Беда не приходит одна – грядет целым полком.

Пока Эдуард все глубже погружался в уединение, всецело захваченный идеей отречения любой ценой, Уоллис оказалась во власти страха и гнетущей неизвестности. Он – все еще король, что бы ни твердили его недруги; она же – лишь его избранница, чья популярность таяла с каждым днем. Находясь в уединении в каннском особняке Роджерсов, она поддерживала связь с Эдуардом лишь посредством почти неразборчивых телефонных бесед, где ее голос срывался от нараставшего отчаяния. Даже тщетно пытаясь вспомнить придуманный ими код, она ощущала: «он отдалился, стал неприступен… возвел вокруг себя стену, как я уже видела прежде, в менее судьбоносные моменты»[723]. Она с горечью сожалела, что пренебрегла советом Браунлоу и не осталась в Англии. Здесь она чувствовала себя бесконечно одинокой и бессильной – в состоянии, для которого она придумала слово: eanum.

Ее и без того шаткое положение усугублялось тревогой за собственную безопасность. Ведь одной из причин отказа правительства предоставить Эдуарду радиоэфир для обращения к нации была именно боязнь, что «это могло спровоцировать отдельных лиц вмешаться в бракоразводный процесс и даже привести к покушению на жизнь этой дамы»[724]. К счастью, попытки покушения на Уоллис так и не случилось[725], хотя серия анонимных писем от австралийца, обещавшего найти ее во французском убежище и убить, заставила Германа Роджерса вооружиться и держать пистолет наготове у кровати. Однако куда больший резонанс вызвали юридические тонкости ее развода и его предполагаемая неправомерность. Законопроект, который мог бы немедленно утвердить decree nisi и положить конец домыслам, не прошел. В результате на несколько месяцев, до окончательного развода Уоллис и Эрнеста, оставалась лазейка: любой мог обратиться к Королевскому проктору и оспорить расторжение их брака.

В воскресенье, 6 декабря, Браунлоу представил ей ситуацию как она есть. «Я вижу лишь один способ остановить это неотвратимое падение в бездну. Ты должна порвать с Королем». Уоллис это не удивило; она и сама уже осознала эту суровую необходимость. Как она позже напишет, «поскольку он не хотел отказываться от меня, мне самой предстояло отказаться от него, причем так, чтобы у него не осталось иной возможности, кроме как принять мое решение». Она знала, что этот удар сокрушит его, но иного выхода не видела: «Дело было не только в моральных аспектах, касающихся его как монарха, – речь шла и о моем чувстве собственного достоинства». Последние недели и месяцы убедили ее: мир сначала с любопытством, а затем и с враждебностью взирал на нее. Если король Англии отречется ради нее, ее имя навсегда станет синонимом скандала. Оставалась лишь одна надежда: убедить Эдуарда, что «брак будет стоить не только трона… он потребует и жертвы в виде моей репутации»[726]. Грозные, торжественные вагнерианские аккорды, казалось, сотрясали воздух, предвещая ее личную, неминуемую гибель.

С помощью Браунлоу и Роджерса она подготовила текст заявления для прессы. Оно вышло кратким и, к сожалению, двусмысленным. В заявлении говорилось: «Госпожа Симпсон на протяжении последних нескольких недель неизменно стремилась избегать любых действий или предложений, которые могли бы ранить или навредить Его Величеству или трону. Ее позиция остается таковой и сегодня, и она готова, если такое действие разрешит проблему, выйти из ситуации, ставшей сколь несчастной, столь и невыносимой»[727]. Браунлоу полагал, что заявление нуждается в большей ясности, что необходимо настоять на том, что Уоллис ни при каких обстоятельствах не выйдет за Эдуарда. Но она, зная о все более нестабильном душевном состоянии короля, не решилась нанести удар с той фатальной определенностью, которую от нее требовали.

Как бы то ни было, письмо от нее достигло Эдуарда – то ли поздним воскресным вечером 6 декабря, то ли ранним утром понедельника. В нем Уоллис излагала свои соображения: «Я так не хочу, чтобы ты отрекался, – писала она, – ведь сам факт твоего [намерения] сделать это выставит меня в дурном свете перед всем миром, ибо скажут, что я могла этому помешать». Предложенный ею выход – поспешный и, прямо скажем, непродуманный – состоял в том, чтобы король повременил с отречением как минимум до октября 1937 года, им же самим оставаться порознь («О тайных [встречах] мы сможем договариваться через друзей»). Она не скрывала своего страха перед тем, что с ней станется, если Эдуард настоит на отречении, и взывала к его благоразумию: «Разве не лучше в перспективе не спешить, не быть эгоистом, а поддержать свой народ и пойти ради них на эту восьмимесячную жертву?» Болдуин был представлен в виде карикатурного злодея, обманувшего парламент заявлением, будто Уоллис стремится стать королевой[728]. Письмо завершалось словами: «У нас не будет счастья, и я боюсь, мир отвернется от меня, тогда как сейчас мы еще можем рассчитывать на сочувствие»[729].

На письмо Эдуард не ответил. Их следующий разговор состоялся по телефону в понедельник днем, когда она прочла ему свое заявление для прессы. Связь, «шумная и ненадежная» – какая очевидная символика! – донесла до него слова, которые глубоко его ранили. После долгого молчания он медленно проговорил: «Делай, как знаешь; это ничего не изменит». Она возразила, и на несколько мимолетных часов ее охватила иллюзия успеха; Браунлоу и вовсе полагал, что заявление либо разрешило кризис, либо, по крайней мере, приостановило его. Трудно не посочувствовать Уоллис, вспоминавшей: «ужасный груз спал с моих плеч. Той ночью, впервые за пять дней после отъезда из Форта, я спала глубоким сном»[730]. Поистине легка голова, не отягощенная короной.

Король же со своей стороны интерпретировал это как «неожиданный поворот, который на короткий, но леденящий душу миг пригрозил мне потерей брака, ради которого я уже мысленно отрекся от престола»[731]. Этот «заговор», как он его называл, Эдуард приписывал разнородной группе лиц, включающей Болдуина, Бивербрука, Уилсона, Браунлоу, солиситора Уоллис Теодора Годдарда, Монктона и своего солиситора Джорджа Аллена. Действия последних двух он объяснял не предательством, а излишним рвением и преданностью, которая «понуждала их не оставлять неиспробованным ни единого пути, сколь бы малообещающим он ни казался, если тот давал хоть малейший шанс удержать меня на троне». Он признавал и неоднозначность мотивов Бивербрука, но был уверен, что «разрушать мое счастье не было его целью». Болдуина, Уилсона и Годдарда он, напротив, считал предателями и оппортунистами, заслуживающими лишь презрения и осуждения.

Уилсон, которому было глубоко безразлично, что думает о нем Эдуард или кто-либо иной, попытался выведать у Монктона, насколько искренне намерение Уоллис порвать с королем или же она замышляет вернуться в Англию. Монктон ответил, что ее возвращение кажется маловероятным, но предложил послать Годдарда в Канны, чтобы, по его выражению, «представить ей аргументы, которые побудили бы ее остаться в стороне»[732]. Эти «аргументы», разумеется, подкреплялись и разгромными статьями на первых полосах ряда национальных газет, обрушившихся на нее с той самой враждебностью, которой она и ожидала.

Уилсон знал, что Годдард не слишком благоволит к своей клиентке, так как считал, что Уоллис ввела его в заблуждение, заверив, будто после развода «постепенно отойдет в тень». Эту информацию он передал правительству, а затем, к своему унижению, вынужден был взять ее обратно. Ему также были известны слухи о вмешательстве и сговоре в бракоразводном процессе, и, разделяя позицию Уилсона, он желал скорейшего завершения этого неловкого и неприятного эпизода. Но вряд ли это было возможно без определенных затрат. Он высказался Уилсону: «Какую цену можно предложить госпоже Симпсон, чтобы она исчезла с горизонта?»[733].

Уилсон, охарактеризовав это как «весьма непростое поручение», поручил Годдарду разузнать, чего же на самом деле хочет Уоллис, и «сказать ей все, что он посчитает уместным, о целесообразности или нецелесообразности ее планов». Поразительно, как он удержался от ехидного уточнения солиситору: «В фунтах или гинеях?» В понедельник, 7 декабря, Годдард встретился с Эдуардом, который, опасаясь вмешательства, наложил строжайший запрет на его поездку к Уоллис. Но Уилсон и Болдуин, перехватив солиситора после аудиенции, с ледяной вежливостью поставили его перед выбором: лояльность королю, чьи дни на троне сочтены, или собственная карьера, особенно после скандального и, возможно, незаконного развода, который мог вскоре потерпеть крах. Как выразился Уилсон, «я хочу, чтобы вы поехали в Канны и выяснили, что на самом деле стоит за всем этим. Немедленно. Сегодня же вечером»[734]. Недаром этого государственного служащего описывали как человека, занимавшего «более влиятельное положение в Британии, чем почти кто-либо со времен кардинала Уолси»[735].

За свои труды солиситору была обещана награда в 500 гиней – сумма внушительная, но, очевидно, выстраданная. Уилсон писал: «Господин Годдард заявил о своей твердой уверенности, что вмешательство [в развод] уже предрешено, может случиться в любой момент и, по всей вероятности, будет успешным. Это укрепило господина Годдарда в его решении ехать. Премьер-министр был того же мнения». В рапорте Уилсона чувствовалось торжество от трудной победы: «Господин Годдард с двумя спутниками вылетел самолетом в Канны во вторник утром, 8 декабря»[736]. Впрочем, личности этих компаньонов вскоре породили новую волну спекуляций и серьезных осложнений.

Тревоги Уилсона и Годдарда относительно неизбежного появления на авансцене сэра Томаса Барнса в качестве Королевского проктора вскоре подтвердились самым неприятным образом. Еще 3 декабря Болдуин предупреждал Эдуарда, что вмешательство Барнса – лишь вопрос времени, и пророчество его сбылось. Пусть письма от отдельных граждан уже и легли на стол, но, зиждясь лишь на сплетнях и домыслах, они не имели веса. Однако было ясно: рано или поздно найдется человек, знающий больше, чьи предательские мотивы будут продиктованы либо возвышенными идеалами, либо звонкой монетой. Сам Уилсон признавался Годдарду, что и ему доводилось слышать «слухи и заявления» о возможном вмешательстве в дело о разводе, хотя и добавлял, что «все это было довольно расплывчато и, насколько мне известно, никто не предпринял попыток ни проверить эту информацию, ни развить ее»[737].

На самом же деле Барнса уже успел побеспокоить некий аноним, позвонивший ему домой вечером в воскресенье, 6 декабря. Звонивший не только выдвинул весьма конкретные обвинения в адрес короля и Уоллис, но и утверждал, что располагает доказательствами. Барнс отмахнулся от потенциального информатора, заявив, что не принимает во внимание анонимные звонки, но уже на следующий день сообщил Уилсону: его как Королевского проктора завалили письмами от граждан, и их число стремительно росло последние дни, пока новости об Уоллис расползались по стране. Как и в случае с неизвестным звонившим накануне вечером, он мог игнорировать неопределенные и расплывчатые заявления, но теперь сообщил Уилсону, что «получил официальный запрос о вмешательстве от солидной юридической фирмы, подробно изложившей в своем письме основания, на которых они просят меня вмешаться в дело». Этими основаниями являлись, во-первых, прелюбодейная связь между королем и госпожой Симпсон, и во-вторых, наличие сговора между господином и госпожой Симпсон в отношении бракоразводного процесса.

Хотя Королевский проктор вмешивался в бракоразводные дела крайне редко – главным образом из-за ограниченности ресурсов, что позволяло действовать лишь при наличии безупречных доказательств, – его вмешательство почти всегда означало отмену развода. Статистика говорила сама за себя: 21 случай из 23 в 1935 году и 25 из 26 в 1936 году[738]. Вероятность того, что развод Уоллис пополнит этот печальный список, была высока. Как выразился личный секретарь Болдуина Томми Дагдейл, «утром 8 декабря из некой дополнительной информации стало очевидно… что весьма сомнительно, сможет ли госпожа Симпсон фактически, когда придет время, получить окончательное решение о разводе [decree absolute]». Барнс, по сути, исполнял квазисудебную роль, решая, передавать ли дело обратно в суд, но для этого требовался ключевой элемент: кто-то из публики, желательно человек респектабельный и здравомыслящий, должен был дать показания о прелюбодеянии Эдуарда. На тот момент, во всяком случае, никто на эту роль не вызвался.

Вечером в понедельник, 7 декабря, после того как из Канн поступило заявление Уоллис, возникла кратковременная надежда на то, что кризис удастся либо отложить, либо полностью разрешить. Газеты Express и Mail назвали это прорывом, а Дафф Купер писал, что был на званом обеде, где «женщины находились в состоянии дикого восторга и счастья»[739]. Но Монктон, хотя и признавал, что «после публикации это заявление было воспринято как возможный конец кризиса», понимал: «Мы в Форте знали, что Король был осведомлен о заявлении до его публикации и что его намерение нисколько не изменилось»[740]. Теперь все зависело от исхода беседы Годдарда с Уоллис в Каннах.

Солиситор прибыл во Францию в 2 часа ночи в среду, 9 декабря, на борту частного самолета, специально выделенного ему правительством. Прежде ему летать не доводилось, и, как назло, путешествие обернулось кошмаром: из-за неисправности двигателя пришлось совершить экстренную посадку в Марселе. Так как Годдард страдал от слабого сердца[741], в пути его сопровождали врач, доктор Кирквуд и один из его судебных клерков. Эта безобидная, казалось бы, группа немедленно оказалась в центре скандала из-за ложного представления, будто Кирквуд – знаменитый гинеколог. Помощника, разумеется, тут же окрестили анестезиологом, что породило дикие домыслы о беременности Уоллис[742], с готовностью подхваченные нетерпеливой прессой. Когда они наконец прибыли в Канны и позвонили на виллу, чтобы договориться о встрече с Уоллис, Браунлоу был вне себя от ярости из-за этого переполоха. Он уже успел гневно заявить Уоллис: «Мы с Германом сделали все, что могли, чтобы защитить вашу честь, ваше имя и спокойствие, а также престиж Короля. Но это уже слишком!»

Накануне Эдуард сам позвонил Уоллис, предупредив о визите Годдарда. Разгневанный тем, что его волю проигнорировали, он перешел на тон, который позже сам же охарактеризовал как «весьма повелительный». «Не смей слушать этого человека, – наставлял он Уоллис. – Не поддавайся ни на какие его уговоры». Но она ответила: «Конечно, я приму его. Он преодолел такой путь, рисковал собой, и элементарная учтивость обязывает меня выслушать его». Ее обещание не предпринимать ничего без его ведома мало успокоило короля. Как он сам сформулировал это позже, с характерной для монарха властностью собственника: «Лишенная моей моральной поддержки, она уже не была так тверда, и ярость разразившейся над нами бури вселяла в нее ужас»[743].

На самом же деле Уоллис не ощущала ни страха, ни неуверенности. Она твердо знала, чего желает – бесповоротного разрыва с Эдуардом. Как она признавалась несколько дней спустя Сибил Коулфакс, когда буря кризиса наконец улеглась: «Я так хорошо его знала, я так хотела, чтобы они вняли моему совету. Но нет, они упрямо двигались прямиком к этой трагедии. Если бы они только согласились: отложим эту затею до осени, там и обсудим… К осени меня бы и след простыл. Я бы уже вырвалась на свободу». Она презирала страну, ставшую ей прибежищем: «Я видела, как Англия травит человека, который не в силах защититься и всегда был честен со своей страной»[744], – но ее единственным страстным желанием было вырваться из этой удушающей западни, бежать без оглядки. Куда – она и сама толком не знала. Америка была исключена из-за прессы; Китай, как бы ни был он далек, представлялся единственным реальным выходом. Но снова вернуться в «дома пения» было уже немыслимо, да ей и не хотелось. Пришло время внимать иной музыке.

Браунлоу, в своей самоназначенной роли защитника Уоллис, поначалу не хотел допускать Годдарда в дом. Лишь когда незадачливый юрист объяснил медицинскую причину присутствия Кирквуда, он несколько смягчился, однако согласился впустить Годдарда к Уоллис лишь на очень строгих условиях. Солиситор должен был войти один, без портфеля или чего-либо, похожего на врачебный саквояж. Вдобавок – с легким оттенком садизма – Браунлоу настоял, чтобы его такси не подъезжало к дому Роджерсов ближе чем на сто ярдов, обрекая юриста на унизительный спринт сквозь жадную толпу репортеров, чтобы просто попасть внутрь. Неудивительно, что Уоллис отметила: в гостиную он вошел «смиренным».

Однако состояние его клиентки было несравненно хуже. Годдард позже описывал ее Дагдейлу как женщину «на грани нервного срыва», жаждущую лишь «полной капитуляции [и] готовую на все»[745]. Он попытался уговорить ее отозвать прошение о разводе – шаг, который немедленно бы положил конец кризису, лишив Эдуарда возможности жениться на ней. К его удивлению, Уоллис с готовностью согласилась помочь. «Я сделаю все возможное, чтобы удержать Короля на троне», – заявила она. На что Годдард, вздохнув с явным облегчением, ответил: «Я был уверен, что Вы именно так и скажете, и уже сообщил об этом господину Болдуину». Позже Уоллис вспоминала: «На его лице читалось самодовольство человека, осознающего свою решающую и триумфальную роль в исторической драме». Его доводы подкреплялись и тактичным упоминанием о силе общественного мнения, настроенного против нее, и, по словам Уилсона, намеком на «ряд других неблагоприятных последствий, которые ее ждут, если она изберет иной путь и отвергнет его совет»[746].

Важным, а возможно, и решающим фактором, подтолкнувшим ее к мысли отговорить Эдуарда от отречения, могло стать и то, что, как вкрадчиво заметил Уилсон, «возможно, до Короля и госпожи Симпсон не было доведено со всей ясностью: если Король оскорбит общественное мнение своим отречением, весьма сомнительно, что парламент изъявит желание выделить ему содержание после ухода. Было сочтено, что намек на такую позицию следует довести до сведения Короля и госпожи Симпсон»[747]. Меньше всего расчетливая до денег Уоллис жаждала оказаться на содержании у безденежного, озлобленного экс-монарха.

Призванный на совет Браунлоу выступил в незавидной роли адвоката дьявола. Он выразил сомнение, что время еще позволяет остановить отречение короля и тем более – что тот примет решение Уоллис. Как он безапелляционно заявил, «если ты откажешься от развода, это приведет лишь к безнадежной развязке и всеобщей трагедии»[748]. И все же Уоллис чувствовала, что обязана предпринять отчаянную попытку предотвратить катастрофу. Браунлоу набросал краткую, полную трагизма записку, гласившую: «С глубочайшей личной скорбью госпожа Симпсон заявляет, что оставила всякое намерение сочетаться браком с Его Величеством»[749]. Уоллис поставила под ней свою подпись.

Настало время позвонить Эдуарду и сообщить ему о своем решении. Связь, как обычно, была ужасной. В присутствии Годдарда Уоллис проинформировала своего возлюбленного, что намерена начать процедуру отзыва своего прошения о разводе и что это ее искреннее желание. Эдуард ответил спокойно: «Уже слишком поздно. Документы об отречении уже составляются. Кабинет министров заседает прямо сейчас, чтобы принять их к исполнению. Я сказал свое последнее слово. Я покину Англию в течение 48 часов». Последующие слова не оставили Уоллис сомнений (если они еще были) в том, с каким человеком ей предстоит иметь дело до конца своих дней. «Разумеется, ты можешь делать все, что захочешь. Ты можешь ехать куда угодно – в Китай, Лабрадор или южные моря. Но куда бы ты ни уехала, я последую за тобой»[750].

Пока Годдард совершал свое трудное и, в итоге, безуспешное[751] путешествие к Уоллис, Эдуард делал все возможное, чтобы восстановить контроль над ситуацией. В понедельник, 7 декабря, он встретился с герцогом Йоркским – впервые с 17 ноября, когда открыл брату свой замысел жениться на госпоже Симпсон. Воссоединение вышло неловким. Эдуард хотел обсуждать деловые вопросы: сам процесс отречения и, как он выразился, «распоряжение фамильным имуществом, реликвиями и тому подобным». Берти же находился в состоянии сильного волнения. Еще 6 ноября он писал матери: «Все это так тревожно, и я чувствую, что мы все живем в мире догадок; никогда не зная, что случится завтра, а потом приходит неожиданное»[752]. Возможно, он и заверил Годфри Томаса, что примет трон, если это потребуется, но его истинные чувства более точно отражены в словах, сказанных личному секретарю сэру Эрику Миевилю 29 ноября: «Я чувствую себя как пресловутая овца, ведомая на заклание»[753].

Когда братья наконец встретились, тому, что Берти описал как «ужасное и мучительное ожидание», пришел конец. Расхаживая по комнате, Эдуард заявил, что отречется от престола и что его решение окончательно. Затронули они и щекотливую тему Уоллис, и весьма вероятно, что Эдуард дал понять: он уйдет тихо, не создавая проблем, если разводу Уоллис не будут чинить препятствий. Берти, конечно, не мог дать таких обещаний – да и сам Эдуард на троне был бы бессилен, – но он заверил брата, что сделает все возможное для их скорого воссоединения. И пока король, возможно, испытывал нарастающее облегчение от принятого решения и скорого освобождения от бремени власти, его младший брат чувствовал прямо противоположное. Однако чувство долга, которого так недоставало королю, было присуще Берти в полной мере. И потому после ужина в Королевской ложе в Виндзоре он вновь вернулся в Форт. Как он позже напишет в своих воспоминаниях об отречении, «я чувствовал, что, раз уж я здесь, я не уйду. Он мой старший брат, и я должен быть рядом, чтобы попытаться помочь ему в час нужды»[754].

На следующий день в Форте появился герцог Кентский. Эдуард в своих мемуарах описал это как проявление братской любви, особо отметив, что Георг прибыл «без приглашения и без предупреждения», а затем заявил: «Хочешь ты меня видеть или нет, я приехал»[755]. На самом деле он приехал в отчаянной попытке убедить короля не отрекаться от престола, понимая, что это возложит непосильное бремя на плечи Берти. Ни один из братьев не питал теплых чувств к Уоллис. Люси Болдуин писала, что они были «взбешены на эту даму», а Георг и Томми Дагдейл позже откровенно поговорили, во время чего герцог «был весьма похож на короля Георга V в своих резких выражениях»[756]. И все же Эдуарда было не переубедить. Когда Георг взмолился, чтобы он передумал, он услышал в ответ сказанное с истинно королевским высокомерием: «Я принял решение давным-давно. С чего бы мне менять его сейчас?»[757].

Вторжение Болдуина, уже примелькавшегося в Форте гостя, оборвало братские беседы Эдуарда. Воодушевленный теплым приемом в палате общин накануне, премьер-министр все еще цеплялся за надежду, что король может изменить свое решение. Он собрал свои вещи на ночь и заметил Уилсону: «Ему предстоит небывалая борьба с самим собой, и, если он позволит, я ему помогу. Возможно, нам придется провести вместе всю ночь»[758]. Картина двух мужчин в пижамах, отчаянно сцепившихся в молитве, довольно забавна, но Болдуину не пришлось нести это ночное бдение у своего монарха. Он поехал вместе с Монктоном и Томми Дагдейлом, отметив, что хотел бы быть рядом с королем как друг, если тот пожелает, но серьезность миссии тяжким грузом легла на него. Он был нервным пассажиром, отравляя замкнутое пространство автомобиля табачным дымом и требуя, чтобы ехали медленно. Монктон писал: «Я молил, чтобы поездка поскорее закончилась… Я знал, что Король должен быть утомлен как никогда, и перспективе ночного визита премьер-министра вряд ли будет рад»[759].

Он был прав. Король («еще более уставший, чем я думал, и… измотанный»[760]) с ужасом отметил появление чемодана Болдуина, описав это одной фразой: «Это уже слишком». Пусть и были у них с премьер-министром минуты душевной близости в минувшие дни, с него было довольно. Как он язвительно выразился, «его роль в моей жизни была окончена, и я не собирался обременять себя его присутствием на ночь, пока он суетливо собирает крохи информации для своего отчета перед парламентом»[761].

Затем состоялся «последний бесплодный разговор», после которого Болдуин, понимая, что его дело сделано, решил откланяться[762]. Эдуард, возможно, наслаждаясь замешательством премьер-министра, ответил: «Я не могу этого сделать. Премьер-министр был так любезен, что приехал сюда помочь мне, я не могу отпустить его, не предложив ужин»[763]. Его настроение также поднялось после телефонного разговора с Уоллис. По словам Люси Болдуин, он вошел в комнату, «энергично жестикулируя, вскинув руки над головой… он словно преобразился и сиял от восторга». Он снова объявил: «Она самая замечательная женщина, самая чудесная женщина в мире поддерживает меня в этом, она не возражает, это лишь сблизит нас. Я ухожу, чтобы уступить дорогу моему брату»[764].

Так началась эта тайная вечеря в гостиной Форта. Только апостолов было девять, а не 13, и не один, а несколько, ведомо то Эдуарду или нет, уже предали своего короля. За столом собрались сам король, герцог Йоркский, герцог Кентский, Болдуин, Монктон, Томми Дагдейл, сэр Эдвард Пикок, генеральный казначей герцогства Корнуолл, Джордж Аллен и Улик Александер. Пикок, обеспокоенный состоянием Эдуарда, предложил Монктону устроить королю небольшой отдых во время трапезы, но тот отказался: «Я доведу дело до конца»[765]. Это был его прощальный жест, его последний призыв: «Помните меня».

Казалось, негласный уговор витал в воздухе: тема отречения под запретом. Оттого и атмосфера в тот вечер причудливо сочетала уныние и показную веселость. Берти гости показались «весьма опечаленными», сломленными осознанием «окончательного и бесповоротного решения», а сам ужин «навсегда врезался ему в память»[766], король, как радушный хозяин, поддерживал беседу и сохранял бодрое расположение духа, особенно после ухода Болдуина в половине десятого. Берти вспоминал, как Эдуард был «“душой компании”, посвящая премьер-министра в такие детали (о центрах занятости и прочем!), о которых тот, скорее всего, и не подозревал. “Вот какого человека мы теряем”, – прошептал он Монктону. Никто не мог поверить в происходящее»[767].

Перед уходом Болдуин спросил своего монарха: «Могу ли я быть уверен, сэр, что даже если бы сам архангел Гавриил снизошел с небес и молил вас передумать, это нисколько не поколебало бы вас?» И когда Эдуард подтвердил, что это именно так, Болдуин, говоря от своего имени и от имени Люси, произнес: «Никто из ваших подданных не опечален случившимся более нас двоих, но помните также, что никто столь же искренне не желает вам обрести счастье там, где вы надеетесь его найти»[768]. Но стоило измученному Болдуину переступить порог дома, как сдержанность покинула его: «Я чувствую себя так, словно побывал в Бедламе[769]… Он, кажется, не осознает всей серьезности дела». Больше эти двое никогда не встречались.

Эдуард обратил внимание: «Лицо [Болдуина] было тяжелым, восковым, безжизненным… Я понял, что это напряжение сказалось и на нем»[770]. Его же собственная бодрость, напротив, могла быть хорошо продуманным спектаклем – он лепил образ «несломленного, добродушного, хоть и своеобразного монарха», – но результат его удовлетворил. Он с удовольствием писал, что Болдуин на следующий день заметил на заседании Кабинета, «скорее озадаченно, чем с неодобрением», что «Король выглядел счастливым и веселым, словно предвкушал медовый месяц»[771].

Но именно Монктон оставил самое запоминающееся описание того вечера. Он назвал его «триумфом» Эдуарда, обрисовав картину: «В той тихой комнате, отделанной панелями, он сидел во главе стола, юное лицо, улыбка, здоровый цвет лица – разительный контраст с мертвенной бледностью остальных; он оживленно поддерживал беседу и заботился о комфорте гостей… Я сидел рядом с [Берти], и в какой-то момент ужина Герцог повернулся ко мне и произнес: “Ты только взгляни на него. Мы просто не можем его потерять”. Но мы оба осознавали: ничто уже не могло его остановить»[772].

То было великолепное, почти отчаянное представление, раскрывшее всю мощь обаяния и уверенности, на которые Эдуард был способен, когда прилагал к тому волю, – качества, почти недосягаемые для прочих. По завершении трапезы он повернулся к Пикоку в гостиной с видом триумфатора и, точно артист после сорванных оваций, бросил: «Ну как?» Пикок смог лишь заверить его в поистине «поразительной работе». Именно в стенах той же гостиной, всего два дня спустя, ему предстояло подписать документ о собственном отречении.