторонние силы, как злые, так и благие»[86].
Мальчик в лесу. Николай Богданов-Бельский, 1925.
Частная коллекция / Wikimedia Commons
Другими словами, уже сам факт одиночества героини готовит ее (и нас как свидетелей) к чему-то необыкновенному. Далее героиня оказывается не просто одна, а одна в лесу. Во многих фольклорных произведениях лес предстает как образ «иного мира». Это нечеловеческое, темное, опасное и дикое пространство, которое населено демонами и ассоциируется с миром мертвых. Владимир Яковлевич Пропп констатирует связь сказочного леса с первобытными обрядами инициации.
Шаман. Василий Суриков, этюд к картине «Покорение Сибири Ермаком», 1893 г.
КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»
Герой сказки, будь то царевич или изгнанная падчерица, непременно оказывается в лесу. Именно здесь начинаются его приключения. ‹…› Обряд посвящения производится всегда именно в лесу. Это – постоянная, непременная черта его по всему миру. Там, где нет леса, детей уводят хотя бы в кустарник.
Связь обряда посвящения с лесом настолько прочна и постоянна, что она верна и в обратном порядке. Всякое попадание героя в лес вызывает вопрос о связи данного сюжета с циклом явлений посвящения. ‹…›
Он [лес] скрывал мистерию. Правильнее будет придерживаться материалов; а материалы показывают, что лес окружает иное царство, что дорога в иной мир ведет сквозь лес. ‹…›
Это ясно еще в античности, и на это давно обратили внимание. «Большей частью входы в подземный мир были окружены непроницаемым, девственным лесом». ‹…›
Эти материалы позволяют сделать следующее, пока чисто предварительное заключение: сказочный лес, с одной стороны, отражает воспоминание о лесе как месте, где производился обряд, с другой стороны – как о входе в царство мертвых. Оба представления тесно связаны друг с другом[87].
Тряпичная кукла (детская или шаманская) из Енисейской губернии. Конец XIX в.
КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»
Таким образом, лес – пространство преображения, трансформации героя, а одиночество – условие этого преображения. Согласно традиционным представлениям, человек, который заблудился и долгое время провел в лесу, во власти лесного духа, дичал, разучивался говорить и в значительной мере терял человеческий облик. А вернувшись обратно к людям, он обретал колдовские способности[88].
На психологическом уровне образу леса соответствует область бессознательного. В тот момент, когда мы обнаруживаем в себе чувства, фантазии и потребности, о которых мы раньше и не подозревали, темный лес обступает нас со всех сторон. Область бессознательного древнее и всегда больше сознания, так же как и лес древнее и больше человека, поэтому чувства потерянности и одиночества, которые переживает эго в такие моменты, выглядят совершенно естественно. Погружаясь в эту область, сознательное эго всегда в той или иной степени подвергается риску, опасности перестать «быть собой» в том виде, в котором это было привычно и безопасно. В то же время субъект получает шанс на преображение, обретение новых свойств и возможностей, раскрытие внутренних ресурсов.
Итак, Василиса одна в лесу, что составляет красноречивый фон для дальнейших событий. Внезапно она видит белого всадника, а спустя какое-то время – красного.
Идет она и дрожит. Вдруг скачет мимо ее всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – на дворе стало рассветать.
Идет она дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне, – стало всходить солнце[89].
Несколько позже, уже у самой избушки Яги, героиня видит черного всадника.
Вдруг едет опять всадник: сам черный, одет во всем черном и на черном коне; подскакал к воротам Бабы-яги и исчез, как сквозь землю провалился, – настала ночь[90].
Далее по сюжету Яга, отвечая на вопросы героини, поясняет, что белый всадник – это «день мой ясный», красный – «мое солнышко красное», а черный – «ночь моя темная»; всех всадников старуха характеризует как своих верных слуг. Таким образом в нашей сказке (как и во многих других, сходных с нею) всадники появляются в сюжете дважды. Первый раз героиня их встречает после того, как вошла в лес, и до того, как достигла лесной избушки. Второй раз всадники появляются как предмет разговора с Ягой – Яга поясняет девушке смысл того, что та увидела. Другими словами, первый из эпизодов представляет собой встречу, которая предшествует испытанию, а второй – осмысление этой встречи, которое происходит после того, как часть испытаний у Яги пройдены, и одновременно само является частью этих испытаний. Рассмотрим эти эпизоды в том порядке, в котором они представлены в сказках.
В разных русских версиях сказки героиня встречает троих мужчин на красной, белой и бурой лошади, соответственно в красной, белой и бурой одежде[91], двоих мужиков, одного на белой, другого на черной лошади[92], троих мужчин, правящих тремя возами (также красного, белого и черного цвета[93]), только белый обоз («лошади белые, телеги, кладь, извозчики – все белые»[94]), животных (зайца, лису, волка, медведя[95]). В некоторых сюжетах, включая сказку о Василисе, встреченные девушкой персонажи молчат[96], в других героиня вступает с ними в диалог. В последнем случае, как правило, персонажи пытаются отговорить девушку продолжать путь[97]. Также в одной из сказок извозчики, правящие белыми лошадьми, указывают девушке дорогу к лесной избушке[98].
Красный всадник. Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1933 г.
Bilibin, Ivan; Carpenter, Frances. Tales of a Russian Granndmother. Garden City: Doubleday, Doran & Co., 1933
Устойчивый мотив, который бросается в глаза при сопоставлении вариантов, – это особенный цвет встреченных персонажей и их атрибутов. Чаше всего фигурирует белый. Традиционно белый цвет связан с «иными миром», смертью и трауром, в белых одеждах или в облике белых животных людям являются покойники и другие мифологические персонажи. Пропп указывает, что юноши, проходящие обряд инициации, покрывались белой известковой кашей, и поясняет: «белый цвет есть цвет смерти и невидимости»[99]. Согласно одному из исследований, «белых как мел» служителей, изображающих мертвецов, встречали мисты, посвящаемые в элевсинские таинства[100].
Сельская дорога. Левитан (1860–1900).
Фотография © Finnish National Gallery / Hannu Aaltonen. Музей «Атенеум», Хельсинки
Многое из того, что было сказано про белый цвет, а именно связь со смертью, демонами и «иным миром», применимо и к черному цвету. Однако внутри пары черный и белый могут противопоставляться как зло и добро, грешность и чистота, болезнь и здоровье, голод и урожай. Так, сербы считали, что первый раз в году увидеть белую овцу – к хорошему году, а черную – к несчастливому. Согласно белорусским поверьям, если душа умершего улетает на небеса, она белого цвета, если же отправляется в преисподнюю – черного. Иногда белый цвет образует пару с красным – тогда красный означает жизнь и здоровье, а белый – смерть и болезнь. Так, в белорусском заговоре от болезни скота здоровая корова называется красной, а больная – белой[101].
Красный всадник. Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1899 г.
Российская национальная библиотека
По-видимому, цвета всадников в первую очередь призваны подчеркнуть необыкновенность встречи. При этом набор цветов образует предельно простую и контрастную палитру – как если бы все многообразие цветов и оттенков реальности было сведено к одному, двум или трем основным. Этот мотив может указывать на то, что субъект удаляется от обыденного, пестрого мира и приближается к архетипической абстракции. На этом пути как будто утрачивается способность различать оттенки и вместе с тем обостряется способность видеть мифологическую первооснову, то есть нечто общее, главное и предельно насыщенное. Встреча с всадниками подобна встрече с демонами, посещению мира мертвых и элементам ритуала инициации, общий мифологический смысл которого предполагает и то, и другое.
Пропп, среди прочего, характеризует белый цвет как цвет невидимости. Соответственно, героиня видит то, что скрыто от обычных людей (до поры – и от нее самой). В психологическом плане такого рода встреча может быть представлена как буквальная встреча, а также сон, совпадение или внезапно возникший невротический симптом. Важная черта такого события – то, что мы не можем его забыть или игнорировать. Что бы мы ни делали, оно будет ярким пятном преследовать нас, снова и снова напоминать о себе до тех пор, пока мы не найдем кого-то или что-то, что представит нам необходимые пояснения. Иногда достаточно просто признать, что встреча не была чем-то вполне обыденным или случайным. Появление всадников совпадает с изменениями вокруг: «скачет мимо ее всадник ‹…› – на дворе стало рассветать». Позже Яга четко обозначит, что всадники не просто совпадают с этими изменениями, но формируют и образно воплощают их.
Можно предположить, что сказочные всадники выступают в роли стражей владений Яги. Я употребляю слово «стражи» условно – ни в одной из известных мне версий сказок функция охраны, защиты владений ведьмы не явлена напрямую. В то же время слово «стражи» – указание на важную психологическую параллель к этому образу. Всадники могут быть образным воплощением психологических защит индивида, столкновение с которыми неизбежно при погружении в глубокие слои бессознательного. Даже тот, кто совсем немного знаком с психологией, приведет в пример такие ситуации: человек не хочет вспоминать о чем-то болезненном, систематически приписывает собственные «плохие» черты другим людям или яростно критикует и обесценивает что-либо, что на самом деле для него самого недоступно, но желанно.
При поверхностном взгляде может показаться, что психологические защиты – это род самообмана, то, что мешает человеку быть честным с самим собой. Иногда это действительно так, однако по сути защиты – это эволюционно выработанные, глубоко укорененные механизмы, они обеспечивают нормальное функционирование психики любого человека. Как будет очевидно в дальнейшем, если игнорировать эти здоровые по своей природе силы, это может привести к плачевным последствиям.
Ни в одной из версий персонажи сказки не пытаются удержать девушку силой. Их присутствие только лишь указывает на то, что героиня пересекает границу между обыденным и архетипическим миром. В сказке про Василису всадники пропускают героиню безмолвно, как будто даже не замечают ее. Это молчание можно интерпретировать по-разному.
Во-первых, в контексте приведенных выше культурных параллелей пассивное безмолвие напоминает о древнем законе, согласно которому стражи мира мертвых впускают в свои владения всякого, однако никого не выпускают обратно – конечно, если тот не заручился особой поддержкой и благоволением подземных богов. Так, в греческой мифологии чудовищный пес Цербер, страж преисподней, ласкается ко всякому входящему в царство мертвых, но никому не позволяет выйти оттуда.
Сторожем пес беспощадный и страшный сидит перед входом.
С злою, коварной повадкой: встречает он всех приходящих,
Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.
Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает
И пожирает, кто только попробует царство покинуть
Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной[102].
Во-вторых, забегая вперед, отметим, что всадники ассоциируются с космическими силами, которые действуют безлично и вечно, иначе говоря, чей масштаб несопоставим с индивидуальной человеческой судьбой. Тогда безмолвие будет обозначать ту дистанцию, которая существует между человеком и этими воистину титаническими фигурами. Если же вдруг эта дистанция сокращается и таинственные персонажи обращаются к человеку с речью, этот факт неправильно и опасно игнорировать. На этой сюжетной ситуации я бы хотел остановиться подробнее.
Геркулес и Цербер. Эгидий Саделер, 1586–1629 гг.
«Метрополитен-музей», Нью-Йорк
В ряде версий сказки героиня вступает в диалог с персонажами, которых она встречает по дороге к лесной ведьме. Помимо всадников, что обозначают небесные светила, это могут быть животные или родители героини. В одной из русских сказок девушка встречает по дороге зайца, лисицу, волка и медведя. Звери обращаются к героине с предостережением, сообщают, что ей предстоит встреча с людоедкой (в роли которой здесь выступает ее собственная мать), и пытаются отговорить девушку от ее затеи. «Заяц говорит: “Не ходи, молодуха, матка – злая баба, тебя съест”, – а она ему сказала: “У-ту, заяц косой, не лги” – и пошла дальше»[103].
В немецкой сказке «Госпожа Труда» в роли благоразумных советчиков выступают отец и мать героини: «Родители ей это [идти к госпоже Труде] строго-настрого запрещали, говоря: “Госпожа Труда – злая старуха и с нечистым знается, и если ты к ней пойдешь, то ты нам не дочь”. Но девушка не обратила внимания на запрещение родительское и все же пошла в дом госпожи Труды»[104].
В психологическом плане мы видим здесь картину внутреннего диалога, даже конфликта, как если бы некий внутренний голос (его также можно назвать чутьем или инстинктом – не забываем про животный облик собеседников героини) подсказывал сознательному эго, что его замысел не приведет к хорошему результату. Как и в сказке про Василису, девушка пересекает границу, однако этот переход происходит не так тихо и гладко. Дальнейшие события сказки недвусмысленно демонстрируют, что она не была готова к встрече с ведьмой. В этом мы убедимся чуть позже.
В русской сказке эта встреча переживается слишком буквально: вместо сказочной Бабы-яги девушку встречает ее собственная мать, а вместо испытаний, в которых мы можем увидеть следы ритуальной трансформации, символической смерти и возрождения, ее ждет гибель в ненасытной материнской утробе. Таким образом, в этом эпизоде говорящие животные – здоровые инстинкты субъекта, к которым он оказывается глух, что приводит к плачевным последствиям. О такой «глухоте» пишет и израильская писательница Симона Мацлиах-Ханох, анализируя сказку про Красную Шапочку.
Иллюстрации к сказке «Красная Шапочка», 1878 г.
Рейксмюсеум, Амстердам
Мать Красной Шапочки оплетает свою дочь паутиной бесчувственных и бессмысленных указаний – снова и снова ничего не значащие слова: иди осторожно, не сворачивая с тропинки; береги бутылку, чтобы не разбилась, – набор безличных инструкций и указаний, которые маскируют ее неспособность к близости. А на десерт к этой бессмысленной сцене предлагает слабая внутренняя мать Красной Шапочки напутствие, ставшее рекордным по своей абсурдности, и завершает список наставлений словами: «Не забудь красиво поздороваться и не заглядывай во все углы». ‹…›
«Не заглядывать во все углы» означает притупить инстинкт выживания, потерять наблюдательность, отказаться от способности защитить себя от того, что скрывается (действительно скрывается!) в углах. Ведь главная роль архетипической матери в мире сказок – это научить дочь прислушиваться к собственным инстинктам. Эта же мать говорит, в сущности: «Отрекись от своих инстинктов!»[105]
В рассуждениях Мацлиах-Ханох «послушание» и «отречение от своих инстинктов» равноценно «отречению от себя». В то же время послушание и удержание инстинктивных импульсов сами по себе не патологичны, напротив, с древнейших времен они составляют важные элементы воспитания в высшем смысле этого слова. Волшебные сказки также содержат множество примеров, когда герой должен отречься от своих инстинктов: не спать всю ночь в заколдованном замке, не соблазняться наливными яблочками или студеной водой в колодце, делиться последними крохами или даже кусками собственного тела с волшебными помощниками. Есть не меньше случаев, в которых герой должен проявить послушание, например, в точности выполнить предписания доброй феи, мудрой жены или волка-помощника. Так же и в нашей сказке Василиса беспрекословно выполняет все указания мачехи, а затем Яги.
Таким образом, в сказке про мать-людоедку речь идет не просто об «отречении от инстинктов». Здесь, как и в немецкой сказке «Госпожа Труда», внутреннее расщепление, глухота к собственному внутреннему голосу – следствие ложной самоуверенности, которую иногда принимают за уверенность в себе. Здесь уместно вспомнить, что ни в одной из сказок этого типа девушка не владеет чудесным талисманом, подобным куколке.
Другими словами, единственный источник стремления посетить госпожу Труду или мать-людоедку и единственная опора в этом рискованном предприятии – это эго субъекта. Оно жаждет заявить о независимости, бунтует против любых попыток вмешаться в его планы. Стремясь к свободе, раздувшееся эго воспринимает всякую внешнюю критику своих замыслов как ненужную, сковывающую и отбрасывает ее. Вместе с тем, устремляясь к независимости, эго «забывает» заручиться поддержкой бессознательных сил, которые в нашей сказке воплощены в образе куколки, и попадает в ловушку. Поначалу архетипические фигуры стимулируют любопытство, соблазняют, уводят за собой в темный лес, а потом полностью подавляют беззащитное эго, пожирают героя.
Похожая картина представлена в русской народной сказке «Кошечка – золотые сережки». По сюжету в дом, где живут старик, старуха и их дети, является таинственное существо – «кошечка – золотые сережки». Завидев ее, члены семьи по очереди бегут вслед за ней:
Бежит кошечка – Золотые сережечки.
Кошечка-та в воду —
Девушка-та в воду;
Кошечка-та в морду[106] —
Девушка-та в морду;
Кошечка-та в лес —
Девушка-та в лес;
Кошечка в избушку —
Девушка в избушку.
В конце концов, преследуя кошечку, все члены семьи оказываются в избушке, где живет старик-людоед, и погибают[107].
Эта сказка наглядно демонстрирует, что область бессознательного таит в себе множество соблазнов и ловушек для человеческого эго. Любуясь необыкновенным блеском и силой архетипических образов, мы не должны безоглядно следовать за ними и в лес, и в воду, полностью игнорируя родительские наставления или голос собственной природы. Такой бунт, вероятно, окажется поверхностным и мнимым, приведет только к большему закрепощению, если не к глобальной катастрофе.
Наставления матери. Иллюстрация к сказке «Красная Шапочка». Эжен Шапирон, 1876–1890 гг.
Рейксмюсеум, Амстердам
Парадоксальным образом героиня, которая пропускает мимо ушей наставления реальных родителей, ускользает из-под их влияния, оказывается в плену архетипической матери – ведьмы. Другими словами, девушка, которая «все решает сама», не прислушиваться к советам родителей и животных, оказывается в материнском брюхе. Сказка о Красной Шапочке и матери-людоедке шокирует современного читателя своей первобытной жестокостью. В то же время, присмотревшись к ней внимательнее, мы обнаружим, что представленная в ней архетипическая ситуация до боли знакома многим нашим современникам. Быть пожранной матерью – по сути значит раствориться в ней, утратить собственную индивидуальность. В простом варианте это могло бы означать полное подчинение матери, следование предписанному материнскому канону, идеалу «хорошей дочери», продолжением которого могут стать роли хорошей жены, любовницы, работницы и тому подобное. В других, более запутанных, но не менее опасных случаях мы наблюдаем бунт против родительских предписаний.
На первый взгляд, такой протест вызван стремлением к свободе, однако на более глубоком уровне эта ситуация напоминает действие антисценария, когда субъект стремится все делать наоборот, то есть не так, как было в его родительской семье. Отказываясь от рабского подражания, он продолжает оглядываться на родительскую семью как на образец (правда, вывернутый наизнанку) и по-прежнему не знает собственных потребностей. Так, выросшие дети людей с алкогольной зависимостью могут искренне желать отречься от образа жизни своих родителей, но при этом впадать в другие, вероятно, более социально приемлемые, но потенциально почти столь же разрушительные виды зависимостей. Классический пример – трудоголизм.
Черный всадник. Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1899 г.
Российская национальная библиотека
Но вернемся к Василисе. Пока мы касались главным образом самого факта встреч по дороге к ведьме. Поначалу Василиса не понимает, что значат таинственные всадники, но можно вообразить, что дрожь, которая охватывает героиню в темном лесу, свидетельствует: она чувствует, происходит что-то необыкновенное и важное. Василиса движется к избушке Яги, месту, где должно произойти самое глубокое погружение в архетипическую реальность. Это архетипическое ядро окружено как бы силовым полем, попадая в которое наше эго может переживать видения или другой подобный опыт. Встречи со всадниками говорят, что перемещение героини не просто «движение», но у него есть цель и направление, другими словами, смысл.
В одной из русских сказок, по многим мотивам близкой к нашей, девушка встретила в лесу белых извозчиков («лошади белые, телеги, кладь, извозчики – все белые»), они непосредственно указывают ей дорогу к чудесной лесной избушке[108]. Таким образом, встреча со всадниками маркирует маршрут героини, знаменует близость, активизацию архетипических энергий, вместе с тем обозначает границу между обыденным и архетипическим пространством-временем.
Разобравшись с персонажами в том виде, в котором они предстают в начале эпизода, обратимся к тем интерпретациям, которые дает лесная ведьма – Баба-яга. В разных версиях сказки Яга говорит, что каждый из всадников представляет собой время суток, например, красный всадник – это утро, белый – день, черный – ночь[109]. Образы всадников также связываются с небесными светилами: красный всадник – с солнцем, а белый – с месяцем[110]. Кроме того, в одной из сказок про белого всадника Яга говорит «это мое белое небо», про черного – «это моя земля, моя черная»[111]. Параллельно с этим Яга может называть всадников своими слугами («всё мои слуги верные»[112]). В одной из сказок демон, аналогичный Яге, называет всадника на бурой лошади своим сыном[113]. Таким образом, интерпретация, которую дает Яга, существует на двух уровнях. На первом уровне всадники предстают как мифологические персонажи, персонификации времени, светил, земли и неба. Второй уровень интерпретации указывает на подчиненное, зависимое положение всадников относительно самой Яги.
Очевидно, встречи со всадниками – переживания особого рода, которые невозможно игнорировать или осмыслить чисто рационально. Мужчины на конях, небесные светила, небо и земля, ход времени представляются как нечто целостное, чудесно и вместе с тем закономерно устроенное. Видение говорит о том, что время, которое наступает для Василисы, – особенное; вместе с тем она приближается и к особому месту, лесному жилищу Яги.
На таком ярком мифологическом фоне особенно интересно снова обратиться к немецкой сказке «Госпожа Труда». Как мы уже упоминали, эта сказка – показательный пример «неправильного поведения», соответственно, она может дополнить образы, представленные в сказке о Василисе, и предостеречь от некоторых ошибок.
Напомню, по сюжету сказки девушка встречает по дороге к ведьме, госпоже Труде, таинственные фигуры: черного, зеленого и «как кровь красного» человека. Поначалу все идет правильно, то есть так же, как в сказке про Василису: черный, зеленый и красный человек остаются безмолвными видениями. Специфика эпизода проявляется в разъяснениях, которые дает ведьма. Она утверждает, что черный человек – это угольщик, зеленый – охотник, а красный – мясник. Как видно, в отличие от нашей сказки, ведьма дает не мифологические, а бытовые интерпретации. То есть ведьма утверждает, что встречи, так взволновавшие девушку, совершенно обыкновенны.
На мой взгляд, этот сдвиг связан с общим характером немецкой сказки. Мы помним, что девушка отправляется в путь не вынужденно, а движимая праздным любопытством. В мифологическом контексте такая мотивация часто ведет к трагическим последствиям. Так происходит и в сказке «Госпожа Труда»: девушка не преображается, но оказывается заколдованной и сгорает в печи. На этом фоне профанные интерпретации тоже выглядят неправильными, вводящими в заблуждение, предваряющими трагическую развязку.
Мы можем оказаться в подобной ситуации, когда проявляем слишком узкий, бытовой и как будто рациональный взгляд на собственные симптомы. Это происходит, когда проявления депрессии списываются на усталость или лень, причиной дурных снов оказываются неудобная кровать или ночные сквозняки, психосоматические проявления толкуются исключительно в вульгарно-физиологическом ключе. Такие толкования часто имеют характер подмены, не проясняют, а вводят в заблуждение, запутывают дело, сужают и обедняют поле нашего сознания. Всецело доверяя им, мы можем утратить бдительность и гибкость, упустить из виду то, что мы находимся на неправильном пути. Поэтому в терапевтическом контексте следует быть особенно внимательным, когда пациент говорит, что видел «всего-навсего сон», или уверяет, что с ним произошла «всего-навсего случайность».
Итак, в рассмотренном эпизоде Василиса оказывается в одиночестве и темном лесу – уже два этих мотива намекают нам, что дальше произойдет нечто необыкновенное. Там она видит то, что, вероятно, скрыто от других людей и до поры было скрыто и от нее самой. Это видение – переживание особого рода, наполняющее душу субъекта священным трепетом. Видение, как и вся обстановка вокруг, говорит о том, что героиня пересекает границу «иного мира» и что в ее судьбе грядут значительные перемены; масштаб этих перемен таков, что их можно уподобить смерти.
Персонажи, которых встречает девушка при пересечении границы, иногда пропускают ее безмолвно, иногда заговаривают с ней. Если они обращаются к героине, они всегда пытаются отговорить ее идти дальше и всегда оказываются правы. Во всех сюжетах девушка узнает о смысле своих видений нечто большее, когда вступает в разговор с лесной ведьмой. Два эпизода, таинственная встреча и ее толкование, соотносятся как загадка и отгадка, что, безусловно, напоминает столкновение с загадочными симптомами и поиск их смысла в психотерапевтической ситуации.
Чаще всего всадникам дается мифологическое толкование, что ярко характеризует то место, где героиня оказалась, тех существ, с которыми она имеет дело, тот трансформационный опыт, который она переживает. Встреча с всадниками обозначает край, границу этого опыта, в то время как встреча с Ягой – его кульминационная точка. Именно об этом персонаже мы поговорим в следующей главе.