Мы уже не раз упоминали мачеху на страницах этой книги. Обобщим, что мы знаем об этом персонаже. Мачеха – главный антагонист Василисы, так же как и других героинь этого типа. В первом эпизоде, до отъезда отца, ее злодейства носят относительно умеренный характер. Она изводит падчерицу, заставляет ее работать, бьет ее, когда же сирота становится девушкой – препятствует ее браку. Во втором эпизоде злоба мачехи достигает своего апогея, она не только делает жизнь Василисы невыносимой, но и стремится погубить падчерицу, предать ее в руки лесной людоедки, отправить на верную смерть.
Мачеха не равный Василисе персонаж. По статусу она соотносится с покойной матерью сироты. Злая мачеха в сказках этого типа столь же бессердечна и жестока, насколько была нежна и заботлива настоящая мать. Мы уже высказывали предположение, что мачеха воплощает негативный полюс материнского архетипа. В некоторых сюжетах роль, подобную той, что играет мачеха, играет родная мать. Именно она толкает девочку навстречу смертельной опасности, которая, согласно сказочным законам, часто является необходимым условием чудесного преображения в финале. Яркий пример – классическая сказка о Красной Шапочке, где мать отправляет дочь одну в темный лес, заранее зная, что там рыщет волк-людоед.
Иллюстрация к сказке «Красная Шапочка». Джесси Смит, 1911 г.
Penrhyn W. Coussens; Jessie Willcox Smith (illustrations). A child’s book of stories. New York: Duffield & Co., 1920
В отличие от мачехи, ее дочери соразмерны главной героине, сказка даже указывает, что они ее ровесницы. С одной стороны, эти персонажи во всем подчинены мачехе, а с другой, они, словно тень, следуют за падчерицей туда, куда не проникает мачеха, и часто оказываются в тех же условиях, что и главная героиня. Сочетание этих особенностей позволяют мачехе использовать дочерей в роли соглядатаев и агентов своего влияния на падчерицу. Конкуренция падчерицы и сестер носит прямой и непосредственный характер, перед ними нередко стоят те же самые задачи, их интересуют одни и те же ресурсы, в первую очередь – выгодный брак.
Согласно устоявшейся юнгианской традиции, сказочных и мифологических персонажей, соразмерных главному герою и вместе с тем противопоставленных ему, принято толковать как образы Тени[82]. Тень принято определять как «спрятанные или бессознательные аспекты психологической структуры личности»[83], сумму «всех неприятных качеств, которые хотелось бы спрятать». Тень – это «подчиненная, обесцененная и примитивная сторона человеческой природы – “другая личность” в самом человеке, его собственная темная сторона»[84].
Тень выходит на сцену психической жизни тогда же, когда сознательное Эго, – ведь одновременно с тем, как мы строим представление о том, кем мы являемся, мы начинаем понимать, какие черты мы не хотели бы в себе видеть. Таким образом, сестры Василисы, с одной стороны, предстают как внешние вредоносные персонажи, а с другой – могут быть истолкованы как воплощения собственных «спрятанных» и «негативных» качеств субъекта. Именно поэтому сводные сестры в женских сказках и завистливые братья в мужских всегда предстают как слабые, коварные, уродливые, глупые и ленивые.
В некоторых сюжетах сестры и мачеха имеют даже демонические черты – достаточно вспомнить Одноглазку и Триглазку из сказки про Хаврошечку. Демонизм дополнительно усиливает ту дистанцию, которая разделяет Тень и сознательное эго, создает дополнительное напряжение между этими персонажами и главной героиней. В сказке про Василису мачеха и сестры всё же люди, а основной точкой притяжения демонических черт оказывается образ Яги. Предполагаю, что именно по этой причине Хаврошечка не предпринимает ожидаемого для сказки путешествия в темный лес – все демоны уже рядом с ней. В этом месте проходит граница между двумя типичными ситуациями женских сказок: в одних случаях демоническое само приходит или изначально присутствует в доме героини, в других – героиня предпринимает путешествие в «чужое», демоническое пространство.
Это различие напоминает дистанцию, которая существует между пограничной и невротической структурами личности, и, соответственно, специфику терапии в каждом из двух случаев. В первом случае личность постоянно испытывает вторжение интенсивных, неуправляемых аффектов ужаса, стыда и ярости. Находясь во власти аффектов, пограничный пациент попадает в рискованные ситуации или атакует терапевтическую рамку (пытается выйти на связь с терапевтом между сессиями, задержаться после того, как сессия уже завершена, выяснить подробности личной жизни терапевта и т. п.). Первая задача, которая стоит перед пограничным пациентом, не обследование новых психических территорий, а обретение устойчивости, укрепление эго. Другими словами, пограничный пациент сначала должен обрести устойчивость и ощутить себя хозяином в своем собственном доме. Форсированное «погружение в бессознательное» в такой ситуации не только не принесет ожидаемой пользы, но и может окончательно дестабилизировать личность.
Во втором же случае требуется своего рода «распаковка» приглушенных, скрытых за симптомами, образами фантазий и сновидений аффектов и влечений. Невротический пациент часто выглядит внешне спокойным и благополучным. Его «дом» – устойчивые модели мышления и поведенческие сценарии, доказавшие свою эффективность, однако не удовлетворяющие полностью и до некоторой степени блокирующие дальнейшее развитие. Это относительно комфортное и безопасное пространство, которое следует покинуть, чтобы получить новый опыт. Чтобы разобраться в хитросплетениях душевной жизни невротика, нужно глубже погружаться в образы фантазий или ранних детских воспоминаний. Его эго наверняка осилит это «путешествие» и сможет устоять, столкнувшись лицом к лицу с демонами в темном лесу.
Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Борис Зворыкин, 1925 г.
«Метрополитен-музей», Нью-Йорк / Wikimedia Commons
То, что негативный материнский комплекс в лице мачехи часто действует опосредованно, через своих «теневых» агентов – сестер, в точности соответствует множеству ситуаций, в которых негативные, «теневые» фигуры и события представляются случайными и никак не связанными с собственными бессознательными импульсами субъекта. Проблемы на работе и систематические неудачи в личной жизни предстают исключительно как козни других людей, то есть вредоносные действия «внешних» злых сестер. В других случаях житейские неурядицы воспринимаются как неудачи или неизбежные следствия собственных «плохих качеств».
Иллюстрация к сказке «Крошечка-Хаврошечка». 1917 г.
Российская национальная библиотека
На первый взгляд эта ситуация кажется более прогрессивной, чем поиск причин собственных неудач или дурного самочувствия исключительно во внешних лицах и обстоятельствах, и свидетельствует о более высоком уровне рефлексии и самокритики. В какой-то степени так оно и есть, однако, присмотревшись повнимательнее, мы обнаружим следующее: говоря о своей лени, вспыльчивости, слабохарактерности и тому подобном, человек использует ту же обреченную и унылую интонацию, как если бы он говорил о неизбежном, неподконтрольном влиянии внешних обстоятельств. Таким образом мы имеем дело с теми же самыми «злыми сестрами», почти механически перемещенными с внешнего плана на внутренний.
В этом контексте подчиненность сестер воле мачехи может означать сильную нагруженность Тени именно негативными материнскими содержаниями, или, выражаясь юнгианским языком, захваченность материнским комплексом. Личность, захваченная материнским комплексом, способна достичь выдающихся социальных успехов, однако эти достижения нельзя присвоить, поскольку на бессознательном уровне они принадлежат всесильной и ненасытной мачехе. Субъект как будто все время обслуживает не себя, а кого-то или что-то: реальных родителей, начальника или абстрактную идею. При этом индивид может быть уверен и в том, что даже трудится не он сам, а некий чудесный помощник, воплощенный, к примеру, в образе более компетентных коллег, которые работали над тем же проектом, или других поддерживающих персонажей.
Эта закономерность ярко отражена в сказке про Крошечку-Хаврошечку, где всю работу выполняет корова, а мачеха забирает себе всю пряжу и ткани. Слабое эго оказывается как бы парализовано, зажато между чудесной коровой, «хорошей матерью», которая выполняет всю работу, и мачехой, «плохой матерью», которая ставит задачи и присваивает себе результат труда.
В такой психологической ситуации очередное достижение оставляет смутную неудовлетворенность, а похвалы, которые индивид слышит в свой адрес, лишь заставляют чувствовать себя самозванцем. На сессии такой пациент может жаловаться на начальство, которое, подобно мачехе, требует невозможного, переоценивает его профессиональные навыки и вместе с тем недостаточно хвалит тот проект, над которым он работает. При этом любой разговор о собственных успехах пациента неизбежно переходит в русло обсуждения «чудесных помощников»: коллег, чей вклад оказался более значительным, или друзей, чья поддержка в непростой момент имела определяющее значение.
В психологическом смысле наличие доброй матери и злой мачехи, трудолюбивой и прекрасной падчерицы и ленивых и уродливых сестер соответствует внутреннему расщеплению. Его проявлением во взрослом возрасте может быть стремление видеть мир черно-белым, привычное разделение людей, событий и качеств самого субъекта на «хорошие» и «плохие», «помощников» и «вредителей» без оттенков и амбивалентности. Именно под знаменем борьбы с «плохими качествами», этими внутренними сестрами-вредительницами, за которыми всегда стоит злая мачеха, люди нередко обращаются за психотерапевтической помощью.
Психотерапевту здесь отводится роль вернувшейся к жизни матери, само присутствие которой полностью исключит возможность существования зла. Однако даже если такое чудесное возвращение как будто бы и происходит на первых этапах терапии, оно временно и неполно. Терапевт всегда не так хорош, как умершая мать, кроме того, он, подобно мачехе, неизбежно толкает пациента в темный лес бессознательного, где эго предстоит вынести тяжкие испытания. Осознание этого факта нередко образует кризисную точку в терапевтических отношениях. Этот кризис разрешается по-разному. Конкретный терапевт или сама идея терапии может быть отброшена, как очередная «мачеха» или «злая сестра». В других случаях пациент оценит готовность терапевта исследовать «темный лес» вместе, и терапия продолжится.
Сейчас мне бы хотелось сосредоточить внимание на эпизоде сказки, который непосредственно предшествует отправке Василисы в лес. Некоторые детали этого эпизода мы уже рассматривали в первой главе. Василиса, как обычно, работает по заданию мачехи, твердо зная, что результаты труда достанутся не ей. Впрочем, здесь Василиса трудится сама, что свидетельствует о том, что ей, в отличие от Хаврошечки, удалось присвоить некоторые навыки и саму добродетель трудолюбия. Сестры ближе к Василисе, чем мачеха, они выполняют, по сути, ту же работу, что и она. В то же время они трудятся только для вида и лишь ждут подходящего момента, чтобы исполнить тайное задание мачехи. Утрата огня подстроена как «случайность», однако на самом деле является частью замысла злых сил.
Эта ситуация соответствует психологической модели, которую мы обсуждали ранее. «Случайные» события в жизни индивида или действия его «недоброжелателей» являются не совсем тем, чем кажутся на первый взгляд. У них бессознательные причины, которые коренятся в темных недрах материнского комплекса. Сами по себе козни и дурное обращение не новость, однако здесь они, похоже, достигают некоторого предела. Разобраться с возникшей ситуацией на месте, снова зажечь огонь своими силами невозможно – необходимо отправиться в темный лес бессознательного, где должна произойти встреча с архетипической фигурой Бабы-яги.
Крестьянская девушка в платке, этюд. Илья Репин.
Фотография © Finnish National Gallery /Yehia Eweis. Музей «Атенеум», Хельсинки
Это напоминает мне те терапевтические ситуации, когда пациент говорит, что он «все понимает», однако по-прежнему несчастен. Это состояние похоже на внезапное погружение во тьму. С другой стороны, если задуматься, он всегда был лишь беспомощной сиротой, которая терпит бесчеловечную жестокость злой мачехи, выполняет чужие задания и неспособна присвоить большую часть собственных достижений. Состояние горя может быть настолько подавленным, а душевная боль настолько интенсивной, что у пациента невольно вырывается вопрос: «И что теперь мне с этим делать?» Этот вопрос, прозвучавший на сессии, одновременно свидетельствует о невыносимости ситуации, в которой оказался пациент, и о желании все немедленно исправить или хотя бы вернуть «все как было».
Жизнь в доме мачехи отнюдь не была сладкой, однако она была привычной и даже выносимой, поскольку время от времени можно было рассчитывать на помощь чудесной куколки. Дом мачехи здесь воспринимается как привычная, хоть и не вполне приятная модель мышления и соответствующий ей образ жизни. Он до некоторой степени комфортен и безопасен, однако, находясь в нем, нельзя ничего «исправить», можно только «выживать». Сказка о Василисе однозначно указывает нам, что решить проблему немедленно, пребывая в старой системе координат, не получится – придется предпринять долгое и полное опасностей путешествие в направлении бессознательного.
Следует отметить, что Василиса при помощи куколки тщательно избегает встречи с Ягой до тех пор, пока этот путь не оказывается единственно возможным. Этот мотив предостерегает нас от поспешности, излишнего любопытства и самонадеянности. Мария-Луиза фон Франц называет такого рода установку «инфантильным лихачеством»[85]. Контакт с архетипической реальностью таит в себе множество опасностей и должен произойти не ранее, чем эго достигнет определенного уровня зрелости. Поэтому ни терапевт, ни пациент не должны форсировать события, погружаться в архетипические глубины «не зная броду». Сеанс «активного воображения» или глубокий анализ сна, наполненного яркими архетипическими образами, должны проходить в свое время.
«Активное воображение» – метод работы с бессознательным материалом, впервые предложенный Карлом Густавом Юнгом. Метод подразумевает воображаемое «путешествие» пациента, встречу и взаимодействие со спонтанно возникающими образами. До или во время сеанса терапевт может дополнительно стимулировать фантазию пациента, предлагая тот или иной сюжет или тему, обогащать образы пациента, давая психологический или культурологический комментарий. В некоторых случаях сеансы «активного воображения» предполагают погружение пациента в состояние легкого транса. В определенных ситуациях сюжеты, мотивы и образы, возникшие в ходе «активного воображения», своего рода «сна наяву», оказываются ценным терапевтическим материалом.
Злая мачеха и Белоснежка. Иллюстрация из немецкого издания 1919 г.
Wikimedia Commons
Итак, образ злой мачехи рифмуется с образом матери, точнее, воплощает негативный полюс материнского архетипа. Мачеха постоянно вмешивается в жизнь Василисы и одновременно находится на дистанции от нее. Сводные сестры ближе к Василисе и ассоциируются с Тенью, которая может воплощаться в «несчастливых совпадениях», «злых людях» или обнаруживаться как негативные качества самого субъекта. В контексте нашей сказки Тень героини насыщена негативными материнскими содержаниями. Злые сестры именно по замыслу мачехи принуждают Василису отправиться в темный лес. Таким образом, речь не идет о добровольном решении героини, но о суровой сюжетной необходимости. В сказке действия героя «по необходимости» противопоставлены «инфантильному лихачеству» и почти всегда после ряда испытаний приводят к позитивному результату. Риски опрометчивого, несвоевременного и слишком произвольного «погружения в бессознательное» ярко представлены в сказке братьев Гримм «Госпожа Труда» и близких к ней сюжетах, о которых речь пойдет в последующих главах.