Прощание Василисы с Ягой – сцена, которая знаменует собой границу между третьим и четвертым эпизодом.
– Хорошо, – сказала Баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?
– Мне помогает благословение моей матери, – отвечала Василиса.
– Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных.
Вытащила она Василису из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала:
– Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали.
Бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и, наконец, к вечеру другого дня добралась до своего дома[173].
После всех испытаний, которые прошла Василиса, после всех вопросов, которые задала и, что не менее важно, не задала девушка, Яга хвалит героиню, а затем задает ей встречный вопрос. Василиса отвечает уклончиво, упоминает только о материнском благословении, но ни слова не говорит о куколке. Яга как будто недовольна ответом, однако она отпускает и даже награждает Василису. Награда здесь закономерна и сюжетно необходима. Во-первых, девушка прошла все испытания и выполнила все поручения. Во-вторых, она обошла деликатным молчанием некоторые тайны Яги, однако и сама не рассказала про свою волшебную куколку. Таким образом между Ягой и Василисой достигнут баланс сразу по двум пунктам: за испытаниями следует награда, тайне старухи соответствует тайна девушки.
Здесь мы наблюдаем взаимное уважение к женским тайнам, которые не должны быть раскрыты, оно подразумевает необходимость удержать что-то важное внутри. Такое уважение, которое означает и связь, сходство, и определенную дистанцию, – важный элемент отношений между матерью и повзрослевшей дочерью, которой предстоит пройти свой, отличный от материнского, жизненный путь. Уважение к тайне одновременно является и уважением к своеобразию, инаковости другого, каким бы причудливым и дразнящим это своеобразие ни выглядело снаружи.
В терапевтической практике этот мотив может принять форму симптома, который не следует немедленно анализировать, или реплики терапевта, о которой стоит подумать, «переварить», не принимая в тот же момент ни как руководство к действию, ни как нечто полностью ложное. Эта способность связана с возможностью психики перерабатывать, трансформировать внешние впечатления, не выдавая на них «автоматическую», привычную реакцию. Для этой внутренней работы нужно время – соответственно, овладевая этим навыком, личность учится выдерживать паузу. Обретение способности выдерживать паузу, особенно в ситуациях, когда задеты самые болезненные и чувствительные точки, – важный критерий эффективности психотерапевтической работы.
Другая параллель, которую можно привести к этому сказочному эпизоду, – закрытость личной информации об аналитике от глаз пациента. Это необходимое условие психотерапевтической работы, которое отличает психотерапию от обыкновенного человеческого общения. Многим пациентам кажется, что подобная «скрытность» терапевта делает его отчужденным и недоступным. В то же время это условие оберегает психотерапевтическое пространство от перегруженности, «затопления» личным содержанием терапевта и позволяет сосредоточиться на внутреннем мире пациента.
Уделив некоторое внимание ситуации расставания девушки с Ягой, я бы хотел присмотреться пристальнее к прощальному дару. Яга вручает девушке череп с горящими глазами, насаженный на палку. Позже выяснится, что этот череп также может говорить и представляет собой грозное оружие. Очевидно, перед нами сложный, емкий символ, на котором имеет смысл остановиться подробнее.
Иллюстрация к сказке «Сынко-Филипко». Елена Поленова, 1906 г.
Российская национальная библиотека
В предыдущем разделе мы уже говорили о том, что Яга выступает в сказке о Василисе хранительницей, даже хозяйкой огня: когда огни гаснут, за горящими угольями следует отправиться именно к ней. Здесь уместно вспомнить и другие сказочные эпизоды, в которых Яга оказывается связана с огнем. Так, в сказках типа «Терёшечка» ведьма пытается засунуть главного героя в печь, однако, поддавшись на его хитрость, сама гибнет в огне[174]. В сказке «Баба-яга и заморышек» Яга владеет чудесным оружием – огненным щитом: «Приказала подать свой огненный щит, поскакала в погоню и начала палить щитом на все четыре стороны»[175]. В сказке «Марья Моревна» жилище Яги расположено за огненной рекой[176], в сказке «Поди туда, не знаю куда», где Яга предстает в роли благожелательной дарительницы, она вручает герою лягушку, верхом на которой можно пересечь огненную реку, а за ней находится главная цель его поисков[177]. Описания облика Яги также нередко связаны с очагом, печью: она лежит «на печи на девятом кирпичи»[178], «руками уголья гребет»[179], «языком сажу загребает»[180] и тому подобное.
Этому мотиву можно подобрать параллели в ритуалах инициации, в ходе которых юноши подвергаются огненному испытанию. Мы уже отмечали связь огня с аффектами. Предположим, что на психологическом уровне ритуальному испытанию огнем соответствует способность выдерживать аффект, будь то ярость, стыд или «жгучее любопытство». В ходе психотерапии многие клиенты отмечают, что чувства стыда или ярости оказываются для них слишком интенсивными, «горячими», что заставляет их как можно быстрее покидать те ситуации, где приходится иметь дело с этими переживаниями.
Подобное «выскакивание из бурлящего котла» эмоций нередко происходит бессознательно, автоматически, что приводит к избеганию конфликтных и других острых ситуаций, даже в ущерб собственным интересам. «Запах жареного» может распространяться и непосредственно на сеансе, когда психотерапевтическая пара подходит к особенной важной и вместе с тем эмоционально «горячей» теме. Возможность дольше выдерживать соприкосновение с такого рода переживаниями внутри психики, не прибегая к каким-либо «экстренным» действиям снаружи, тесно связана со способностью выдерживать аффект, о которой мы говорили.
Кроме того, что Яга выступает в роли «хозяйки огня», в ее образе также ярко проступает тема смерти. Владимир Яковлевич Пропп даже называет ее лесную избушку «жилищем смерти»[181]. Волшебный череп, дар Яги, также содержит в себе огонь и рождает ассоциацию со смертью. По-видимому, сочетание этих мотивов не случайно и отсылает к одному «из наиболее архаических вариантов сюжета о происхождении огня – получению от предков»[182], известному, к примеру, в африканском фольклоре[183]. В других вариантах архаичных мифов о происхождении огня огонь может добываться также у богов[184], «людей неба»[185], «хозяйки огня»[186] или находиться под охраной злых духов в облике старух[187]. Таким образом, и в нашей сказке, и в мифах источник огня находится в «ином мире», в распоряжении нечеловеческих существ, мертвецов или духов.
Можно предположить, что образу «иного мира» соответствует область бессознательного, а мотиву обретения огня – осознание тех содержаний, которые до этого находились в бессознательном. Во многих случаях для того, чтобы это произошло, надо предпринять путешествие в «мир мертвых», которое ассоциируется с воспоминаниями о прошлом. На первый взгляд, погружение в эту область кажется бессмысленным, поскольку прошлое нельзя изменить; однако под холодной золой всегда могут скрываться горячие угли. Другими словами, события прошлого могут содержать в себе эмоциональный заряд и потому продолжать влиять на настоящее и определять будущее. Свершение, которое творит герой-первопредок или личность в процессе психотерапии (на мой взгляд, здесь даже уместно употребить слово «подвиг»), не дается без борьбы, то есть требует определенной внутренней работы, преодоления инертности уже устоявшегося порядка вещей.
Параллель со сказочным получением огня как дара есть не только в мифах, но и в обрядах перехода. В одном из ритуалов, принятых среди австралийских аборигенов, старшая женщина, которая относится к той же социальной группе, что и мать посвящаемого, зажигает две палки. Одну из них она передает женщине, дочь которой предназначена в качестве будущей жены посвящаемого. Будущая теща передает горящую палку юноше, «говоря ему, чтобы он всегда крепко держался своего огня»[188]. В непосредственном контексте обряда эти слова служат предостережением от того, чтобы юноша не вступал в связи с другими женщинами, однако здесь есть и другой смысл.
Для современного человека указание «держаться своего огня» может означать призыв в любой ситуации соблюдать верность себе. В начале ритуала огонь зажигает мать юноши, что сравнимо с этапом естественной детской привязанности и послушания. Далее огонь разделяется на две части, и только одна из них передается «чужой» женщине, чтобы затем попасть к юноше. На мой взгляд, это разделение можно соотнести с тем, как мы обходимся с опытом, который получаем в контакте с родителями: часть его остается в прошлом в виде детских воспоминаний, другую часть следует присвоить, чтобы она освещала наш путь в зрелом возрасте.
Для того чтобы это разделение произошло, часто необходим посредник, в роли которого в ритуале выступает будущая теща посвящаемого, а в сказке о Василисе – Яга, нечеловеческое существо, архетипическая Мать, могущественная и страшная лесная колдунья. Наличие посредника обеспечивает плавность перехода: какое-то время огонь уже не принадлежит матери, но еще не усвоен индивидом. Этот этап может быть довольно продолжительным и принимать форму поиска учителя или наставника, особенно характерную для подросткового и юношеского возраста. Эта фигура уже не будет буквальным родителем, но тем не менее понесет на себе часть родительских функций и, в хорошем случае, облегчит личности отделение от родительских фигур и переход на следующий этап.
Женщина у печи. Альберт Эдельфельд, 1887 г.
Фотография © Finnish National Gallery /Jenni Nurminen. Музей «Атенеум», Хельсинки
Наконец, и в ритуале, и в сказке огонь, а вместе с ним ответственность за свою судьбу оказывается в руках героя. Значит, человек, достигший зрелости, должен руководствоваться не «мертвыми» родительскими наставлениями и оценками и даже не правилами жизни, которые транслирует некий добрый волшебник, мудрая старуха, наставник или гуру, а собственными потребностями, устремлениями и ценностными ориентирами.
Итак, череп с горящими глазами освещает Василисе путь по темному лесу: «бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра» [курсив мой. – В. Р.]. Девушка освещает свой путь огнем, полученным от Яги, мудрой лесной старухи, но в то же время она действует сама. На предыдущем этапе, по дороге к Яге, героине освещали путь всадники, то есть архетипические силы, действие которых воспринимается всегда как нечто внешнее по отношению к эго. Обретя собственный огонь, героиня еще не вполне понимает, но, может быть, уже смутно чувствует, куда и зачем она идет, а значит, становится более уверенной и независимой на своем пути.
Иллюстрация к сказке «Марья Моревна». Борис Зворыкин, 1904 г.
Российская государственная библиотека
На этом фоне кажется важным еще один аспект образа черепа – его связь с идентичностью. Кости черепа составляют стабильную, почти неизменную на протяжении взрослой жизни основу человеческого лица, той части тела, которая в первую очередь ассоциируется с индивидуальностью. Другая устойчивая составляющая идентичности – имя человека. Среди папуасов Новой Гвинеи в относительно недавнем прошлом было распространено представление, что голова человека содержит особую жизненную силу, которую можно присвоить, если убить человека и завладеть его черепом. Это действие считалось очень важным и даже необходимым, однако оно имело смысл лишь при условии, если охотнику за головами было известно имя жертвы[189]. Добытое имя, а вместе с ним и жизненная сила убитого человека передавались ребенку – если же этого не происходило, человек мог получить прозвище «Игису», «безымянный»[190]. Можно предположить, что, получая череп, Василиса обнаруживает устойчивую, не зависящую от перемен настроения индивидуальную основу своей личности, соответственно, в большей мере отделяет себя от других людей.
Присмотревшись к образу черепа в руках юной девушки, мы обнаружим еще один важный мотив. В целом ряде фольклорных текстов череп (мертвая голова) обладает эротическим и оплодотворяющим потенциалом. Так, во многих чукотских рассказах речь идет о девушке, которая находит в тундре череп и приносит его домой. Время от времени она достает его и улыбается, а череп улыбается ей в ответ. В дальнейшем череп преображается в прекрасного юношу и становится мужем героини[191]. В арабской сказке отец девушки находит на дороге череп, пережигает его в печи и смалывает в порошок. Девушка, обнаружив порошок и решив, что перед ней молотый кофе, проглатывает частичку черепа и беременеет от этого[192].
Схожие мотивы есть и в русских сказках. Так, согласно одному из сюжетов, царь находит плавающую в озере золотую голову. Он привозит ее домой и прячет в своей спальне. Дочь царя и ее нянька заглядывают в спальню царя, видят золотую голову и в тот же момент беременеют[193]. В другой сказке речь идет о брате, сестре и их волшебном помощнике. Все вместе они приходят в лесной дом, в котором живут разбойники. Чудесный помощник убивает разбойников и их атамана, а тела складывает в особую комнату, куда сестре запрещает заглядывать. Вопреки запрету, девушка заходит в комнату, видит там отрубленную голову атамана, влюбляется в нее и далее по сюжету находит способ оживить своего возлюбленного[194].
Огонь, который содержится в черепе, можно истолковать не только как жар страсти, но и как свет знания. Еще одна важная роль, которую играет этот образ, – роль мудрого советчика. В нашей сказке череп отговаривает Василису от преждевременно возникшего намерения избавиться от него.
Подходя к воротам, она [Василиса] хотела было бросить череп.
– Верно, дома, – думает себе, – уж больше в огне не нуждаются.
Но вдруг послышался глухой голос из черепа:
– Не бросай меня, неси к мачехе![195]
Образ черепа-советчика мы встречаем и в одной из эскимосских сказок. Здесь говорящий череп, принадлежащий покойному предку главной героини, указывает ей, в каком селении живут злые людоеды, а в каком – мирные оленеводы, которые никогда не убивают людей. Проплывая на лодке мимо селения людоедов, девушка должна вспомнить о черепе, и если она сделает это вовремя, то злые люди не причинят ей вреда[196].
Очевидным образом в сказках череп помогает героине отличить своевременные действия от несвоевременных, злых людей от добрых, опасную ситуацию от безопасной. Примечательно, что в эскимосской сказке достаточно вызвать образ черепа в своей памяти, то есть, в отличие от многих сказочных мотивов, необязательно иметь прямой, непосредственный доступ к волшебному предмету. На мой взгляд, эта функция связана с предыдущей, поскольку мудрый совет черепа и его образ проникает в голову героини так же, как частичка черепа проникает в ее живот в арабской сказке, что приводит к обогащению, «оплодотворению» сознания новыми знаниями, идеями и возможностями.
На основании сравнительного материала мы можем предположить, что череп в сказке про Василису – мужской символ. В юнгианской психологии архетипически мужским является принцип Логоса, который ответственен за способность отличать одни объекты от других, анализировать предметы и события[197], то есть отличать добро от зла, безопасное от опасного, человеческое от демонического, индивидуальное от архетипического, свое от чужого. Обретение таких способностей соответствует тем задачам, которые ставила перед девушкой Яга. Момент передачи черепа в сказке соответствует новой стадии усвоения различительной функции, которую можно назвать основной функцией сознания и необходимым условием существования человеческого эго[198].
Очевидным образом череп как сухая костная основа головы и вместилище мозга связан с рациональным мышлением, а функция взгляда подразумевает способность различать предметы. Получение черепа можно сравнить с тем этапом терапии, когда пациент перестает полагаться исключительно на те задачи и сведения, которые он получает извне, в виде интерпретаций аналитика, но берет инициативу в собственные руки. Пациент начинает самостоятельно исследовать свои сны и другие симптомы, отделяя основное от второстепенного, отбрасывая лишнее и выделяя главное. Этот этап часто оказывается весьма плодотворным, приводит к тому, что пациент обнаруживает и усваивает новые бессознательные содержания, что символически соответствует сказочному мотиву чудесной беременности.
Иллюстрация к сказке «Баба-яга». Сергей Ягужинский, 1894 г.
Российская государственная библиотека
В сказке про Василису глаза черепа освещают героине путь по темному лесу, то есть позволяют заранее видеть ветви, которые могут зацепиться за ее одежду, и корни, о которые можно споткнуться. Этот образ напоминает ситуацию эскимосской сказки, где героиня благодаря черепу заранее знает, в каком селении живут людоеды. Представленные мотивы схожи с обостренной чувствительностью пациента к конфликтным для него ситуациям, которая может возникнуть в определенный момент терапии. Такая чувствительность переживается как ранимость, чрезмерная эмоциональность или раздражительность, однако именно она позволяет замечать потенциально ранящие ситуации прежде, чем на них возникнет автоматическая, привычная, но далеко не всегда соответствующая актуальным задачам развития реакция.
Следующий сказочный эпизод – сцена невольной мести, которую осуществляет Василиса. Здесь перед нами раскрывается еще одно свойство чудесного огня – способность сжигать, уничтожать то, что должно быть уничтожено. Избавление от лишнего, отжившего, потерявшего свою актуальность и мешающего развитию – необходимый элемент процесса трансформации. Во время одного из этапов посвящения юношей австралийские аборигены вручают неофиту «готовый к подожжению факел и говорят, что это поможет ему зажечь огонь, в котором сгорят его половые органы»[199].
Современному человеку этот образ покажется странным и диким, однако в контексте тех трансформаций, которые переживает молодой человек, это имеет определенный смысл. Половые органы, которые должны сгореть в огне, – это незрелые половые органы ребенка, на смену которым должны прийти половые органы взрослого человека, способные зачинать и вынашивать новую жизнь. Незрелые половые органы символизируют связь с матерью, которая в младенчестве касалась их, следила за их гигиеной, называла ласковыми «детскими» именами, а с определенного времени следила, чтобы они были сокрыты от глаз посторонних. Этой связи, необходимой на определенном этапе, неизбежно приходит конец.
В нашей сказке героиня отделяется от «материнского» в разных формах. Сначала она переживает смерть «хорошей матери», затем покидает родной дом и дом мачехи на краю леса, наконец она отстаивает свою тайну в противостоянии с Бабой-ягой. Теперь ей предстоит радикальным образом преодолеть зависимость от мачехи, «плохой матери», которая, среди прочих мучений, не давала девушке выйти замуж, то есть, несмотря на всю ненависть, удерживала ее при себе.
Это убийство совершается без злобы и других мстительных чувств со стороны Василисы, в каком-то смысле «автоматически» – речь не про автоматизм бездушной машины, а про логику развертывания архетипически обусловленного сюжета (смерть злой мачехи – почти неизбежная концовка такого рода сказок). Так часто бывает в терапии: вопрос, который казался главным и потому неразрешимым, решается как будто «сам собой», когда происходят более глубокие изменения. Тот огонь, что обрела девушка, для которой он является главным образом источником света, оказывается для мачехи нестерпимым, испепеляющим жаром. Среди прочих открытий Василиса обнаруживает свою страсть, несовместимую со старой системой отношений, которую символизирует мачеха. Оказывается, что эту систему не нужно атаковать «специально», достаточно лишь «держаться своего огня», прислушиваться к мудрым советам, исходящим из темных глубин подсознания, чтобы мачеха полностью утратила свою власть, обратившись в холодный пепел.
Может показаться парадоксальным, что далее девушка хоронит череп, а не оставляет его при себе «на всякий пожарный случай», не делает его своим талисманом и волшебным помощником, подобным куколке.
Поутру Василиса зарыла череп в землю, заперла дом на замок, пошла в город и попросилась на житье к одной безродной старушке; живет себе и поджидает отца.
Можно предположить, что Василиса это делает потому, что ее уверенность и инициатива окончательно стали внутренним достоянием и больше не нуждаются во внешних атрибутах. Как мы помним, героине эскимосской сказки достаточно было вызвать образ черепа в своей памяти, чтобы справиться с теми задачами, которые встают на ее пути. Расположение образа черепа в памяти может указывать не только на его потенциальную доступность, но и на его сокрытие. В этом смысле оно близко и к мотиву погребения черепа в земле, и расположению буквального черепа внутри головы, по крайней мере, пока человек жив и здоров. Другими словами, волшебный череп, стабильная основа, обретение и соприкосновение с которой было необходимо на определенном этапе, отправляется именно туда, где ему самое место, чтобы обеспечить опору и вместе с тем уступить место живому и переменчивому.
Еще одна причина состоит в том, что архетипическая энергия мужского Логоса, заключенная в черепе, может выйти из-под контроля и принять негативную, разрушительную форму. Действие «негативного Логоса» ярко представлено в сказке Ганса Христиана Андерсена «Снежная королева», а именно в том эпизоде, где в глаз Кая попадает осколок волшебного зеркала.
В сердце и в глаз ему попали два осколка дьявольского зеркала, в котором, как мы, конечно, помним, все великое и доброе казалось ничтожным и гадким, а злое и дурное отражалось еще ярче, дурные стороны каждой вещи выступали еще резче. Бедняжка Кай! Теперь сердце его должно было превратиться в кусок льда! Боль в глазу и в сердце уже прошла, но самые осколки в них остались.
– О чем же ты плачешь? – спросил он Герду. – У! Какая ты теперь безобразная! Мне совсем не больно! Фу! – закричал он затем. – Эту розу точит червь! А та совсем кривая! Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых торчат!
И он, толкнув ящик ногою, вырвал две розы.
– Кай, что ты делаешь? – закричала девочка, а он, увидя ее испуг, вырвал еще одну и убежал от миленькой маленькой Герды в свое окно.
Приносила ли после того ему девочка книжку с картинками, он говорил, что эти картинки хороши только для грудных ребят; рассказывала ли что-нибудь бабушка, он придирался к словам. Да хоть бы одно это! А то он дошел до того, что стал передразнивать ее походку, надевать ее очки и подражать ее голосу! Выходило очень похоже и смешило людей. Скоро мальчик выучился передразнивать и всех соседей – он отлично умел выставить напоказ все их странности и недостатки, и люди говорили:
– Что за голова у этого мальчугана![200]
Иллюстрация к сказке «Снежная королева». Эдмунд Дюлак, 1910 г.
Hans Andersen; Edmund Dulac (illustrations). Stories from Hans Andersen. New York: Hodder & Stoughton, 1910
Я бы хотел отметить здесь некоторые любопытные совпадения. В сказке Андерсена осколок попадает в глаз Кая, а люди хвалят его голову, в то время как в сказке о Василисе речь идет о волшебном черепе, глаза которого одновременно светят и уничтожают. Как мы видим, вместе с осколками зеркала, засевшими в его теле, мальчик приобретает возможность видеть несовершенство мира, «все странности и недостатки», то есть способность критического мышления. Великий сказочник, в отличие от многих его современников (воплощенных в образе обывателей, которые хвалят проницательный ум Кая), оценивает эту способность резко негативно, как будто интуитивно предвидя страшные преступления XX века, многие из которых совершались «из чисто рациональных соображений».
В повседневной жизни избыточная активность Логоса может обернуться перфекционизмом, обесценивающим и неуместным критицизмом, резонерством, излишним увлечением «объективным знанием» в ущерб частному, субъективному, индивидуальному переживанию и интуиции. Череп обладает устойчивостью и обеспечивает внутреннюю стабильность, однако он лишен гибкости и пластичности, без которых невозможна жизнь.
Итак, в этой главе мы рассмотрели две важные составляющие четвертого эпизода нашей сказки: ситуацию награждения Василисы и образ черепа с горящими глазами. В ситуации дарения героиня демонстрирует уважение к тайнам Яги и сама бережет свою тайну. На психологическом уровне этим мотивам соответствует способность удерживать некоторые значимые содержания, в первую очередь аффекты, внутри психики, не превращая их в действия. Мотив тайны также позволяет вспомнить о симптомах пациента, которые не следует анализировать, и о том покрове неизвестности, который скрывает от пациента подробности личной жизни аналитика.
Далее мы обратились к чрезвычайно емкому и насыщенному образу черепа, который аккумулирует в себе целый ряд смыслов. Череп содержит в себе огонь, который одновременно освещает путь героини (и в этом аспекте ассоциируется с мудростью и сознанием) и является грозным инструментом разрушения старых форм. Сам по себе образ черепа связан с мотивом оплодотворения, который может быть воплощен и через образ чудесной беременности, и в форме мудрого совета, «оплодотворяющего» сознание новыми содержаниями. «Оплодотворение» в психологическом смысле тесно связано с функцией Логоса, ответственной за способность к различению и составляющей архетипическую основу рационального мышления. Кроме того, контакт с черепом, составляющим костную основу головы и лица, связан с обретением «своего лица», «имени», стабильной основы идентичности.