В 1930-е годы любой светский дом, где могли отличить кларет от божоле, считал за честь принять у себя писателя Осберта Ситуэлла, и 1936 год стал для него пиком популярности в Лондоне. Его последняя книга «Глупые гроши» (Penny Foolish)[328] 1935 года, хоть и носила ироничный подзаголовок «книга отповедей и панегириков», сделала остроумного и общительного Ситуэлла желанным гостем в любом обществе. Его остроты, отточенные за бесчисленными вечерами, были достаточно колки, чтобы слегка задеть самолюбие, но не более того. В итоге его считали идеальным визитером, хотя он сам, цитируя Т. С. Элиота, иронично замечал, что «полон высокопарных фраз, но несколько туповат»[329].

Ситуэлл тяготился своей репутацией «безопасного» гостя, хотя виду и не подавал. Ведь когда-то он начинал с дерзких экспериментов в поэзии и сатирических романов, вроде «Перед бомбардировкой» (Before the Bombardment) 1925 года, а теперь вот скатился в мир бульварной литературы – популярных биографий и респектабельной журналистики. И вот приходится ему шутить и развлекать этих богатых снобов вроде Маргарет «Тетя Мэгги» Гревилл, одной из самых влиятельных женщин Лондона, прячась за «пустой, невыразительной маской»[330], а в душе копится обида на всех, кто, как ему кажется, смотрит на него сверху вниз. И главный обидчик – король.

Когда-то, в конце Первой мировой войны, они вместе служили в Гвардейской бригаде. Ситуэлл тогда писал пацифистские стихи для изданий вроде Spectator и Nation, но будущий король смотрел на это с презрением. Ситуэлл вспоминал его «холодный, как лед, голубой взгляд, выражающий неодобрение»[331]. Шло время, и Эдуард не переставал разочаровывать своего бывшего сослуживца. Ситуэлл с горечью говорил, что принц так и не «захотел вылезти из этого болота традиционного двора с их именитыми предками» и наотрез отказался «окружать себя творческими людьми – поэтами, художниками, музыкантами», предпочитая общество тех, кого писатель с ядовитым сарказмом называл «Золотой Ордой» и «Бригадой Кутил»[332].

Эдуард не был интеллектуалом. Ситуэлл высмеивал его за то, что он всегда произносил «одни и те же вступительные фразы, явно заготовленные заранее и тщательно рассчитанные на то, чтобы заинтересовать… [леди Десборо], его хозяйку, которую он знал как искушенную ценительницу литературы». На деле же это выглядело так: принц с энтузиазмом восклицал: «Вы знаете, я сейчас читаю такой захватывающий роман! Вам точно понравится: “Дракула” называется!»[333]. Это мнение совпадало с оценкой Джона Саймона, который утверждал, что «[Эдуард] не читает ничего серьезного и стоящего»[334]. Ситуэлл был невысокого мнения и об Эрнесте Симпсоне – «наглый выскочка… словно созданный природой для этой роли» – и о Уоллис, над которой он издевался, говоря, что она «искала местного колорита», заводя роман с «китайцем» в Пекине, и «научила короля Эдуарда быть холодным, а порой и грубым с [королевой Марией]»[335].

«Скучную и неприятную» парочку Ситуэлл не выносил, но еще большее презрение вызывал у него «сброд со всего света», с которым якшался Эдуард на «Налин» и теперь привечал в Балморале. Он зло высмеивал этих людей, называя их «остроумной компанией бойких, немолодых американских полумиллионеров с одинаковыми именами и раздутыми физиономиями, которых только и встретишь, что в барах да отелях Парижа и на Лазурном берегу – безродная шушера из Нью-Йорка, Кракова, Антверпена и Майл-Энд-Роуд…, уверенные в своей правоте до абсурда, с вечным пьяным хохотом, не смолкающим ни на минуту»[336]. Как-то раз он даже спросил у писателя Майкла Арлена, своего друга: «Так что, Британской империей теперь будет командовать эта публика из бара “Ритц” в Париже, а не Букингемский дворец с Вестминстером и Уайтхоллом?»

Позже, в 1936 году, Осберт Ситуэлл, собрав остатки юношеского задора, выдал язвительную сатиру на Эдуарда, Уоллис и их окружение, назвав ее «Крысиная неделя». При его жизни эта сатира так и не увидела свет – он опасался судебных исков за клевету и не хотел терять репутацию человека, которого все рады видеть у себя в гостях. И все же именно гнев и беспощадная острота обвинений делают эту сатиру таким ценным документом эпохи, позволяющим понять, кем же были те люди, с которыми Эдуард и Уоллис предпочитали проводить свои дни.

Эмеральд Кунард, симпатизировавшая фашистам, привыкла называть короля «Божественное Величество» – что Ситуэлл отмечал с презрением, – а леди Коулфакс, «бесцветное создание с неясным цветом кожи [и] бежевыми глазами, похожими на оббитые кремниевые отщепы», он высмеивал за «железную клетку кудрей»[337]. Про друга короля Джонни Макмаллена, бывшего редактора журнала Vogue, говорили, что он «последние десятилетия ведет безнадежную борьбу за то, чтобы выглядеть молодо [и] быть забавным», и в итоге обзавелся «множеством вставных зубов, стеклянными глазами и даже, поговаривали, искусственными конечностями, чтобы поддерживать свой тщательно продуманный образ»[338].

Ситуэлл был уверен, что эта «безымянная, безликая, шумная банда» – просто сборище фальстафовских типов, которые жрут и пьют в три горла, а за спиной – высмеивают короля и Уоллис, хотя в лицо готовы лебезить и восхищаться их вымученной утонченностью. Он, как и Диана Купер, смеялся над попытками Эдуарда играть на волынке, саркастически замечая, что «И даже меломан, каких поискать, / Слушая волынки жуткий вой, / Готов был восхищенье показать, / Когда король, надувшись, дул душой, / И царственною бил стопой»[339]. Он писал, что эта «веселая, смелая, пиратская команда» считает короля «слабым, упрямым и тщеславным», напрочь лишенным вкуса и воспитания; и это обвинение, конечно, с полным основанием можно было адресовать и им самим – всем этим завсегдатаям бара «Ритц».

Когда Ситуэлл смеялся над «веселой компанией», развлекавшейся в «Кобургских башнях Балморала», танцуя «под граммофон»[340], он еще не знал всей правды. Оказалось, что реальность в шотландской резиденции Эдуарда, куда в сентябре 1936-го съехались он, Уоллис и их друзья, была еще хуже, чем он мог представить. И хотя в описании Ситуэлла чувствовалась неприязнь к американцам, визит в Балморал все равно обернулся настоящей катастрофой, как и предчувствовал Эйрд, написавший: «Сегодня услышал, что У. будет в Балморале. Ну и слава богу, что я туда не еду»[341]. Вместо важных персон, которых обычно ждали в Балморале – вроде архиепископа Кентерберийского или премьер-министра, – король предпочел пригласить своих приятелей на то, что он назвал своей «первой домашней вечеринкой».

Как и многие его начинания на троне, этот отпуск начался ужасно из-за его надменной беспечности. Эдуард решил пренебречь своей королевской обязанностью открыть новую больницу в Абердине 23 сентября, предпочтя поехать на вокзал встречать Уоллис, под надуманным предлогом, что он все еще соблюдает официальный траур по отцу. Газета Aberdeen Evening Express красноречиво разместила рядом заголовок «СЮРПРИЗ-ВИЗИТ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА В АБЕРДИН: ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ НА АВТО», сопроводив его фото королевских особ, которых в срочном порядке бросили латать дыру в расписании, несмотря на все еще не закончившийся период траура: герцога и герцогиню Йоркских, Берти и Елизавету. Хелен Хардинг сетовала, что «если подобное поведение войдет в привычку, то перспективы бесконечно удручающи»[342], а ее муж назвал это «глупостью… поступком, который в одночасье настроил против него всю Шотландию»[343]. Шотландцы отреагировали на это пренебрежение весьма резко. Жители Абердина исписали стены лозунгом «Долой американскую девку!»

По крайней мере, у Эдуарда был постоянный советник в лице Берти, его младшего брата и наследника престола. Даже тяготясь влиянием своего отца, Георга V, король признавал, что Берти был «по складу ума и темпераменту очень похож на моего отца… неизменно следуя привычке из года в год посещать одни и те же места в одно и то же время и с теми же людьми»[344]. Младшие братья Эдуарда, принц Георг, герцог Кентский, и принц Генри, герцог Глостерский, были, соответственно, гедонистом-вольнодумцем, чье распутное существование прервала лишь смерть на войне, и добродушным, но вечно пьяным ничтожеством, известным лишь своей связью с летчицей Берил Маркхэм[345]. А Берти был человек порядочный, с принципами, и Эдуард даже завидовал брату, несмотря на его мучительное заикание и явную застенчивость, проистекавшую из этого. Отец писал ему: «Ты всегда был таким разумным и легким в общении, всегда готовым выслушать любой совет… Мне кажется, мы всегда отлично ладили (не то что с дорогим Дэвидом)»[346].

Поначалу Эдуард чрезмерно полагался на суждения Берти. Может, чтобы хоть как-то разделить ответственность, он даже настоял, чтобы брат был в курсе всех соответствующих придворных документов и государственных дел. Однако это доверие не распространялось на его отношения с Уоллис. Два брата, которые до этого были близки, начали отдаляться друг от друга. Герцог Йоркский вел счастливую семейную жизнь со своей любимой женой и дочерьми, Елизаветой и Маргарет; король – нет. Иногда из-за разных взглядов между ними возникало напряжение. После визита в Абердин герцог и герцогиня остановились в соседнем Биркхолле. Понимая, что архиепископа Кентерберийского следовало пригласить в Балморал, они взяли на себя смелость пригласить его к себе, что было либо великодушным жестом дружбы, либо сознательным упреком королю – можно трактовать по-разному.

В итоге, как и следовало ожидать, отношения между братьями испортились окончательно. Хелен Хардинг писала: «Ситуация в Балморале была похожа на кошмар… [Берти] чувствовал, что потерял друга и теперь стремительно теряет и брата»[347]. Как же не хватало его умения разбираться в придворном этикете! Хардинг еще в самом начале их отдыха пытался донести до Уоллис простую мысль: даже если она станет женой Эдуарда, «кое-какие вещи останутся для нее недоступны», например корона. Но Хелен с грустью отмечала: «Казалось, до нее это просто не доходит»[348]. Ошибка Уоллис[349] была в том, что она почему-то решила, будто король занимает примерно такое же положение, как президент в Америке, только ему не нужны никакие выборы. Из-за этого заблуждения она и возомнила, что теперь она вторая по значению после Эдуарда в стране, а то, может, и первая.

Это заблуждение было разоблачено самым неловким образом 26 сентября, когда Йорки приехали в Балморал на обед. К тому моменту уже накопилось некоторое недовольство – как из-за абердинского инцидента несколькими днями ранее, так и потому, что Эдуард прежде не проявлял никакого интереса к посещению или поддержанию Балморала. Это заставило Берти написать: «Я очень надеюсь, что он поймет, что ему нужно действовать осторожнее, поскольку он ничего и никого не знает… Мне кажется, что Дэвид никогда никого не слушает, и это прискорбно»[350]. Однако Уоллис лишь обострила ситуацию, проявив беспечность в сочетании с высокомерием. Невзирая на прецедент и этикет, предписывающие хозяину, то есть Эдуарду, приветствовать прибывших членов королевской семьи, Уоллис самовольно вышла навстречу герцогине Йоркской в гостиной Балморала, что один из свидетелей расценил как «намеренную и расчетливую демонстрацию власти»[351].

Влияние Уоллис в Шотландии проявлялось и ранее, пусть и в мелочах: она могла послать Эдуарда за шампанским, словно слугу, пока играла в бридж, и требовала подать клаб-сэндвич – новомодное американское блюдо. Он же продолжал доверять ей чтение конфиденциальных бумаг на виду у гостей, и, по словам графа и графини Розбери, «каждое ее суждение встречал с восторгом»[352]. Однако, когда герцогиня Йоркская предстала перед ней в тот вечер, Уоллис осознала: не все столь же подобострастны, как английский король. Елизавета демонстративно проигнорировала самозванку, бросив, «словно в пустоту»: «Я прибыла на ужин к Королю». Сия реплика возымела действие. Эдуард, «заметно смутившись», прервал беседу и поспешил к ним, и вечер продолжился ровнее, хотя Берти явно «смущала и сильно нервировала» возникшая неловкость[353].

Хотя Эдуард задним числом и уверял, что провел в Балморале чудесные 11 дней («Несмотря на тревожные слухи из-за границы, жизнь в замке была на редкость приятной… Моим гостям было так же весело, как и мне»[354]), и хвастался, что он первый из королевской семьи освоил волынку, для других это время было совсем не таким радужным. Герцогиня Йоркская писала королеве Марии, что погода стояла на диво, но «все равно была какая-то большая печаль, ощущение потери и у нас, и у всех вокруг. Для нас все уже изменилось навсегда… Дэвид, похоже, просто не умеет делать так, чтобы люди чувствовали себя нужными… Мне кажется, корень всех проблем – эта самая миссис Симпсон. Я не думаю, что могу сделать шаг навстречу ей и пригласить ее к нам, как, полагаю, было бы правильно… Вся эта ситуация сложна и ужасна»[355]. Эдуард, то ли не понимая, то ли не желая понимать, отдалился от всей своей семьи. И эта его беспечность в конце концов приведет к катастрофе.

Первого октября король и миссис Симпсон разъехались, правда, ненадолго. Приехав в Лондон – конечно, на королевском поезде, – Уоллис отправилась в шикарный номер в отеле Claridge’s, ждать, пока ей доделают дом в Риджентс-парке, как она хочет. А король, хоть и не особо хотел, но все-таки переехал в Букингемский дворец – впервые за все время своего правления. Королева Мария как раз до этого перевезла все свои вещи в Мальборо-хаус, так что после короткого обеда по протоколу Эдуард остался один в этом дворце, который терпеть не мог.

Невозможно не посочувствовать королю, обреченному уныло бродить по дворцу, который он помнил по несчастному детству и чьим хранителем стал. Позже он писал: «Я въехал в это огромное здание без малейшего удовольствия; затхлый запах прошлого, преследовавший меня с детства, вновь встретил меня, как только я переступил порог Королевской двери»[356]. Он обосновался в Бельгийских апартаментах первого этажа – покоях, традиционно предназначенных для высоких гостей и носящих имя Леопольда I, короля Бельгии и дяди королевы Виктории. И, осознавая величие этого огромного института, частью которого он стал, Эдуард признавался: «У меня было предчувствие, что я здесь ненадолго». Подавленный мыслью о тщетности любых перемен по своему вкусу – «Дворцы, как и музеи, не терпят вмешательства», – он писал: «Я так и не смог ощутить себя своим в этих стенах. Я чувствовал себя потерянным в его царственном великолепии»[357].

Тем временем в Америке ажиотаж вокруг Уоллис, вызванный снимками с «Налин», не утихал. Авторитетная New York Times, считавшаяся бастионом современной журналистики, имела репутацию издания, печатавшего «все новости, достойные печати». Вот и сейчас, 4 октября, они опубликовали тщательно выверенную колонку. В ней описывались «весьма дружеские отношения короля с мистером и миссис Симпсон» и искусно использовались уклончивые эвфемизмы, отмечавшие, что Уоллис, «остроумная и блестящая собеседница», разделяет многие интересы короля, что они «искусные танцоры танго» и ценители «горячего джаза». Газета лукаво намекала на ее присутствие в Форт-Бельведер по выходным, описывая их общее увлечение садоводством, и заявляла, что «все, кто хорошо его знал в бытность принцом Уэльским, не должны удивляться желанию короля, уже в новом статусе, окружить себя людьми демократического толка»[358].

А вот изданиям New York Woman и World-Telegram подобная чопорность была несвойственна. Под заголовками вроде «Янки при дворе короля Эдуарда» они печатали сплетни: королеве Марии не нравится Уоллис, а Эдуард осыпает ее драгоценностями на 200 000 фунтов стерлингов. Нашли даже первую жену Симпсона – она высказалась на радость журналистам, заявив, что «у нынешней миссис Симпсон есть все “необходимое”, чтобы увести мужчину»[359]. Подобные сенсации принесли финансовый успех, особенно выпуск New York Woman от 8 октября, чей тираж достиг ста тысяч.

Газетная шумиха подняла бурю негодования среди эмигрантов, и New York Times захлестнули письма протеста. В одном пространном послании, подписанном Г. В. Джонсоном из Нью-Джерси, сквозила обида: «Деяния короля, как сообщается в американской прессе, в мгновение ока превратили Великобританию, в глазах рядового американца, из чопорного и достойного королевства в балаган – балканскую музыкальную комедию под разудалые ритмы джаза!» Отметив, что король, «безнадежный тип и безответственный поклонник джаза и коктейлей», предстает «жалким и растерянным любовником, целиком и полностью порабощенным миссис Симпсон», Джонсон с горечью заключал: «Истинная трагедия и серьезность этого скандала – не в том, что говорят о короле в частном порядке, а в том, как эти истории отзываются на международном положении нашей страны».

В емком резюме ситуации он отметил: «Георг V был бесценным достоянием для британского престижа за рубежом; Эдуард VIII же, увы, оказался непомерным бременем», – и далее заключил: «Ничто не принесло бы мне большей радости, чем весть об отречении Эдуарда VIII в пользу наследника, готового, уверен, продолжить славные традиции отца… [И это должно произойти] до того, как общественное негодование достигнет той критической точки, когда под угрозой окажется сам институт монархии»[360].

Интерес, впрочем, не ограничивался одной лишь Америкой. Николсон 6 октября отметил в своем дневнике вечер в обществе Сибил Коулфакс и других, где обсуждалась и поездка в Балморал. Общим мнением было, что это было ошибкой (мол, «разгорается нешуточный скандал»), а Сибил заметила: «До июля минувшего года не было и намека на неосторожность… Уоллис, казалось, вполне осознавала ответственность своего положения. Но после “Налин” все стало куда более необдуманно». Многие сетовали на показную роскошь Уоллис («новый дом в Риджентс-парке»), а Робин Моэм даже пророчески изрек: «Вся эта история действительно серьезна и потрясет сами устои монархии». Николсон, со своей стороны, признался, что опечален, «ведь Уоллис Симпсон мне весьма симпатична, и почему бы ей не предаться роману с белоглазым негром, если то – ее вольное желание?»[361]. Тем не менее понимая, что приближенные короля не желают вмешиваться, Николсон констатировал: «назревает глухое недовольство, которое вскоре может излиться в открытое возмущение»[362].

Краткое воссоединение Уоллис и Эдуарда на выходных 9 октября, отмеченное совместным посещением Форта, сменилось ее отъездом в куда менее фешенебельное место – маленький городок Феликстоу на побережье Саффолка, где ей наспех подыскали временное жилье. Контраст с лучшими отелями Европы и блеском Балморала был болезненным. «Нет ничего унылей, чем приморский городок не в сезон»[363], – писала она. Слушание дела о ее разводе с Эрнестом назначили на 27 октября в Ипсвиче, на выездной сессии суда, мотивируя выбор как удобством – лондонские суды были перегружены до конца 1937 года, – так и стремлением избежать столичной газетной лихорадки. За век до этого Эдуард, возможно, и преуспел бы в своей уловке, но эра автомобилей и поездов уравняла Ипсвич по доступности для Флит-стрит с Канцлерским судом. Уоллис представляли Теодор Годдард и один из самых известных и эпатажных барристеров Англии, Норман Биркетт. Как писал клерк Годдарда, Роберт Эгертон, «если вы хотели вытащить всю грязь наружу, вы нанимали сэра Патрика [Гастингса], а если хотели, чтобы дело велось достойно, вы нанимали Биркетта»[364].

Развод виделся королю и Уоллис совершенно по-разному. Для него это было лишь очередной формальностью, которую нужно уладить. Он торопил события, желая обвенчаться до назначенной даты коронации, 12 мая 1937 года, полагая, что по истечении положенных законом шести месяцев, к исходу апреля следующего года, цель будет достигнута. Для нее же развод был предвестием беды, ощущением, что последняя надежда на частную жизнь уйдет в прошлое. 14 октября из Феликстоу, все еще на фирменной бумаге отеля Claridge’s, она писала Эдуарду, умоляя о пощаде. «Это уже выходит за рамки наших ожиданий», – заметила она, предрекая: «[развод] подорвет твою популярность». Рассказала о кинотеатре, где гимн «Боже, храни Короля» был встречен едкой репликой: «И миссис Симпсон!» И вновь – отчаянный вопрос: «Не лучше ли мне просто тихонько исчезнуть?», и горестное признание: «Я как зверь в клетке… Вместе мы, быть может, и сильны против злобы мира, – но врозь я eanum[365] и боюсь за тебя»[366]. Она также понимала, что без телохранителей и бдительной полиции, следящей за каждым ее шагом, она гораздо более уязвима, чем Эдуард, и закончила письмо мрачным замечанием: «В мою машину могут и кирпич бросить»[367].

И Уоллис, и Эдуард отдавали себе отчет в капризной природе общественного мнения. Толпы, еще пару месяцев назад ликовавшие в Европе, приветствовавшие каждый их выход и оглашавшие воздух криками «Vive l’amour!»[368], мало чем отличались от собственных подданных короля. Толпа благосклонна и даже щедра на симпатии, пока настроена благодушно, но стоит ей ополчиться на монарха и его возлюбленную, никакие телохранители в мире не спасут их от народного гнева. Именно пресса тех дней держала в руках бразды общественного мнения, разжигая то волну всеобщего одобрения, то пожар яростного осуждения, и всемогущие магнаты, владевшие газетами, могли направлять народные массы – куда вернее любого политика или церковного проповедника – то к сердечным овациям, то к столь же исступленным крикам ненависти, лишь несколькими броскими фразами на первой полосе.

Поэтому, вместо того чтобы задуматься об отмене развода или хотя бы о паузе, король принял все меры, чтобы развод получил поменьше огласки. 16 октября, на следующий день после письма Уоллис, он принял Бивербрука в Букингемском дворце, отбросив в сторону привычный придворный этикет. Еще 13 октября он лично позвонил газетному магнату, ища совета, и на вопрос Бивербрука, когда ему будет удобно, буквально ответил: «назначайте любое время», что, по словам последнего, «не оставляло сомнений в крайней заинтересованности короля во встрече»[369]. Зиглер отмечает: «Единственным человеком, к кому Эдуард прислушивался, был Бивербрук – если бы он сказал королю: “Вы совершаете роковую ошибку, вам необходимо остановиться и все обдумать”, это могло бы дойти до его сознания. Возможно, совет и не был бы принят, но он был бы, по крайней мере, услышан»[370].

Отложив визит на пару дней под благовидным предлогом зубной боли – что, впрочем, выглядело неправдоподобно после его встречи с Эрнестом Симпсоном 15 октября, – Бивербрук предстал перед Эдуардом, который, сохраняя видимое хладнокровие, настойчиво требовал от него обеспечить полное замалчивание в прессе темы развода Уоллис как до, так и после его оформления. Как впоследствии писал сам король, его единственной целью было «защитить Уоллис от скандальной газетной шумихи»[371], и Бивербрук, после некоторого раздумья, согласился, обеспечив, в тандеме с Эсмондом Хармсвортом, близким другом Эдуарда и председателем Ассоциации владельцев газет, на удивление единодушное и показательное молчание британской прессы вокруг предстоящего развода[372]. Однако о своем истинном замысле – жениться на Уоллис и тем самым спровоцировать конституционный кризис – Эдуард не обмолвился Бивербруку, как и кому бы то ни было еще.

Человеком, кто по долгу службы просто обязан был знать о подобных намерениях, был Стэнли Болдуин, вернувшийся к парламентским делам в середине октября после двухмесячного отпуска, взятого по окончании летней сессии. Его ближайший помощник – или «серый кардинал», как шептали за спиной недоброжелатели, – сэр Хорас Уилсон, о чьей власти ходили слухи, будто она «превосходит полномочия любого члена Кабинета министров», засвидетельствовал: «Летом 1936 года премьер-министр все явственнее тревожился об отношениях короля с миссис Симпсон», хотя, не имея в руках неопровержимых доказательств предосудительной связи, Болдуин мог лишь возлагать надежды на то, что «вековые инстинкты королевской крови возобладают в душе монарха… [и] что единственным верным путем для него станет стремление соответствовать образу Короля, которого народ этой страны ожидает видеть на троне»[373].

Несмотря на то что привязанность Эдуарда к Уоллис делала подобный поворот событий все менее вероятным, Болдуин был всецело поглощен делами государственной важности – началом Испанской Гражданской войны и сохраняющейся напряженностью в отношениях с Германией. Эти обстоятельства, вкупе с ухудшающимся самочувствием и естественным тактом, не позволявшим ему чрезмерно вмешиваться в личную жизнь монарха, привели к тому, что королевский роман казался лишь второстепенной причиной для беспокойства. Хардинг даже писал, что «никак не удавалось заставить его хотя бы на мгновение осознать всю серьезность положения, которое, как нам, находившимся на личной службе у короля, было очевидно, неуклонно обостряется». Тем не менее, как признавал Хардинг, «конституционный кризис был невозможен, пока миссис Симпсон оставалась женой мистера Симпсона»[374].

И все же уже 12 октября Уилсон и Болдуин воочию убедились, что как письменные донесения, так и устные вести о поведении Эдуарда – включая «самые неблагоприятные отклики со всей Шотландии»[375] из-за его пренебрежения королевскими обязанностями ради мимолетной встречи с Уоллис на вокзале в Абердине – дышат неприкрытой критикой в адрес монарха. Хотя Болдуин понимал, что «недовольство народа вот-вот достигнет точки кипения», его планы по дальнейшему изучению ситуации были неожиданно прерваны приглашением на аудиенцию к Его Величеству. На сей раз встреча носила формальный характер: Эдуард с показным вниманием осведомился о самочувствии премьер-министра, но, когда 15 октября Хардинг сообщил Болдуину, что Пресс-ассоциация вышла на след предстоящего развода Уоллис, он обратился к премьеру с отчаянной просьбой о вмешательстве, умоляя Болдуина попытаться убедить Эдуарда приостановить бракоразводный процесс, а также добиться, чтобы их связь впредь не выставлялась напоказ: никаких более появлений в светской хронике.

Инициатором следующей встречи короля и премьера стал Хардинг, не Болдуин. Он дал понять Эдуарду: премьер-министру нужна аудиенция «по важному и неотложному делу». Он уже предупредил Болдуина 14 октября о своей уверенности, что «час вмешательства [премьера] неминуем», и тот согласился, хотя и высказал надежду отложить этот момент до коронации. Однако через пару дней Хардинг вновь вернулся к теме, настаивая: «[Вы] – единственный, чье слово весомо – вмешательство необходимо, и чем дольше медлим, тем хуже… Предлагаю [вам] потребовать… приостановки развода [и] запрета на публичность отношений»[376].

Раздраженный тем, что его оторвали от охоты в Сандрингеме, король сперва потребовал, чтобы Болдуин сам явился в Норфолк, но Хардинг предостерег его, что это может вызвать «нежелательные пересуды». Так, скрепя сердце, Эдуард вернулся в Форт-Бельведер, где и состоялась встреча с Болдуином в 10 утра 20 октября. Первая из восьми встреч, что ждали их в последние месяцы 1936 года, она задала тон будущим, все более напряженным, переговорам.

Эти два человека являли собой столь разительный контраст, что казалось, будто они принадлежат к разным историческим эпохам. Болдуин, укоренившийся в политике состоятельный промышленник, прошедший десятилетия государственной службы, впервые вошедший в парламент еще в 1908 году и дважды возглавлявший правительство при Георге V. Человек мягкий, отечески-снисходительный, снискавший прозвище «Честный Стэн», верный традициям «Единой нации» Консервативной партии. Зиглер писал о нем как о «безусловно честном, порядочном, недалеком, лишенном воображения человеке – и, в конечном счете, благом для страны»[377]. Добросовестный и справедливый, он тем не менее нажил себе непримиримых врагов в лице Бивербрука и лорда Ротермира, владельца Daily Mail (и отца Эсмонда Хармсворта), чьи издания он некогда, в 1930 году, обличил, назвав их «не газетами в привычном понимании… [а] лишь орудиями пропаганды, потворствующими изменчивым политическим ветрам, личным амбициям, минутным прихотям, симпатиям и антипатиям двух человек». В одной сокрушительной строке, вышедшей из-под пера его двоюродного брата Редьярда Киплинга, он заклеймил их владельцев, выведя их девиз: «власть без ответственности, прерогатива продажной женщины во все времена». Эта обида не была забыта.

Пока что беседа между монархом и его премьер-министром протекала в тонах внешней благожелательности. Эдуард вспоминал, что гость был «приветлив, непринужден и словоохотлив» и что «вполне мог сойти за соседа, заглянувшего обсудить спор о границах владений»[378]. Это было тщательно выверенное лицедейство. Как писал Уилсон, Болдуин полагал, что более всего преуспеет, если будет говорить «как друг [Эдуарда], уверенный, что король доверяет его дружбе и его суждениям»[379]. Нервничая, Болдуин попросил виски, к явному изумлению Эдуарда, обронившего: «Я никогда не пью раньше 7 вечера»[380], – и лишь затем они неохотно перешли к неотложному делу, что свело их вместе в тот день.

Их воспоминания о той беседе разошлись. Эдуард, не скрывая презрения, вспоминал, как Болдуин предстал перед ним «не столько великодушным премьер-министром, стремящимся помочь монарху в личной драме почти непостижимой сложности, сколько… политическим Прокрустом, вознамерившимся втиснуть свою царственную жертву в жесткое ложе условностей»[381][382]. Болдуин же, впоследствии представляя Палате общин свой отчет об этой встрече, всячески подчеркивал, сколь глубока его любовь к Эдуарду – и как к правителю, и как к человеку, и, признавая, что тот, вероятно, «сочтет его викторианцем» из-за старомодных взглядов, обратился к королю: «Мне кажется, я понимаю, чем дышит наш народ… [они ожидают] более высоких нравственных ориентиров от своего Короля. Люди говорят о вас и об этой американке, миссис Симпсон. Я получил немало неприятных писем от людей, которые уважали вашего отца, но кому претит ваше нынешнее поведение»[383].

Их беседа длилась около часа, причем львиную долю времени говорил премьер-министр. Он настойчиво твердил, что «возникнет опасность раскола общества в том вопросе, где раскола быть не должно» и что «опасность эта многократно возрастет с началом бракоразводного процесса миссис Симпсон»[384]. Король внимал ему, искусно играя роль очарованного собеседника, снисходительно слушая речи премьера, изображая легкую скуку, пока, наконец, до него не дошло, что подлинная цель Болдуина – убедить его склонить Уоллис к отзыву прошения о разводе.

Болдуин отнюдь не был простаком. Уловив отстраненность монарха, он намеренно прибег к одной из излюбленных фраз самого Эдуарда: «Сомневаюсь, что вам и впредь удастся так поступать и остаться безнаказанным», чем, по собственному признанию, немало потряс своего венценосного собеседника. Когда король, не скрывая возмущения, вопросил: «Что значит – не остаться безнаказанным?», Болдуин ответил: «Посмею утверждать, я знаю свой народ. Они многое готовы стерпеть в частной жизни, но не потерпят подобного в жизни особы публичной, и известие о визите миссис Симпсон в Балморал, просочившееся в Придворную хронику, вызвало в них волну негодования»[385].

В ответ Эдуард заявил, что Уоллис – лишь его друг и он не намерен ее прятать и проводить через черный ход, ибо не видит ничего постыдного в их отношениях. Эти слова разительно контрастировали с его же восторженными признаниями в адрес возлюбленной: «Она была столь прекрасна, что, кажется… ее лик мог бы озарить юного рыцаря, узревшего Святой Грааль»[386], и «Она – единственная женщина в мире; я не могу без нее жить»[387]. Тем не менее он спросил премьер-министра, разве он не исполняет свой долг – свои тяжкие, изнурительные государственные обязанности – с должным королевским достоинством?

Болдуин, видя, как ускользает от него король, перешел к отчаянной прямоте, заявив, что ситуация необратима, молчать пресса больше не сможет, и слухи вот-вот станут общественным мнением. И, отбросив церемонии, он «почти в лоб» спросил: «Неужели нельзя отложить этот развод?»[388]. Эдуард, скрывая ярость за маской вежливости, ответил: «Я не имею права вмешиваться в частную жизнь. Недопустимо, чтобы я пытался влиять на миссис Симпсон лишь потому, что ей было суждено подружиться с королем»[389]. Это была ложь, и Болдуин это понимал. Болдуин осознал: компромисс невозможен, завершил беседу, в последней попытке призвав Эдуарда уговорить Уоллис уехать хотя бы на полгода, на что король лишь отмолчался. Впоследствии, вспоминая эту встречу, Эдуард недоумевал: почему Болдуин так и не задал ему главного вопроса – о его планах жениться на Уоллис после развода.

Двое мужчин расстались, обменявшись ничего не значащими фразами о тонкостях пересадки цветочных бордюров, но семена взаимопонимания так и не проросли в этой бесплодной почве. Поначалу Болдуин питал смутную надежду, что его завуалированные предостережения все же произвели какое-то впечатление, но вскоре Уилсон донес до него печальную весть: Эдуард, в кругу приближенных, представил дело так, будто беседа прошла в атмосфере полного взаимопонимания, «и премьер-министр не только не пытался противиться желаниям короля, но и проявил самое искреннее сочувствие к его личным затруднениям»[390]. Неудивительно, что Уилсон был «не на шутку обеспокоен» услышанным из уст короля, ибо «это в корне противоречило тому, что, по словам премьер-министра, он говорил королю»[391]. Эдуард одержал тактическую победу в этом первом раунде. Как он сам писал впоследствии, «вставая на прощание, [Болдуин] обронил нечто о том, как рад, что лед тронулся… Едва не вырвалось у меня в ответ, что, насколько я понимаю, единственный лед, что тронулся, давно растаял в его виски… но, памятуя о непостоянстве и непредсказуемости чувства юмора мистера Болдуина, я предпочел благоразумно промолчать»[392].

Премьер-министр понял, что теперь, когда слушания дела о разводе Уоллис было не избежать, такта и дипломатии – не говоря уже о простой правде – будет недостаточно, чтобы поколебать уверенность его монарха. Хардинг писал, что «премьер-министр говорил откровенно, хотя, похоже, опасность, которую следовало ожидать от любого намека на брак, не была подчеркнута в достаточной мере. В любом случае предостережение было полностью проигнорировано, и разводу было позволено идти своим чередом»[393]. Однако за романтической историей скрывалась жесткая решимость. Когда монарх и премьер-министр расставались, всего за неделю до того, как «королевская блудница» должна была получить развод, Эдуард недвусмысленно заявил о своей позиции тоном, в котором трудно было отличить приказ от угрозы: «Мы должны уладить эту проблему вместе. Я не допущу никакого вмешательства со стороны»[394].