Ранее утро четверга, 16 июля, едва перевалило за восемь. Невзрачный человек, уверявший, что ему 35, но выглядевший старше на добрый десяток лет, выскользнул из полуподвальной квартиры дома 215 по Глостер-Террас в Бейсуотере. Одетый в неприметный коричневый костюм, он походил на обычного клерка из низов среднего класса, собравшегося на воскресную прогулку. Дом, где он снимал угол, – обветшалая викторианская постройка, – был типичен для этого района у Паддингтонского вокзала, ставшего прибежищем для разорившихся и обездоленных. С Роуз, своей женой, он простился еще на заре. Ее бы встревожила его нервная суета, но она слишком привыкла к его странностям, чтобы роптать.

Роуз и не подозревала, сколь смертоносный груз он несет под полой пиджака – заряженный револьвер, полный барабан и запасной патрон – и какая зловещая решимость влечет его на Конститьюшн-Хилл, к миссии гибельной и вероломной. Надежды на возвращение он почти не питал.

Любой, кто в то утро проходил мимо дома номер 215 по Глостер-Террас, заметил бы мужчину, застывшего на пороге. Джордж Макмагон, как он себя называл, в последний раз бросал взгляд на свое жилище, и в этом взгляде читалась мука. Больше трех лет эти стены были его убежищем, даря хоть видимость покоя в хаотическом движении его жизни. Теперь этот хаос, копившийся годами, вот-вот должен был выйти наружу. Макмагон вздрогнул и быстро огляделся, словно ожидая увидеть из тени знакомые лица агентов Особого отдела, встреченных им накануне. Их уверения, звучавшие так же фальшиво, как и прежде, что «все будет в порядке», стоит лишь следовать инструкциям, еще звенели в ушах. Но Глостер-Террас хранила молчание. Он был совершенно один.

Он спешил к кафе Express Dairy у Мраморной арки – условленному месту встречи. Там уже ждали двое. По мере того как утро вступало в свои права, к ним присоединялись еще семеро – члены их тайной группы. Все держались порознь, не привлекая внимания. Макмагон нервно оглядывался, ища взглядом обещанную поддержку MI5 и Особого отдела. Но никто не появлялся.

К этому времени его спутники уже начали догадываться, что нервный Макмагон что-то задумал. Поэтому, когда он попросил разрешения позвонить Роуз из телефонной будки, они не отпустили его одного. Макмагон набрал два номера: «секретный» телефон MI5, который ему дали, и личный домашний номер министра внутренних дел сэра Джона Саймона. На первый звонок никто не ответил, а на второй трубку взял личный секретарь жены Саймона и безучастно записал имя звонившего. Чуда, на которое он, возможно, еще надеялся, не произошло. Оставалось лишь идти в Гайд-парк и встретиться с неизбежным.

Добравшись до места, где должно было произойти покушение, неподалеку от фешенебельных отелей Парк-Лейн, Макмагон и его сообщники с разочарованием обнаружили, что бо́льшая часть скамеек оказалась занята, что делало их цель недосягаемой для выстрела. Решили переместиться ближе к Букингемскому дворцу, где доступ казался проще, но к полудню Макмагон, охваченный паникой, дрогнул. В ужасе от предстоящего, он забежал в ближайшую уборную и дрожащими руками извлек первый патрон из барабана револьвера, обрекая свою попытку на промедление в драгоценные секунды. Впрочем, он знал, что двое вооруженных спутников не дадут ему отступить. Выйдя из туалета, они направились к Конститьюшн-Хилл, где, как ни в чем не бывало, перекусили в отеле «Александра», а затем заняли позиции под аркой Веллингтона. Долго ждать им не пришлось. В револьвере Макмагона оставалось четыре патрона – более чем достаточно, если он не потеряет самообладание, чтобы совершить королевское убийство, на которое он себя обрек. «Каждая пуля на счету», – твердил он про себя.

Чудесный летний день 16 июля задал тон и настроению короля. Завершив утренние дела, он прибыл в Гайд-парк для инспекции гвардейских полков – церемонии, особенно близкой его сердцу, ведь когда-то и он служил в гвардии. «Сколько раз я ни участвовал в этой церемонии, пусть устав гвардейской бригады оставался неизменным, меня каждый раз охватывало глубокое волнение»[216]. Прекрасная погода лишь усиливала торжественность момента. Батальоны замерли, выстроившись каре, и Эдуард, спешившись, наблюдал, как капелланы освящают знамена. После краткой, но патетичной речи, отредактированной Черчиллем, король вновь сел на коня. Майор-генерал Сергисон-Брук ехал справа, герцог Йоркский, полковник Шотландской гвардии, – слева.

Когда вдали показалось трио всадников, окруженных ликующей толпой, в глазах Макмагона словно вспыхнул яркий фейерверк красок: блеск солнечных лучей, играющих на штыках, алые пятна мундиров гвардейцев на фоне изумрудной листвы. В те считаные мгновения, что отделяли его от появления короля, он лихорадочно набросал на клочке газеты короткое признание: «Мэй, я люблю тебя». Внезапный взрыв восторга заставил его сердце замереть – неужели настал его час? Но то была лишь королева Мария, в сопровождении принцесс Елизаветы и Маргарет, направлявшаяся к Букингемскому дворцу. Затем оглушительный крик, прокатившийся по толпе, дал ему понять – время пришло.

Когда трое всадников приблизились, Макмагон обратился к ближайшему конному полицейскому с просьбой посторониться, чтобы лучше видеть процессию. Полицейский отодвинулся, но нервное и неестественное поведение Макмагона, совсем не похожее на восторженного патриота, привлекло внимание женщины, стоявшей неподалеку. Элис Лоуренс, ожидавшая короля, с нарастающим любопытством наблюдала за ним. Ранее она заметила, как он оживленно беседует с мужчиной, которого описала как «высокого, хорошо одетого, с усами и в шляпе». Что-то странное, тревожное было в этом взволнованном человеке.

В половине первого конь короля поравнялся с ним, и Макмагон приготовился к действию. В правой руке, спрятанный за газетным листом, застыл револьвер, левая же, вопреки его воле, выдавала нервное напряжение, подергиваясь у бедра. В какофонии звуков – гремел оркестр, ликовала толпа – внезапно возникла звенящая пауза, словно само время замерло в ожидании. И вот, решительный шаг вперед, газета скользнула вниз, в руке блеснул металл револьвера – Макмагон вскинул оружие, готовый исполнить свой замысел.

В порыве паники Элис инстинктивно ухватила его за руку, а дежуривший поблизости специальный констебль, Энтони Дик, молниеносно ринулся вперед, нанося Макмагону резкий удар по предплечью, от которого оружие выскользнуло из его ладони. Револьвер, кувыркаясь, упал на мостовую, сперва под копыта коня короля Эдуарда, слегка задев его, а затем – под коня Сергисон-Брука. «Он бросил бомбу!» – пронзительно закричала Элис. На долю мгновения ужас парализовал короля, заставив застыть в напряженном ожидании взрыва, пока до него не дошло, что опасность миновала. Макмагон же, выкрикивая: «Вот он я!», был схвачен тремя подоспевшими полицейскими и уведен, а ошеломленный Эдуард продолжил шествие. Обычно хладнокровный Сергисон-Брук с тревогой взглянул на короля, стремясь оценить его состояние, и тот, на удивление, в столь напряженной ситуации, нашел в себе силы с нарочитой небрежностью ответить: «Ох, понятия не имею, что это было, но если бы оно сдетонировало, от нас бы мокрого места не осталось»[217]. Вся сцена разыгралась в течение всего нескольких секунд.

Королевский кортеж, словно ничего не произошло, продолжил свой путь и, наконец, вернулся во дворец, где Эдуарду сообщили, что в него метнули вовсе не бомбу, а револьвер. Сбитый с толку, король недоуменно вопросил: «Револьвер? Но если этот безумец хотел меня убить, почему же он не выстрелил? Почему он только бросил револьвер?» Конюший ответил: «Похоже, Ваше Величество, он не желал причинить вам вреда. Его целью было лишь устроить скандал»[218]. Позже Эдуард писал Сергисон-Бруку: «Мы должны возблагодарить Всевышнего за две вещи: во-первых, за то, что не было дождя, а во-вторых, за то, что пистолет человека в коричневом костюме не выстрелил!»[219].

Когда стало очевидно, что опасность миновала, благодарная нация вознесла хвалу небесам за чудесное спасение Эдуарда. Описание Джеффри Доусона, окрестившего случившееся «тревожным инцидентом с человеком [с] револьвером… взбудоражившим весь город на целый день»[220], точно передавало общественное настроение. Любопытно, что в тот момент это ускользнуло от внимания, но почти столетие назад, 10 июля 1840 года, уже была совершена схожая попытка покушения на жизнь королевы Виктории и принца Альберта неким безумцем Эдвардом Оксфордом, которого постигло наказание в виде бессрочного заключения. И хотя ремарка Гарольда Николсона «По прибытии в Палату [общин] я услышал, что ничего серьезного не произошло, всего лишь выходка какого-то безумца»[221] была вполне типичной политической отговоркой, инцидент все же сочли достаточно значимым, чтобы лидер лейбористов Клемент Эттли в Палате общин потребовал от министра внутренних дел официального разъяснения. Саймон, по-видимому, все еще не владея информацией о личности несостоявшегося цареубийцы, ответил, что «вся Палата преисполнена глубокой благодарности за столь быстрое предотвращение опасности, угрожавшей Его Величеству»[222]. Аналогичное заявление прозвучало из уст Галифакса в Палате лордов.

В тот вечер страну захлестнула волна всеобщего облегчения и патриотического воодушевления. В театральных залах спонтанно зазвучал национальный гимн, а в кинотеатрах его подхватывали, вторя кадрам кинохроники, запечатлевшим утренний парад в Гайд-парке, где король принимал войска. Даже главы иностранных держав поспешили выразить свои добрые пожелания. В телеграмме от Гитлера, в частности, говорилось: «Лишь только достиг меня слух о гнусном покушении на жизнь Вашего Величества, спешу направить Вам самые сердечные поздравления в связи с Вашим спасением»[223].

Когда исполнителя «гнусного покушения» грубо уводили прочь, старший инспектор Сэндс, соблюдая формальности, зачитал ему полагающиеся права и приступил к выяснению его намерений. В ответ Макмагон заявил: «Я не стремился убить Короля… Мой поступок – лишь акт протеста. При желании я мог бы с легкостью застрелить его, но я лишь бросил оружие», – и спросил, как он утверждал, с беспокойством, не пострадал ли Эдуард. Впоследствии, уже в зале суда, было выдвинуто предположение, что это замечание в действительности выражало разочарование несостоявшегося убийцы от того, что ему не хватило решимости довести начатое до конца. Затем, по имеющимся сведениям, он произнес: «Лучше бы я застрелился сам»[224].

Истинные мотивы произошедшего в тот июльский день долгое время пребывали в тумане догадок. Общепринятая версия, тиражируемая историками и самим Эдуардом в его мемуарах, представляла Макмагона не более чем жалким искателем дешевой популярности, который никогда не имел серьезного намерения причинить вред королю. Движимый обидой на министра внутренних дел, чьи бюрократические препоны похоронили его мечту о выпуске журнала под названием Human Gazette, он, дескать, и решился на столь экстравагантную демонстрацию в самом людном месте, что и привело к предсказуемому аресту и, на удивление, мягкому тюремному заключению – не чета суровым карам, обычно уготованным за покушение на жизнь монарха. Сам Эдуард отмахнулся от покушения с пренебрежением, назвав его «гнусной выходкой» – определение, подхваченное и растиражированное негодующей свитой, – а позднее и вовсе язвительно заметил в ответ на предположение о некоем косвенном содействии своему незадачливому убийце: «Он последний, кому бы я стал помогать… Макмагон-то вмиг прославился на первых полосах и в заголовках, а мою речь, как всегда, никто не читал»[225].

На первый взгляд, это – весьма убедительная картина произошедшего. Но она не так точна, как может показаться. Власти, движимые желанием скрыть неприглядную правду о покушении, случившемся всего через несколько месяцев после начала нового царствования, невольно способствовали тому, что эта подправленная версия дезинформации укоренилась в общественном сознании, став хрестоматийной историей. Однако недавно обнародованные файлы MI5, а также поразительный автобиографический документ «Он был моим королем» (He Was My King), исходящий непосредственно от Макмагона, предлагают нам иную, куда более зловещую и запутанную трактовку событий. В ней, сквозь нагромождение полуправды и намеренной лжи, проступает лихорадочное дыхание параноидального времени, когда всего за несколько лет до начала Второй мировой войны в воздухе витала зловещая тень всеобщей тревоги, когда все – даже королевское убийство – казалось возможным.

Джордж Эндрю Макмагон, при рождении носивший имя Джерома Бранигана, появился на свет около 1901 года. Место его рождения точно не известно: называли то Гован, бедный квартал Глазго, то Кукстаун в Северной Ирландии. Позднее он уверял, что еще в школьные годы с ним произошел загадочный несчастный случай, «что искалечил меня на всю жизнь и лишил возможности получить образование… Я полный самоучка»[226]. Некоторое время он влачил жалкое существование, перебиваясь случайными заработками и злоупотребляя спиртным, пока, наконец, не угодил за решетку за растрату – преступление, совершенное им на службе коммивояжером в типографии. Выйдя на свободу, он принял псевдоним Макмагон и какое-то время скитался по Дублину и Ливерпулю, кое-как зарабатывая на жизнь в торговле, прежде чем в 1933 году осесть в Лондоне. Здесь, по его словам, он стал секретарем в спортивном клубе. Его карьера шла успешно, пока вмешательство полиции вновь не обернулось для него увольнением.

Согласно его версии, «постыдная выходка двоих детективов из уголовного розыска, подкрепленная вескими доказательствами»[227] подвигла его на официальную жалобу, которой, впрочем, не дали хода, настоятельно рекомендовав не развивать это дело. За неповиновение последовала незамедлительная расплата: его арестовали, обвинив в клевете на полицию, и вновь бросили за решетку на долгих 12 месяцев. Именно в этот момент он впервые и привлек к себе пристальное внимание MI5, дерзнув в августе 1933 года обратиться к председателю Коммунистической партии через рупор ее газеты Daily Worker, где яростно провозглашал свою невиновность и заявлял о намерении взыскать с Министерства внутренних дел компенсацию в размере 4000 фунтов стерлингов.

Выйдя на свободу под залог спустя пару месяцев, он тщетно пытался добиться компенсации. Затем, с трудом перебиваясь случайными заработками, он тем не менее умудрился основать некое подобие рекламного агентства, где, по его словам, трудились «несколько сотен человек в разных частях страны»[228]. Истинность этих слов – предмет для размышлений и сомнений, однако каким-то непостижимым образом Макмагон изыскал средства и на запуск собственной печатной газеты, Human Gazette, которая, впрочем, скоропостижно закрылась, поскольку «обещанный дополнительный капитал так и не материализовался». Эта неудача стала для него главной незаживающей раной, а также «послужила причиной… установления ряда связей, что в итоге обернулись … роковыми последствиями»[229].

Отказавшись от соблазна возродить Human Gazette в виде откровенно антибританского издания, Макмагон занялся оружейными поставками в Абиссинию, где и попал на заметку итальянскому посольству. Их предложение – щедрые суммы наличными за информацию о маршрутах и объемах перевозимых вооружений – поначалу лишь озадачивало его, но деньги он принимал с превеликим удовольствием. Вскоре он, как ему казалось, стал почти своим человеком в кабинете итальянского военного атташе – по крайней мере, так он впоследствии уверял. Но к сентябрю 1935 года даже до недалекого и не склонного к самоанализу Макмагона стало доходить, что он вовлечен в некую игру, смысл которой ускользал от его понимания. Как он позднее описывал это прозрение, «теперь я осознал, что меня, сам того не желая, используют для добывания и передачи иностранной державе сведений, способных нанести вред благополучию моей страны». Конкретным толчком, пробудившим его совесть, стала просьба раздобыть подробные данные о новейшем самолете ВВС, «представляющем особую ценность для британской авиации и относящемся к категории совершенно секретных разработок»[230].

В хитросплетениях автобиографических повествований Макмагона отделить истину от вымысла – задача почти непосильная. Он явно принадлежал к породе мечтателей в духе Вальтера Митти, склонных преувеличивать собственные достижения и подвиги до той степени, что грань между невинной ложью и восторженной фантазией стиралась окончательно. Злоупотребление же горячительными напитками отнюдь не способствовало ясности его воспоминаний. И все же недавно рассекреченные архивы MI5 открывают удивительные параллели между его сбивчивыми рассказами и данными тайной разведки.

И хотя его первое обращение к ним в сентябре 1935 года не принесло плодов, уже в письме от 18 октября 1935 года, исходящем из Особого отдела и адресованном министру внутренних дел, со ссылкой на состоявшуюся накануне встречу Макмагона с Джоном Оттауэем, суперинтендантом детективного отдела и агентом MI5, детально перечислялся целый ряд имен – контактов в итальянском посольстве, подозреваемых в тайных симпатиях к фашизму. И хотя в примечании к делу Макмагона и сквозило пренебрежение к части этого «потока информации» как «совершенно бесполезной», в нем же было зафиксировано, что «тем не менее он… сообщил нам имя некой госпожи Понте из итальянского посольства, указав на ее роль в получении разведывательных сводок для военного атташе… нам доподлинно удалось установить, что [она]… действительно использовалась для выполнения определенных разведывательных задач»[231]. Другой секретный документ подтверждал, что часть переданных им сведений была «несомненно точна».

После десятилетий, когда он, казалось, не представлял никакой ценности ни для кого, Макмагон, к великому удивлению, нашел себя в амплуа информатора MI5. Но даже теперь история его «операций» вызывает лишь скепсис. Отмечалось, к примеру, что денежные выплаты – щедрые авансы пятифунтовыми банкнотами – производились в привычных для него местах обитания – в пабах, вроде Hog in the Pound («Кабан в пруду») на Оксфорд-стрит. Пагубная страсть к спиртному, похоронившая его прежние попытки найти себя в жизни, осталась при нем. Однако теперь он мог с гордостью написать, что «отныне должен был действовать под началом и руководством Департамента военной разведки»[232].

Макмагон хвастался, что «завоевал репутацию среди [итальянцев] как полезный дурак, тот, чьи услуги можно легко купить»[233]. В этом обмане ему помогало его ирландское происхождение, а хронические провалы в бизнесе лишь усугубляли его вечную нужду в деньгах и питали неприязнь к «ним» – аморфной массе полицейских, бюрократов и политических деятелей, которых он винил в крушении своих честолюбивых замыслов.

Итальянские связи, потакая его тщеславию, распахивали перед ним двери частных клубов, где его потчевали изысканными обедами и дорогими винами. Он с ликованием вспоминал: «Часто меня посещала мысль, что в стенах заведений, которые порой удостаивала визитом и сама Королевская семья, бок о бок с именитыми англичанами находятся эти люди, единственной целью жизни которых было лишь сеять разрушение и раздор»[234]. И вот после очередной «обильной трапезы» его куратор поинтересовался, каково же его истинное отношение к британскому правительству, на что «ответ последовал незамедлительно… Я ненавижу весь этот режим!»[235]. Несмотря на его последующие клятвы, что он всегда действовал как тайный агент MI5, Макмагон произвел на итальянцев столь сильное впечатление, что те сделали ему роковое предложение: принять участие в убийстве короля.

Версии дальнейших событий расходятся кардинально. Пространная исповедь Макмагона подробно описывает целую череду встреч с итальянским военным атташе и его окружением, информацию с которых он регулярно передавал в MI5. Официальные архивы подтверждают его частые визиты в разведывательные службы в конце 1935 и начале 1936 года, хотя и умалчивают о том, какую плату он требовал за свои услуги и требовал ли вообще. В декабре 1935 года он даже предъявил Оттауэю пистолет, заявив, что получил его от представителей некоего иностранного государства для самозащиты. Оттауэй же, со свойственной ему невозмутимостью, лишь посоветовал своему информатору обзавестись полицейской лицензией, если тот намерен разгуливать с оружием по улицам Лондона.

Макмагону нравилась его двойная жизнь. Он уверял: «Действуя по их указке… я смог полностью погрузиться в атмосферу заговора, зная в глубине души, что лишь исполняю свой долг, и чем больше энтузиазма я изображал, тем выше была вероятность добыть полную информацию, которая позволила бы предотвратить гнусное дело»[236]. Современный отчет MI5 звучит куда прозаичнее. В нем сухо констатируется, что «17 апреля Макмагон явился к г-ну Оттауэю и сообщил о наличии сведений о коммунистическом заговоре с целью убийства монарха»[237]. В собственном отчете Оттауэй отметил, что Макмагон заверил его: до лета никаких действий ожидать не стоит.

Принимая во внимание точность некоторых из прежних донесений Макмагона, его заявление о заговоре было воспринято со всей серьезностью и передано Норману Кендалу, главе уголовного розыска. Однако его требование – баснословная сумма в тысячу фунтов стерлингов за ценную информацию – было проигнорировано. Вместо вожделенной платы ему посулили лишь «несомненное вознаграждение, соразмерное ценности сведений, и… всестороннюю защиту со стороны властей»[238].

Вскоре, 20 апреля, была организована встреча с Макмагоном, которая, по его словам, «полностью умиротворила его дух», при полном попустительстве и одобрении полицейского в отношении того факта, что он продолжает хранить револьвер и патроны, врученные ему итальянскими сообщниками. Теперь, по его мнению, он «[должен был] неотступно носить это оружие при себе, чтобы в случае необходимости защищаться с его помощью»[239]. В MI5 дали иную оценку этому интервью. Оттауэю было предписано «постепенно свернуть отношения с Макмагоном… хотя от него и была некоторая польза, он оказался слишком ненадежен, чтобы представлять реальную ценность»[240]. По мере того как Макмагон извергал все более бредовые теории о заговоре, в который он был вовлечен – «в конечном счете в распоряжении заговорщиков должны были оказаться все ресурсы Ватикана», – он все глубже погружался в роль цареубийцы. На одной из встреч, услышав вопрос о его готовности нанести coup de grâce[241], он с бравадой вопросил в ответ: «А зачем же вы тогда вручили мне пистолет?»[242], что было встречено одобрительным гулом со стороны слушателей.

Пространный и витиеватый рассказ Макмагона о подготовке к покушению вполне мог быть плодом воспаленного воображения. Но парадоксальным образом, даже если это и вымысел, он поразительно перекликается со многими официальными документами, хотя его самонадеянная уверенность в том, что полиция и MI5 не сводят с него глаз, была, несомненно, иллюзией. Он утверждал, что первая попытка покушения – во время парада конной гвардии в честь дня рождения короля – обернулась комическим провалом: зевака, пытаясь запечатлеть монарха на камеру, потерял равновесие и рухнул ничком, привлекая к себе нежелательное внимание окружающих. Его насторожило и подозрительное отсутствие явного полицейского надзора – «разве что они сыграли свою роль в организации столь нарочито нелепой заминки»[243] – именно поэтому, когда было решено, что следующая попытка будет предпринята во время королевского смотра гвардейских полков, его охватила паника.

13 июля Макмагон, пребывая «в состоянии крайнего возбуждения»[244], связался с Оттауэем по телефону, сообщив о наличии у него «полной картины обсуждений и договоренностей»[245]. Встреча состоялась в тот же вечер в отеле Victory House на Виктория-стрит, где Оттауэй отметил, что у Макмагона наблюдались явные «признаки нервозности», а также вера в то, «что не доживет до четверга, 16 июля… По словам Макмагона, “приняты меры к тому, чтобы он и его сообщник убили Короля в четверг”. Оттауэй, помня о репутации Макмагона как человека ненадежного, “пытался разубедить его в необходимости подобных действий, но так и не сумел добиться от него ничего, что могло бы способствовать расследованию».

Несостоявшийся убийца заявил, что «ничто не сможет помешать ему выполнить свою часть плана и что он принял необходимые меры… на случай своей смерти»[246]. Одной из этих «мер» было письмо министру внутренних дел. Макмагон настаивал, что это был план, придуманный заговорщиками, «сослаться на преследования со стороны полиции… и требовать прекращения этого – в противном случае он предпримет какие-то отчаянные действия». Казалось, он верил, что «предъявление этого письма, в случае худшего, может смягчить его вину, привлекая внимание к факту его великой обиды, которая не была устранена, несмотря на постоянные усилия положить этому конец»[247]. Он ошибался.

Макмагон попросил Оттауэя встретиться с ним в 8 часов утра 16 июля, намекая, что в случае его содействия в предотвращении готовящегося злодеяния его имя прогремит на всю страну. Он также не преминул попросить, чтобы за ним было установлено наблюдение силами Особого отдела. Оттауэй воспротивился, напомнив, что это дело – исключительно компетенция полиции, а не спецслужб, и тогда Макмагон запросил, чтобы инспектор Кларк явился на встречу с ним 14-го числа, обещая взамен раскрыть все детали готовящегося покушения. Он также намекнул, что и прежняя попытка – во время парада конной гвардии – сорвалась не без чьего-то вмешательства. Оттауэй не преминул поинтересоваться судьбой пистолета, которым тот недавно бравировал, на что Макмагон небрежно отмахнулся, заявив, что от оружия избавился.

И это заявление, как и многое другое из его уст, было ложью. Оттауэй отметил, что «рассказ Макмагона разительно отличается от того, что он поведал мне в апреле, но никаких обещаний или причин для лжи в последний раз ему дано не было»[248], и его репутация лжеца была, увы, общеизвестна. И вот 16 июля события развернулись с неумолимой неизбежностью. Но едва Макмагон предстал перед судом, обвиненный в «незаконном хранении оружия и боеприпасов с преступным умыслом», «демонстрации пистолета вблизи Короля с целью посеять панику» и «угрозе оружием жизни Его Величества», вся эта странная сага стала еще более зловещей и запутанной.

В своих мемуарах Макмагон живописует кафкианские лабиринты предательств и злоключений, предшествовавших суду, где его, по его словам, неоднократно и бесцеремонно избивали и запугивали полицейские, а прежнее сотрудничество с MI5 отрицалось всеми, с кем бы он ни сталкивался. Он вспоминал, как предстал перед судом в сентябре 1936 года в «растрепанном виде»: «К моему крайнему изумлению еврейский солиситор, которого я знал и с которым прежде имел дело… встал и заявил, что ему поручено представлять мои интересы»[249]. Этот правозащитник, Альфред Керстайн, оказался проницательнее своего подопечного, и, пока Макмагон наивно дивился тому, что его не выпустили из-под стражи немедленно («Мне дали понять… что Его Величество Король, не забывающий о страждущих, передал тюремным властям указание обеспечить мне максимально возможный комфорт»), Керстайн самозабвенно трудился над подготовкой линии защиты. Он оказался куда более предан своему клиенту, нежели барристер Макмагона, Сент-Джон «Джек» Хатчинсон, который, усмехнувшись, обронил в беседе с Гарольдом Николсоном после суда, что Макмагон, дескать, «не безумец, но человек столь непомерного самомнения, что, вне всяких сомнений, вскоре сойдет с ума»[250].

Хатчинсон легкомысленно относился к шпионской деятельности своего клиента. «Да, он, конечно, якшался с германским посольством, но, разумеется, они не призывали его устраивать покушение на короля»[251]. И в этом он был прав. Однако дело Макмагона отнюдь не было малозначимым в глазах властей – не кто иной, как сам сэр Дональд Сомервелл, генеральный прокурор, возглавил обвинение. Немаловажным было и разделение статей обвинения, предъявленных Макмагону. Обвинение в незаконном хранении оружия с угрозой для жизни было сравнительно легким и подпадало под действие Закона об огнестрельном оружии 1920 года. Два других пункта обвинения – куда серьезнее – подпадали под действие Закона о государственной измене 1842 года. И вот дальнейшее развитие событий обернулось настоящим мастер-классом по запутыванию следов и закулисным интригам, львиная доля которых осталась сокрыта от глаз главных действующих лиц, включая и самого Макмагона.

Дело Сомервелла, как сообщала пресса, было простым до примитивности: Макмагон, дескать, не стремился к убийству короля, но «трудно вообразить действие, более способное посеять хаос и смуту, нежели подобная выходка». И если казалось непостижимым, что ему не было предъявлено обвинение в покушении на убийство – преступлении, каравшемся, в случае признания вины, виселицей – то, по крайней мере, последовательность в действиях обвинения прослеживалась: вызванные свидетели, среди которых Лили Йоман из Лейтонстоуна и Сэмюэль Грин из Сидкапа, единодушно подтверждали, что Макмагон бросил пистолет на мостовую, а не целился в самого Эдуарда. Макмагон, сидя на скамье подсудимых, корчился от возмущения, считая все эти показания противоречивыми и лживыми. Одно лишь слово из MI5, грезил он, и его бы выпустили на свободу без лишних проволочек. А там, глядишь, и до столь желанной компенсации недалеко.

По мере того как судебное разбирательство набирало обороты, Макмагону становилось все более очевидно, что доказательства выглядят удручающими. Специальный констебль Дик, превознесенный в зале суда как «герой дня»[252], дал показания, как вырвал пистолет из его рук, и особое внимание было уделено, казалось бы, невинной детали – почему Макмагон держал почтовую открытку с изображением короля, когда его арестовали. (Макмагон утверждал, что пытался «уберечь от повреждений редкий снимок Его Величества»[253].) Хатчинсон словно мимоходом затронул в разговоре со старшим инспектором Сэндсом скользкий вопрос о происхождении оружия у подсудимого – «Разве… Макмагон не упоминал… что в конце 1935 года выполнял некое поручение, передавая сведения властям, что и вынуждало его носить револьвер для самообороны?» – но Сэндс отделывался уклончивыми отговорками, демонстрируя полное неведение, а Хатчинсон, в свою очередь, не проявил особого упорства, оставляя этот вопрос без должного развития.

Однако, когда в ходе процесса всплыл факт прежних контактов Макмагона с полицией, невозмутимый судья Гривз-Лорд был вынужден вмешаться, пресекая на корню линию допроса Хатчинсона, недвусмысленно заявив: «Это в корне противоречит всем правилам доказывания. Вы не вправе требовать от свидетеля показаний о том, что ему не известно доподлинно»[254]. Тем не менее невысказанный вопрос словно тень навис в зале суда. Человек, дерзнувший на столь экстравагантный выпад перед лицом монарха, явно был склонен к фантазиям, но оставался открытым вопрос – сколь велика его потенциальная опасность? И почему же тогда этот высокопоставленный представитель полиции не смог просто опровергнуть эти нелепые утверждения?

Позже Макмагон писал, что «когда, несомненно, истинные факты были доведены до сведения [высокого] начальства, которое приняло решение выдвинуть первое обвинение, они оказались в затруднительном положении»[255]. Не без удовлетворения он сообщал: «Они столкнулись с тем, что, если не будут приняты какие-то особые меры, все факты, о которых я рассказывал ранее, всплывут в качестве доказательств». Речь шла, по его словам, о «связи иностранной державы с заговором с целью убийства Короля», что, как он сказал, «может вызвать международные осложнения в самый неподходящий момент». Не меньшей угрозой для национальной стабильности было его замечание, что «хотя власти располагали полной информацией об этом, они не предприняли необходимых шагов для предотвращения происшествия»[256].

Он был прав. Будь он безумцем-одиночкой или пешкой в чужой игре, он действительно изо всех сил пытался предупредить Особый отдел о возможной попытке покушения на жизнь короля 16 июля, и письмо, адресованное Саймону, где он грозил: «В течение 24 часов… воспользуюсь собственной прерогативой и добьюсь необходимого удовлетворения, которое, по моему истерзанному разумению, посчитаю достаточным», было предъявлено суду. И вот, словно по некоему предопределению, судья Гривз-Лорд, прибегнув к надуманному предлогу, обратился к коллегии присяжных заседателей с просьбой вынести вердикт о невиновности Макмагона по наиболее серьезным статьям обвинения – «демонстрация оружия в непосредственной близости от Короля с целью нарушения общественного спокойствия» и «угроза револьвером жизни Его Величества», тем самым фактически исключив возможность признания его виновным в государственной измене. Макмагон впоследствии утверждал, что его адвокат настойчиво склонял его к признанию вины в расчете на снисхождение приговора, но он отверг этот путь, настояв на своем праве дать показания в качестве свидетеля. Это решение обернулось для него настоящей катастрофой.

В своих записях о своих показаниях Макмагон писал: «Меня вызвали на свидетельскую трибуну, чтобы я изложил все, как было. Если бы мне позволили сделать это заявление по-своему, все было бы хорошо. Но стоило мне открыть рот, как мой же адвокат начал перебивать меня вопросами, которые… лишь запутали дело и вконец разрушили убедительность моего рассказа»[257]. Более поздняя газетная хроника судебного заседания рисует картину более объективную и, вероятно, более близкую к истине. В нем описывается, как Макмагон говорил «торопливо и сбивчиво», произнося длинные, нечленораздельные фразы, которые тонули в гуле зала и оставались непонятными для суда, раз за разом повторяя ту же сумбурную историю, что и в Особом отделе – о вербовке агентами иностранного государства за деньги, начавшейся еще в октябре 1935 года. Он твердил, что ему посулили 150 фунтов стерлингов за убийство короля – сумму, которую Хатчинсон в ходе перекрестного допроса презрительно высмеял как «жалкие гроши за риск собственной жизнью». Оттауэй присутствовал в зале, фигурируя в газетных отчетах как «майор К.С.» и «представитель военного министерства», но от дачи показаний благоразумно воздержался. Макмагон же, как ни в чем не бывало, продолжал настаивать, что отнюдь не желал гибели Эдуарда, но, напротив, стремился спасти его.

Хотя Хатчинсон, вероятно, сам того не ведая, коснулся в своей речи подлинных фактов из истории Макмагона, таких как упоминание о таинственной госпоже Понте, сотруднице итальянского посольства, ему так и не удалось поколебать убеждение суда в том, что вся эта запутанная сага – не более чем цепь болезненных фантазий и преувеличений, порожденных неуравновешенным разумом психически больного человека – как, собственно, Хатчинсон и предполагал в частной беседе с Николсоном. Поэтому генеральный прокурор смог предположить, «что история о заговоре – плод воображения». Макмагон возразил: «Вы ведь не хотели, чтобы я приходил сюда и давал показания… Мне ведь предлагали сделку – признание вины в обмен на снисхождение. Зачем бы вам понадобилась эта сделка, если не для того, чтобы укрыть чужие прегрешения?!»[258].

Едва Макмагон покинул свидетельскую трибуну, обливаясь потом, Сомервелл описал его как «совершенно ненадежного человека» и с издевкой окрестил его показания «историей в духе бульварных романов Эдгара Уоллеса». Даже признавая, что «Макмагон действительно состоял в контакте с иностранным государством», он не преминул заострить внимание присяжных на его ирландском происхождении, которое, дескать, «в глазах иностранцев [означало], что ирландцы якобы были воспитаны в ненависти к Великобритании»[259]. Заклеймив его как «совершенно опустившегося человека», он не оставил у присяжных ни тени сомнения в том, что перед ними – фантазер, чьи измышления усугублялись крайне пристрастным заключительным словом судьи: «Скажите на милость, разве человек, движимый лишь желанием выразить протест, отправляется в людное место с револьвером, снаряженным четырьмя боевыми патронами из пяти?!»[260].

Макмагона признали виновным и приговорили к 12 месяцам каторжных работ – таков был вердикт судьи, окрестившего его «одной из тех заблудших душ, что мнят себя героями, стремясь привлечь внимание к своим мнимым обидам». Гривз-Лорд, не скрывая высокомерия, изрек, что сравнительная мягкость наказания объясняется его нежеланием «творить из [Макмагона] этакого мнимого героя…»: «Я не намерен выносить приговор, который бы способствовал подобной метаморфозе»[261]. В конечном счете, несостоявшихся цареубийц не удостаивали годом тюремного заключения – то была участь жалких фантазеров и смутьянов. Как заметил тюремный врач в Брикстоне, обращаясь к Макмагону «в весьма неприятной манере»: «Вам еще повезло, что так легко отделались, после того как не признали себя виновным»[262].

Те, кто имел дело с Макмагоном на протяжении последнего года, вероятно, облегченно вздохнули, наконец-то избавившись от его навязчивого присутствия, – он вновь канул в бездну тюремной системы, его история была развенчана, а доверие к нему подорвано. Но они упустили из виду одну немаловажную деталь – его солиситора[263]. Керстайн, в отличие от Хатчинсона, продолжал упорно верить, что в сумбурных заявлениях Макмагона, сколь бы противоречивыми и запутанными они ни казались, скрыто некое зерно истины, и 15 октября он обратился с официальным письмом к министру внутренних дел, стремясь прояснить достоверность слов Оттауэя – как сказанных, так и утаенных. Макмагон утверждал, что ему было сказано следующее: «Все в порядке, Мак. Что бы ни случилось, о тебе позаботятся и защитят, только начальство не советует ничего фиксировать на бумаге»[264]. Керстайн в своем обращении деликатно намекал: «Мы понимаем, что сколь бы весомым ни было подобное обещание неприкосновенности от судебного преследования, оно не имеет юридической силы ни в одном уголовном суде… однако, если вы убедитесь… в правдивости слов нашего клиента, это лишь укрепит вашу уверенность в том, что мой подопечный отнюдь не руководствовался преступными или непатриотическими мотивами»[265]. Он недвусмысленно дал понять, что действует отнюдь не по указке Макмагона, а из желания добиться справедливости.

По мере того как Макмагон все глубже погружался в пучину параноидальной уверенности, будто Керстайн похитил у него сотни фунтов стерлингов, «выплаченных сторонами, опубликовавшими клеветнические заявления касательно меня и инцидента с револьвером»[266], – тон служебных записок Кэрью Робинсона из министерства внутренних дел становился все более возмущенным. Описывая Керстайна как «явно введенного в заблуждение», он пересказывал суть доводов солиситора: история Макмагона, дескать, в своей основе правдива, ее огласка в Олд-Бейли чревата международным скандалом, апелляция же обречена на провал, а посему – единственный выход – полное помилование. При этом Робинсон, признавая, что «Макмагон действительно обращался к Коммунистической партии, чтобы излить свои личные обиды», предпочел умолчать о его прежних связях с MI5 и предоставлении им информации, касающейся итальянского посольства. Загадочным образом «иностранная держава», на которую, по его словам, он работал, в пересказе Робинсона сменилась с Италии на Германию. Робинсон резюмировал: «Кажется совершенно очевидным, что в его рассказах нет ничего о заговоре с целью убийства короля Эдуарда», но тут же предположил, что «есть основания полагать, что история Макмагона спонсируется газетчиками, а г-н Керстайн намерен вести дело таким образом, чтобы обеспечить себе и своим клиентам хороший “материал” для сенсационных публикаций»[267].

Робинсон, более всего озабоченный тем, чтобы ни единый отголосок сенсации или скандала не просочился в прессу, добился того, что Макмагону было отказано в апелляции, и тот, безропотно отбыв положенный срок, был выпущен на свободу лишь 13 августа 1937 года, где его ожидали лишь жена да неизменный Керстайн. Присутствие последнего, учитывая параноидальные излияния его клиента, казалось поистине неожиданным. Чтобы избежать нежелательной шумихи вокруг столь необычного дела, освобождение Макмагона было обставлено покровом строжайшей тайны – его выпустили на волю под покровом ночи, вопреки обычной практике утренних освобождений.

Он был сломлен. Испепеляющая тень дурной славы, нависшая над ним, окончательно перечеркнула любые надежды на возвращение к честному заработку, даже если бы он сам того и пожелал, и он вновь канул в пучину пьянства. Его немногочисленные публичные заявления отличались вопиющей противоречивостью. В пространном сочинении «Он был моим королем», написанном в попытке самооправдаться, он расточал Эдуарду льстивые дифирамбы, ровно как и в «апелляции», изданной в сентябре 1938 года, где он сравнивал себя с капитаном Дрейфусом и Оскаром Слейтером[268], возвеличивая монарха как «величайшего правителя Англии» и превознося его как «ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ, ВЕЛИКОГО ДЖЕНТЛЬМЭНА [sic] и ВЕЛИКОГО ГУМАНИСТА», при этом, однако, не уставая твердить о своей тайной разведывательной миссии.

Как ни печально, но последующие эпизоды, когда Макмагон вновь привлек внимание MI5, пришлись на тяжелые годы Второй мировой войны – сперва из-за письма на поддельном бланке военного министерства, где он призывал к изгнанию «жуликоватого еврея Хорбе-Лиша» (Лесли Хор-Белиша, военный министр тех лет) и клеймил Эдуарда, пользующегося поддержкой Хор-Белиши, «изгнанным предателем Виндзором». Затем Макмагон оказался тесно связан с Англосаксонской лигой, или так называемым Народным альянсом (People’s Alliance) – сборищем британских фашистов, и не прекращал переписку с Освальдом Мосли даже после окончания войны. Как с отчаянием писал один из сотрудников Особого отдела, «я думаю, что он из тех людей, которые постоянно придумывают великолепные схемы, но у которых очень мало способностей для их реализации»[269]. В 1951 году его вновь отправили за решетку на три долгих года, на сей раз – за незаконное присвоение 1600 фунтов стерлингов для фиктивной компании под названием «Издания современного общества» (Modern Society Publications), и, в конечном итоге, он скончался в 1970 году, преданный забвению и погрязший в нищете.

И по сей день невозможно с уверенностью сказать, что же в действительности произошло 16 июля 1936 года и каковы были подлинные мотивы злоумышленника. И все же одна деталь упорно приковывает внимание, оставаясь при этом необъяснимой и недооцененной. Записка, начертанная рукой Макмагона незадолго до его падения в бездну бесславия – «Мэй, я люблю тебя», – по общему мнению, была адресована его супруге. Но жену его звали Роуз, и нигде в их переписке, сколь тщательно она ни изучалась (включая письмо Роуз к Уоллис Симпсон от 1938 года с мольбой о помощи в трудоустройстве), ее не называют Мэй. Поэтому вряд ли стоит считать простым совпадением тот факт, что одной из ближайших соседок Макмагона в Бейсуотере была некая Мэй Галли, также связанная с Эдит Сущицки, русской эмигранткой и вербовщицей для знаменитой кембриджской шпионской сети. Весьма вероятно, что они были любовниками.

Сколь ни словоохотлив был Макмагон, о «другой» Мэй он упорно хранил молчание. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу и агентом Особого отдела, чтобы сложить воедино пазл интриги, за которой маячила тень коалиции недовольных коммунистов, итальянских шпионов и их тайных пособников, чьей конечной целью было устроить громкий скандал вокруг фигуры новоиспеченного короля Англии. Им, бесспорно, повезло найти в лице Макмагона столь податливую пешку – фантазера, которого можно было кормить смесью правды и лжи и чьими руками можно было дергать за ниточки спецслужбы; но, увы, им не повезло из-за его крайней неуравновешенности и ненадежности. И все же, так и хочется верить, что в тот роковой миг, оказавшись лицом к лицу с Эдуардом, Макмагон искренне не понимал, что же он собирается сотворить. Сумей он нажать на курок и лишить жизни монарха – и его имя вошло бы в историю, пусть и под знаком черной славы, а не затерялось бы жалкой сноской на полях обширной исторической хроники.

В свете тех событий, что происходили в 1936 году дальше, невольно закрадывается крамольная мысль: быть может, для всех заинтересованных сторон было бы и к лучшему, сумей Макмагон проявить ту роковую решимость?