— А если они не станут тебе доверять? Если увидят в тебе врага?

Мэл отвернулась. Она и так знала, как на неё смотрят в собственном королевстве: как взгляды задерживаются слишком надолго; как шёпоты тянутся за ней, как призраки. Она — четвёрторождённая, аномалия, девочка с проклятыми глазами, которая никогда не была «своей».

Может быть, ради этого она и родилась.

Может быть, в этом её предназначение.

— И всё? — выдохнул Кай уже тише. — Ты правда веришь, что родилась лишь затем, чтобы быть женой? Его женой?

Мэл снова встретила его взгляд — и в её глазах появилось новое, острое.

— Нет, Кай. Не женой.

Огонь храма возложил ей на голову голубой нимб; тень её рогов вытянулась по камню.

— Королевой.

Долго Кай просто смотрел. Потом выдохнул — и едва слышно:

— Значит, решение принято.

Мэл раскрыла губы, но ветер — мягкий, настойчивый — изменил ход, принеся шелест тканей по камню. Она знала до того, как повернулась: жрицы пришли.

Кай напрягся рядом; тело стало струной. Он никогда не умел скрыть своего дискомфорта в их присутствии — и Мэл понимала почему: их незрячие взоры, призрачная поступь, тяжесть божественного, давящая на всё вокруг. Она их не боялась. Здесь, под несмыкающимися глазами богов, она всегда была дома.

Жрицы двигались как туман; длинные серые одеяния облегали, как вторая кожа, глушили даже шорох шагов. Они не носили ни серебра, ни камней; никакого украшения — лишь священная повязка на глазах: полоса ткани, отрезанная от собственного платья священным клинком при посвящении.

Видеть — значит уклониться от веры.

Днём они странствовали слепыми, руки — навстречу невидимому, ожидая ответа богов. Ночью же, когда луна кровила и резала небо алыми мазками, повязку снимали — и их обнажённые глаза, страшные и мудрые, становились единственным светом в темноте храма.

Вперёд выступила Верховная жрица. Голос её был гладок, как вода, но под ним звучало что-то глубже — древнее, словно шедшее из костей самой горы.

— Принцесса.

Мэл склонила голову и окинула взглядом фигуру — высокая, затканная тенью, будто соткана из сумерек. Они были страшны по-своему — не затронутые людскими страстями, привязанные лишь к шёпоту богов.

Когда-то Мэл мечтала быть одной из них.

Потом узнала цену.

Стать жрицей — значит отречься от неба.

«Мы слушаем богов, но не можем до них дотянуться, — сказала ей когда-то Верховная. — Наш долг — к земле: вести тех, кто хочет услышать, но не может. Потому нам нельзя летать на Вивернах».

И Мэл поняла: ей не быть одной из них.

— Верховная, — тихо произнесла она. — Я пришла на молитву.

— Иди, дитя, — Верховная уже разворачивалась к храму, так естественно оставляя Кая за скобками, как дышала. — Твой отец приходил к нам утром. Он рассказал о твоём решении. Нам многое нужно обсудить, прежде чем ты ступишь за границы — прежде чем войдёшь в Королевство Огня.

Позади шевельнулся Кай; голос у него был густой, срывающийся:

— Мэл.

Просьба в её имени резанула глубже любого клинка.

— Вернись со мной в замок. Мы найдём другой путь. Лучший. Обещаю.

Мэл выдохнула; слова давили на рёбра. В ней жила часть — хрупкая, жаждущая — которая хотела, чтобы её спасли. Хотела рухнуть брату в объятия, переложить ношу, стереть всё.

Но была и другая.

Та, что родилась «неправильной»; росла, преследуемая шёпотом о собственной природе. Та, что жаждала доказать: она — больше, чем ошибка. Больше, чем проклятый ребёнок.

Потому что если она — принцесса с проклятыми глазами, девчонка, которой «не должно было быть» — сможет стать той, кто спасёт всех…

То, может быть — может быть — она не будет тем чудовищем, которого всегда в себе боялась.

Мэл медленно повернулась к брату.

Поклонилась.

И, не сказав больше ни слова, шагнула в ждущие тени храма.

Глава 6

Я вижу, как они на меня смотрят, когда Хэдриан заставляет меня смеяться, пока я читаю в Библиотеке Тьмы. Я провела в замке больше двух недель, обсуждая с виверианами союз между королевствами. Хэдриан составил мне компанию, и я ничего не могу поделать с дрожью, которая пробегает по мне при одном его виде. Его голос — глубокий шёпот у моей кожи, но я боюсь, что окружающие начинают замечать то, чего мы сами ещё не осмелились произнести вслух. Через несколько дней я вернусь домой, и одна мысль о расставании — об отъезде без него — невыносима. Ничего подобного я прежде не чувствовала.

Табита Вистерия

Библиотека Тьмы была святилищем великолепия и мудрости — огромной палатой, где бережно хранилось эхо истории, и каждый архив был нитью в ткани прошлого их мира. И всё же, при всём этом богатстве знания, казалось, лишь Кейдж по-настоящему ценил такие вещи.

Кай опустился в одно из множества пустующих кресел и усталой рукой прижал пальцы к глазам. Напротив, младший брат согнулся над россыпью карт, целиком поглощённый подробностями, которым Кай не находил смысла. Воздух был густ от запаха старой бумаги и чернил; тишину изредка нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц.

Комната тонула в тени; величие её приглушали непрерывные сумерки. Только жутковатое свечение голубых огней удерживало мрак на расстоянии, отбрасывая призрачные силуэты на древние стены. Учёные бесшумно скользили меж стеллажей, кончиками пальцев касаясь корешков забытых фолиантов, извлекая тайны, которые Каю открывать не хотелось.

— Чего ты хочешь? — голос Кейджа был короток, без тепла.

— Что читаешь?

— Не читаю. Смотрю.

Кай криво усмехнулся:

— И на что, позволь спросить, смотришь?

— На карту, брат.

— Карту чего?

Кейдж выдохнул, терпение таяло:

— Ничего, — он медленно свернул пергамент, откинулся на спинку и прищурился на старшего. — Чего ты хочешь?

Кай изобразил обиду, приложив ладонь к груди:

— Ранишь меня, братишка. Неужели мне непременно нужна скрытая цель, чтобы посидеть с тобой?

Кейдж выгнул бровь:

— Как-то я предлагал научить тебя церемониальным традициям Дома Песков, и ты ответил… — он сделал вид, что припоминает, — ах да: что тебе проще выколоть себе глаза, чем выносить мои уроки истории.

Кай отмахнулся:

— Не относится к делу.

— К какому же?

Старший замялся; взгляд скользнул к верхней полке, где тенью смерти восседал Спирокс — теневой ворон Кейджа. Тварь склонила голову; обсидиановые глаза блеснули, будто он внимал каждому слову.

— Мэл выдают за Огненного придурка, — наконец пробурчал Кай.

— Слышал.

— Мы не можем позволить, чтобы нашу сестру бросили в логово огнедышащих драконов. Они сожрут её живьём.

Кейдж молча посмотрел на чёрное кольцо на мизинце; его ониксовая поверхность тускло мерцала в полутьме. Такие кольца носили все трое — наследие, переходившее из поколения в поколение; знак рода, связанного с тенью и властью. Три кольца — для трёх детей, что всегда рождались у короля и королевы Тьмы. Однажды у Хейвен будут наследники, и тогда Кай с Кейджем передадут им свои кольца — как залог удачи.

Мэл не получила своего.

Для четвёрторождённой не куётся кольцо.

Пальцы Кейджа забарабанили по подлокотнику:

— Возможно, так и лучше, — произнёс он осторожно. — Она четвёрторождённая; у неё нет долга перед нашим краем. Если её брак скрепит союзы — кто мы, чтобы стать на пути у этой судьбы?

— Она наша сестра.

— И ею останется, даже в иной земле. Мы все рано или поздно поженимся, брат — хотим мы того или нет.

Кай сжал кулаки:

— Мой долг как второго — защищать. Как я буду защищать её, когда она будет вдали?

— Твой долг — оберегать будущую королеву. Остальные из нас… второстепенны.

Шевеление учёного по соседству отвлекло Кейджа на миг, и Кай воспользовался этим, чтобы внимательнее изучить брата. Они были во многом схожи: у обоих — чёрные, как ночь, волосы и тёмные, бездонные глаза; бледная кожа резко контрастировала с подвластными им тенями. Но различия были не менее явными. Кейдж был тоньше в кости — телом для жизни за книгами, а не за клинком. Где лицо Кая рубили острые грани, словно кромки стали, у Кейджа черты были мягче, круглей — обманчивая ласковость, из-за которой чужие ошибались в его природе. Кай знал лучше: под тихой оболочкой в брате пылал упрямый, свирепый огонь их крови.

Кейдж выдохнул:

— Века назад браки по клятве между королевствами были обычным делом. Союзы ковали не пергаментом и чернилами, а кровью и обетами. Всё кончилось, когда наши предки разбили свою клятву Дому Пламени.

Кай фыркнул:

— Мы искупили тот проступок войной с ведьмами. Не наша вина, что другие королевства воспользовались войной, чтобы резать мир под свои империи.

— Нет. Но искрой, поджёгшей единство Восьми королевств, были мы, — голос Кейджа потяжелел историей. — Возможно, теперь мы можем починить то, что сломали.

— Значит, ты готов принести в жертву Мэл?

В тёмных глазах Кейджа сверкнуло неуловимое:

— Наша обязанность — исправить ошибки предков. Нравится нам это или нет.

— Если так, от нас потребуют и самим жениться за пределами наших границ. Наши жёны не будут виверианками. Они — чужестранки, воспитанные в иных обычаях. Наши дети перестанут быть «чистокровными».

Выражение Кейджа смягчилось:

— И это так страшно?

— Сто лет наш обычай — хранить линию незапятнанной.

— А до того? — парировал Кейдж. — До предательства, до войны — наши обычаи были другими. Перемена неизбежна. Сопротивляясь ей, мы обрекаем себя на застой.

Челюсть Кая напряглась:

— Быть может, застой лучше вымирания.

— В самом ли деле? — Кейдж подался вперёд, голос стал почти жутко ровным. — Что мы получили от изоляции? Народ беднеет, земли скуднеют, будущее довольно сомнительное. Ведьмы разбиты — да. Но в их тишине отточилась ненависть. И когда они вернутся, если мы встретим их раздробленными, — падём.

— Мэл — всего лишь одна девушка, Кейдж. Она не остановит войну.

Кейдж наклонил голову, внимательно наблюдая за братом:

— Она — одна девушка. Но, возможно, ключ ко спасению всех нас.

Между ними растянулась долгая тишина, которую изредка пробивали далёкие вои Виверн, кружащих над замком.

Наконец Кай, раздражённо проведя ладонями по лицу, буркнул:

— Ведьмы — миф. Никто их не видел десятилетиями. Те, что остались, — призраки на пустоши. Почему ты веришь в сказки на ночь, придуманные чтобы пугать детей?

Кейдж поднялся, собирая свои книги.

Спирокс каркнул с жердочки — звук резанул окончательностью.

Кейдж задержал на брате взгляд:

— Достаточно посмотреть в глаза нашей сестры, дорогой брат. То, чего мы не видим, не перестаёт смотреть на нас.

И, не добавив ни слова, он зашагал в тень, а ворон беззвучно скользнул следом.

Глава 7

Говорят, мы разные.

Единственная настоящая разница — та, о которой нам твердят.

Я — ведьма.

Он — виверианин.

Мы оба кровоточим. Мы оба любим. Мы оба плачем.

И всё же нам твердят, что нам не быть вместе.

Табита Вистерия

Мэл снился огонь.

Не холодные голубые языки её родной земли, а дикий, неукротимый пожар — красно-золотое пекло, пожиравшее небо. Пепел сыпался, как умирающие звёзды, оседая в мире, ей незнакомом. И в самом сердце пламени стоял мужчина — спиной к ней, силуэт прорезан углями; кинжал в её руке шептал его имя.

Тот, кто восстанет из пепла, объединит их всех.

Она рывком проснулась — рваное дыхание, влажная кожа. Ощущение клинка, входящего в его грудь, жило в костях — фантомная боль, от которой не избавиться.

Рассвет подползал к горизонту, когда Мэл натянула ездовые сапоги и подбежала к ближайшему окну. Утренняя стужа поцеловала кожу, принеся с собой запах тёмных гор и шёпот беспокойных Виверн. Она ухватилась за каменный столб и подалась вперёд — в бездну.

— «Nyx, venire!» — Никс, ко мне!

Мгновение — тишина. Потом ответил рёв — такой силы, что отозвался в самой груди. Мэл улыбнулась. Не раздумывая, она шагнула в темноту.

Желудок ухнул — и тут же под подошвами встретилась прочная чешуя. Крылья Никс распахнулись, поймали ветер, подняли их в утреннее небо.

— «Volare, Nyx, volare». — Лети, Никс, лети.

Ветер терзал волосы; холод кусал кожу. Она летала часами, пока первый румянец не пролился по пикам.

Когда Мэл вернулась, на тренировочном дворе уже звенела сталь. Внизу Кай затягивал ремни чёрного доспеха, готовясь к утренним дрилам. Никс с глухим гулом опустилась на крышу, отчего Кай замер и сузил ониксовые глаза — с лёгким раздражением — как раз в тот миг, когда Мэл соскочила на камень.

— Выглядишь ужасно, — буркнул он, застёгивая последний кляммер на наруче.

Мэл его проигнорировала и пошла к стойке оружия. Пальцы легли на рукоять её короткого меча — чёрная сталь, выкованная в виверианском голубом огне, неуязвимая, как ночное небо.

— Что ты задумала? — спросил Кай.

— Тренируюсь.

— Тренируешься? — фыркнул он. — Через несколько дней мы уезжаем на королевскую свадьбу — твою, напомню. Тебе бы платья да украшения выбирать, а не лезвия точить.

Его парные крючковые клинки блеснули в полутьме — оружие смертоносно, как сам владелец. Мэл однажды пыталась ими владеть — вышло позорно.

— Будто я просила об этом! — рявкнула Мэл и без предупреждения рубанула.

Кай ответил мгновенно, легко приняв удар. Она ушла ниже и срезала по его ногам, но он успел прыгнуть назад, усмехнувшись раздражённо.

— И не сказать, что ты громко против этого вопишь, сестрёнка.

Ярость в ней свернулась змеёй. Она пошла в атаку — быстро, жестко. Лезвие чиркнуло по его плечу, оставив легкую царапину; Кай лишь хмыкнул, чем ещё сильнее её взбесил. Стиснув зубы, она ударила ногой — он качнулся. Метнула кинжал — Кай перекатился, и сталь впилась в землю там, где он стоял мгновение назад.