«Так закончилось правление, о котором скажешь лишь одно: лучше б не начиналось», – подытожил Хардинг в своем личном дневнике о кризисе, повторяя слова друга Доусона. Бывший секретарь короля не испытывал к нему симпатии, жалуясь: «Трудно найти человека, менее годного для роли конституционного монарха – все достоинства его были на поверхности, а под ней – один песок». Отметая народную любовь к герцогу – «Его власть над сердцами бедняков держалась лишь на иллюзии, порожденной его поверхностным обаянием», – Хардинг с удовольствием констатировал отъезд Эдуарда и Уоллис, торжествуя: «Трагичным было их финальное разочарование, и это самая печальная сторона эпизода – невиданного в истории и полного неслыханных опасностей, – из которого наша Империя вышла обновленной и сильной, торжествуя в единстве общих идеалов». Король ушел. Да здравствует король!

Но отъезд Эдуарда оставил страну перед вопросом: что делать с бывшим королем? Черчилль полагал, что ответ довольно прост. Он писал Бутби 11 декабря: «Единственное, что теперь нужно сделать, – это как можно скорее облегчить ему возможность спокойно жить в этой стране как частному джентльмену. К этому и должны быть направлены наши усилия: пресекать шумные дискуссии и (за вычетом квазиисторических изысканий) не принимать в них участия». Он заключил, что «чем прочнее укрепится новый Король, тем легче будет старому вернуться в свой дом»[902]. К сожалению, нашлись и те, кто не разделял великодушных и гуманных настроений Черчилля. Одним из них был старый противник Эдуарда, Космо Лэнг.

«Во тьме он покинул эти берега». Этими словами Лэнг обратился к нации вскоре после того, как записал в дневнике: «царствование короля Эдуарда завершилось жалко и бесславно»[903]. Весь период кризиса он усердно собирал компромат на Эдуарда, находя подтверждения его юношескому пристрастию к выпивке и нетрадиционным сексуальным связям. Лэнг никогда не питал к королю личной симпатии, отметив еще при ранней встрече: «Ясно было, что он мало знает о Церкви и, боюсь, мало ей интересуется», хотя и признавал его «приятность и кажущуюся сердечность»[904]. Архиепископ пытался исполнять свой долг, но после 21 июля 1936 года они не виделись и не говорили. Позже Лэнг писал: «Шли месяцы, его связь с миссис Симпсон становилась все скандальнее, и мысль, что мне предстоит его короновать, лежала на мне тяжким грузом. Я даже сомневался, смогу ли я на это пойти»[905].

Лэнг встал на сторону Хардинга и Доусона, активно убеждая Эдуарда отречься и уйти от дел. При этом он тщательно избегал публичности, но поддерживал тесную связь с Болдуином, держа руку на пульсе всех событий и слухов. Он молчал во время кризиса, не делая заявлений и не высказывая мнений, но, как только все разрешилось, решил, что настал его час – час обратиться к нации с проповедью и продемонстрировать свои взвешенные и беспристрастные взгляды, как и подобает служителю Божьему.

Сегодня практически все согласны, что выступление Лэнга было ужасной ошибкой. Зиглер называет это «любопытной оплошностью, ему не свойственной»[906]. В момент, когда Эдуарда старались представить в лучшем свете, архиепископ начал свое обращение со сравнения его отъезда с бегством Якова II[907], а затем обрушился на «странную и печальную» причину отречения, из-за которой «он обманул надежды и предал доверие». Не пощадил он и Уоллис – «еще страннее и печальнее, что в поисках счастья он пошел по пути, противному христианским устоям брака». Но главным просчетом стала атака на друзей и советников Эдуарда, названных им «кругом, чьи нормы и жизнь чужды лучшим традициям народа». Лэнг открыто их критиковал – «сегодня их осудила Нация», – и оправдывался тем, что «был обязан [сказать это] из любви к честности и правде».

И пусть в речи нашлось место и общепринятым вещам, вроде похвалы королеве Марии и Георгу VI, скандал разразился именно из-за нападок на Эдуарда и его окружение. Неожиданно для себя Лэнг задел таких людей, как Куперы, лорд Маунтбеттен и Монктон, которые не оценили обрушившейся на них клеветы. Болдуин, правда, написал архиепископу письмо поддержки, уверяя, что тот «сказал именно то, что требовалось, и … именно то, что и надлежало сказать»[908], Монктон с понятным раздражением писал Томми Дагдейлу: «Признаться, мне не доставили удовольствия дошедшие до меня толки, приписывающие упрек Архиепископа и мне… Если человек сознательно обращается к миллионам и неосторожно бросает слова, нацеленные на некую неопределенную группу, он должен понимать, что ранит многих, кого предпочел бы не задевать»[909].

Последствия трансляции не заставили себя ждать: Лэнг получил сотни писем – «многие весьма одобрительные, но большинство – оскорбительные и даже бранные»[910], – по свидетельству его секретаря. В народе, скорбевшем о потере харизматичного короля и с тревогой ожидавшем правления Георга, росло подозрение, что архиепископ руководствовался не примирением, а личной местью и нехристианскими мотивами. И хотя сам Лэнг представлял свою «трудную задачу» как шаг, за которым он «вполне ожидал… потока брани»[911], даже он был потрясен, став мишенью язвительной сатиры Джеральда Буллетта:

«Свинья» продолжала питать вражду к Эдуарду, отказывая ему в какой-либо официальной церемонии для его последующей свадьбы с Уоллис и продолжая нелестно сравнивать его с братом на протяжении всего своего служения. Однако в частных беседах он все же признавал, что перегнул палку и неверно считал пульс нации. Он писал Уигрэму 23 декабря: «Я понимаю, какую боль должны причинять его матери и семье постоянные упоминания бедного короля Эдуарда. Я считал, что то, что я сказал, было необходимо, но надеялся, что это будет конец, и не осознавал, что они возмутились моими немногими словами… В любом случае, чтобы проявить всяческую тактичность к Королевской семье… Я сегодня отправил короткую записку всем епископам, предлагая, что достаточно уже сказано подобного и что было бы хорошо воздержаться от дальнейших прямых ссылок на поведение короля Эдуарда или печальные обстоятельства его отречения»[913]. Даже те, кто не одобрял поступка герцога, все же считали, что в публичном нападении Лэнга на человека, неспособного защитить себя, было что-то в корне неспортивное, и дискуссии об этой речи омрачали его пребывание на посту архиепископа Кентерберийского до самой отставки в 1942 году.

Для других, однако, завершение кризиса отречения стало более радостным событием, принеся с собой и катарсическое облегчение. Как писал Саймон либеральному политику леди Хильде Карри после его окончания, «какие ужасные десять дней остались позади; потребовался бы Эсхил, чтобы описать трагедию того, что я вчера в палате общин назвал этими непостижимыми движениями человеческой души»[914]. Ванситтарт же, незадолго до Рождества, с восторгом писал Уигрэму, что отречение Эдуарда развеяло все подозрения о связях между монархией и Гитлером: «Произошедшее рассматривается в Германии как удар по “фюрер-принципу”[915], который, как полагали, должен был укрепиться благодаря этому браку. В Берлине царит смятение по поводу исхода этого дела, и в некоторых верхах исход дела приписывают большевистским козням против возможности установления здесь фюрерской коалиции!»

Со смесью недоверия и облегчения Ванситтарт подытожил: «Кажется почти невероятным, что серьезные люди могли поверить, будто намечающийся брак приведет к установлению “фюрер-принципа” в Англии и тем самым обеспечит немецкое влияние на нашу внешнюю политику. Но вот так оно и есть; и факт неоспорим – хотя не удивлюсь, если некоторые из более здравомыслящих немцев постарше тоже удивленно протрут глаза»[916]. Уигрэм ответил с похвальной сдержанностью: «Я никогда не был в большом восторге от отношений между этими сторонами, начиная еще с марта прошлого года»[917].

Секретный меморандум, составленный вскоре после отречения государственным служащим Ормом Сарджентом, встревоженным возвышением Гитлера, пролил свет на истинную цену связи Эдуарда и Риббентропа. Сарджент с сарказмом отвергал заявленные Риббентропом причины ухода короля («Настоящими причинами недавнего кризиса были не те конституционные и моральные соображения, что были объявлены публично. Напротив, подлинный мотив мистера Болдуина был чисто политическим, а именно – сокрушить те германофильские силы, что действовали через миссис Симпсон и бывшего Короля, дабы изменить нынешнюю британскую политику и добиться англо-германского согласия»), указывая, что немецкий посол по глупости своей «построил всю свою стратегию на той роли, которую миссис Симпсон должна была сыграть в англо-германских делах».

Теперь Сарджент понимал, что звезда Риббентропа закатилась; он писал, что «исчезновение [Уоллис] совершенно сбило его с толку, и теперь он взирал на будущее с немалой тревогой, опасаясь… что новый Король будет довольствоваться следованием политике Министерства иностранных дел». Гитлер же тем временем, по слухам, был «глубоко огорчен таким поворотом событий в этой стране, ибо видел в бывшем Короле родственную душу, человека, постигшего фюрер-принцип и готового привить его на британской почве»[918]. Вздох заслуженного облегчения Сарджента, радующегося предотвращенной катастрофе, был почти ощутим между строк.

Теперь для «Фирмы» – так прозвали королевскую семью – жизнь возвращалась в привычное русло. Восшествие на престол Георга VI было провозглашено в субботу, 12 декабря, и он тут же принялся восстанавливать в стране атмосферу стабильности и незыблемости традиций. В кратком письме, отправленном Эдуарду 16 декабря, королева Мария признавала: «Тот пятничный вечер стал страшным испытанием для всех нас, горем расставания с тобой», но тут же выражала облегчение: «все было обставлено столь достойно, что жизнь начинает входить в колею после того ужасного потрясения; в любой другой стране вспыхнули бы беспорядки, слава богу, люди не потеряли головы». Но вот уже повседневность вступала в свои права: в Сандрингеме ждали скачки, а нового монарха – дела правления. Завершала она письмо фразой, звучащей, возможно, с непреднамеренной иронией: «Надеюсь и думаю, что люди тебя не тревожат»[919].

Неожиданно для Хардинга и его жены ему предложили сохранить пост личного секретаря короля. В письме Доусону, где он с признательностью благодарил того за содействие во время кризиса, Хардинг размышлял: «В конечном итоге, Империя, я верю, лишь выиграла от этой демонстрации единства… Здесь, в [Букингемском дворце], словно тихая гавань после бедлама последних месяцев»[920]. И хотя Хелен писала, что «мы считали естественным, что Георг VI назначит кого-то из своих людей… преемником моего мужа», и оба полагали, что ему позволят тихо уйти в отставку, Хардинг с большой радостью согласился остаться.

Хелен умолчала об этом, но всем была известна вопиющая неверность Хардинга Эдуарду VIII (чье изгнание он считал «трагичным, но заслуженным»)[921], поэтому пришлось идти на компромисс. Он ушел в трехмесячный отпуск, а в начале февраля 1937 года получил рыцарское звание. Его жена назвала это «приятным жестом нового монарха», но не удержалась и процитировала телеграмму друга, возможно, выдавшую истинные чувства – и ее, и Алека: «ПОЗДРАВЛЯЮ ОТ ВСЕГО СЕРДЦА А ДАТЬ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ГЕРЦОГСТВО»[922].

Хардинг демонстрировал показную преданность Георгу VI вплоть до своей отставки в 1943 году[923], официально – по состоянию здоровья. Позже он писал о нем, что величайшими его достоинствами были «мужество, скромность и упорство», а сила его как короля подкреплялась «счастливым семейным очагом, столь милым сердцу большинства англичан; ибо англичане любят – и даже ожидают – видеть в своих лидерах те добродетели, которые сами не всегда готовы взращивать». Сравнение с предшественником читалось между строк, но Хелен вонзила нож еще глубже, написав даже в 1967 году: «Герцог Виндзорский в последнее время предстает перед публикой в благостном образе стареющего добродушного дядюшки. Мы все стареем, и мне жаль, что и к нему с возрастом приходят недуги… Самому человеку… можно сочувствовать, но не его трудам»[924]. Впечатляющий рекорд – 30 лет непримиримой вражды; ее супруг продержался лишь четверть века, скончавшись в 1960-м.

Новый король щедро раздавал награды, но самой первой и, пожалуй, самой значимой стало пожалование рыцарского звания Уолтеру Монктону. Юрист прибыл на Пикадилли, 145, почти сразу после восшествия Георга на престол, уже дав согласие остаться генеральным атторнеем герцогства Корнуолл. Его проводили в небольшую комнату на втором этаже. Там они с королем беседовали минут десять, и Георг особо подчеркнул, что рассчитывает на Монктона как на неформального советника и друга, как это было и при Эдуарде. Затем, без всякой королевской пышности и церемоний, он указал на желтую скамеечку для ног в углу: «Она нам пригодится». С легким недоумением Монктон выдвинул ее. Его попросили преклонить колени, после чего новый король извлек церемониальный меч и легко коснулся им его плеча. Когда Монктон начал подниматься, Георг остановил его: «Нет, я еще не закончил» – и коснулся другого плеча. Завершив ритуал, король рассмеялся и с обезоруживающей простотой сказал: «Ну, Уолтер, не слишком ловко у нас вышло, но ведь мы оба делали это впервые». Монктон позже заметит: «Каково бы ни было значение этого момента, я думаю, я был единственным человеком, когда-либо посвященным там в рыцари»[925].

В годы правления Георга сэр Уолтер стал для него поистине незаменимым другом, особенно в щекотливых финансовых делах, связанных с герцогом Виндзорским. Как он сам писал, «я делал все, что было в моих силах, чтобы служить мостом между ними в этом вопросе, и в конце концов, после долгих месяцев тревог, дело было благополучно разрешено». Будучи прирожденным дипломатом, он скрыл от посторонних глаз все стыдные детали переговоров и атмосферу взаимной неприязни, отметив в личных записках, что «нет никакой пользы в детальном изложении этой истории»[926].

Пикок писал после завершения кризиса: «Монктон… был великолепен от начала и до конца. [Он] всегда давал мудрые советы… [был] неутомим… Король очень [его] ценил… и [он] говорил с ним с великой прямотой и мужеством, когда того требовали обстоятельства». Однако Пикок добавил и тревожную ноту, заметив, что «такая работа могла бы свести в могилу кого угодно», хотя тут же и оговорился, что Монктон «никогда не давал сбоя». Монктон сделал блестящую карьеру на государственной службе, став министром труда, а затем министром обороны, но заветный пост лорда главного судьи так и остался для него недосягаемой вершиной. Он с огромным достоинством исполнял бесчисленные обязанности, возглавляя, среди прочего, Мидленд-банк и Мэрилебонский крикетный клуб. Однако во второй половине жизни он был заметно изнеможден и истощен – напряжение дней отречения оставило неизгладимый след на его здоровье. Когда 9 января 1965 года, в возрасте 73 лет, он уходил из жизни, его последними словами, обращенными с отчаянием к невестке Марианне, были: «С меня хватит»[927].

Был и другой человек, чье хрупкое здоровье серьезно пошатнулось под гнетом событий конца 1936 года, – Стэнли Болдуин. Поначалу он купался в лучах успеха, испытывая гордость и благодарность. Даже добродушно сетуя, что «по пояс утопает в письмах»[928] с поздравлениями от друзей и сограждан, он втайне наслаждался тем, что казалось триумфальным завершением его премьерского пути. Саймон вторил общему хору: «Скорое разрешение этого хаоса – поразительное свидетельство эффективности нашей формы правления, а Болдуин – выше всяких похвал»[929]. Премьер-министра превозносили все, хотя иные проницательные умы и видели в этом скорее вздох облегчения нации, нежели трезвый политический расчет.

Жена Ллойд Джорджа, Маргарет, писала подруге: «Тори, либералы и лейбористы [единодушно] считают, что Болдуин великолепно справился с ситуацией, и в результате его политический капитал, обесценившийся после его печально известной речи о перевооружении, теперь взлетел до небес. Никогда еще он не был так популярен». Далее в письме она осуждала короля как окруженного «кучей некомпетентных дураков и декадентов», негодовала на «неосмотрительный и вульгарный тон» газет Ротермира и Бивербрука и размышляла, не была ли значительная личная популярность Эдуарда нивелирована обстоятельствами его ухода. Как она выразилась, «речь Болдуина по Биллю была crota[930] до последней степени, и никто, казалось, не счел странным, что об уходящем Короле и его 25-летней службе в качестве Принца Уэльского было сказано так мало, если вообще что-то было сказано»[931]. Таков был всеобъемлющий характер победы Болдуина, что он мог позволить себе легко обойтись без воспоминаний об Эдуарде.

И все же пророчество лорда Доусона – «Вы заплатите за это» – начинало сбываться. По мере того как призрак Гитлера и фашизма неумолимо обретал плоть, на Болдуина посыпались обвинения в самодовольстве и преступном бездействии, пока Европа стояла на пороге огненной бури. Он оставался у руля до коронации Георга VI, окончательно сложив полномочия 27 мая и уступив кресло Невиллу Чемберлену. Дальнейшее известно – и именно оно бросило зловещую тень на послевоенную репутацию Болдуина, тень, что не рассеялась и поныне, хотя клеймо «виновного» со временем и уступило место более взвешенным оценкам его государственной деятельности.

Его заклятый враг, Бивербрук, писал австралийскому сенатору Р. Д. Эллиотту вскоре после отречения, 15 декабря 1936 года. В письме он сменил тон с воинственного на более меланхоличный. Жалуясь, что «оказался на непопулярной и проигравшей стороне», он кратко сформулировал свою точку зрения: «Я считаю, что король Эдуард вовсе не должен был уходить. Я придерживался – и до сих пор придерживаюсь – мнения, что если бы правительство отнеслось к нему с сочувствием и решительно затянуло решение вопроса всеми способами, у нас был бы хороший шанс избежать брака, фатального для его положения на Троне». Не без лукавства он намекнул, что его газеты предлагали взвешенную поддержку морганатическому браку, но их усилия были сведены на нет общественным мнением, подогреваемым экономическими трудностями. «Могущественные финансовые круги, – писал он, – ополчились против Короля и требовали скорейшей развязки».

За всей своей бравадой издательский магнат скрывал глубокое разочарование. Он бросил на кон свою репутацию и ресурсы, поставив их на службу дерзкому, новаторскому, хотя и невиданному в английской истории замыслу – созданию «Королевской партии», свободной от уз парламента и общественного контроля. Но затея провалилась, и он знал: второго такого шанса судьба не предоставит. Он сетовал Эллиотту, что «дело Короля вели не лучшим образом», но возлагал вину и на самого Эдуарда, упрекая его в том, что тот был «часто нерешителен и колебался», хотя в итоге лишь развел руками: «Ну, теперь все позади»[932].

Теперь же, стремясь к власти, он был вынужден искать пути вхождения в существующее правительство. И здесь он преуспел. В годы Второй мировой он занимал посты министра авиапромышленности и министра снабжения, дослужившись до лорда-хранителя печати. Лишь провал Черчилля на выборах 1945 года, которому он не смог воспрепятствовать, напомнил ему о горечи поражения. В порыве, не лишенном упрямства, он отказался от британского гражданства, порвал с консерваторами и занялся благотворительностью. В канадском Фредериктоне вскоре появились Художественная галерея, Отель и Каток имени Бивербрука. Учитывая его любовь к опасным играм на тонком льду, последнее пожертвование выглядит весьма символично.

Черчилль же тем временем дорого заплатил за свои злополучные вылазки на поле битвы отречения. Возможно, ему следовало внять совету жены Клементины; их дочь Мэри позже скажет: «Мать предвидела, что его заступничество за Короля повредит его политической карьере… Заняв столь громкую позицию в деле отречения, он вновь растерял многое из того, что с таким трудом приобрел. Она видела это предельно ясно, в отличие от него: великолепный пример того, как ее суждение оказалось абсолютно точным и верным».

И все же он оставался непоколебимо верен, написав Эдуарду спустя несколько дней после отречения с присущим ему пылом. Он заверил герцога, что «по всем отчетам, трансляция прошла успешно, и во всем мире люди были глубоко тронуты; миллионы плакали», и что «совсем иной была реакция на выступление Архиепископа Кентерберийского в воскресенье вечером. На него обрушилась настоящая буря гнева за его нерыцарские слова о бывшем короле. Даже те, кто был крайне враждебен к вашей позиции, поменяли курс и нашли утешение, осуждая Архиепископа». Он добавил: «Здесь к вам огромное сочувствие и добрая воля, и многие люди просто ошеломлены… Новое правление началось очень гладко. Король показался мне очень встревоженным и напряженным, но ему все помогают, как вы бы сами того пожелали»[933]. Сам же Черчилль, вероятно, уже представлял себе тихую пенсию в Чартвелле, с местом в палате лордов и обедами в Карлтон-клубе, но ход событий зачастую обманывает даже самые уверенные расчеты.

И конечно же, герцог Виндзорский и Уоллис Симпсон продолжали жить своей жизнью. Томми Ласселс в письме Доусону от 13 декабря выразил мнение многих, написав: «Эдуард VIII был, по сути, подменышем, с тремя основными характеристиками подменышей – без души, без нравственного стержня, но с огромным личным обаянием. Главной внешней причиной его падения было то, что публика во всем мире любила его слишком сильно и крайне неразумно. Никогда прежде в истории никого не превозносили с таким раболепием, как это современное Stupor Mundi[934], и как результат – в нем укоренилось несокрушимое убеждение, что ему все сойдет с рук». Предупредив об опасностях, которые теперь грозили юным принцессам, неожиданно оказавшимся в центре внимания, Ласселс заключил: «Во всей этой скорбной истории единственная причина для настоящей радости – это окончательный разгром Сил Зла»[935].

Ласселс придумал занимательную, но пустую гиперболу, не замечая куда более страшных бед, что обрушатся на Европу менее чем через три года. Эти беды, связанные со сложными и злосчастными интригами после отъезда Эдуарда из Британии 11 декабря, лишь теперь могут быть полностью описаны благодаря рассекреченным документам. Очевидный интерес Эдуарда – если не поддержка – к Гитлеру и нацистам вызвал массу споров, как и его губернаторство на Багамах. Эти истории достойны отдельного рассказа, который, надеюсь, не заставит себя долго ждать.

А до тех пор, пожалуй, нет лучшей метафоры для горьких скитаний, выпавших на долю Эдуарда и Уоллис после отречения, чем финал «Потерянного рая» (Paradise Lost). Подобно Адаму и Еве, они пали жертвой рока и собственной гордыни, изгнанные из своего Эдема и обреченные на безрадостное странствие по земле. Их ждало неопределенное и трудное существование, но романтик мог бы найти утешение в мысли, что у них, по крайней мере, остался их союз – они были друг у друга.