— Бой — цена телом, принцесса. Прогулки по садам не сделают тебя готовой.

Она поджала губы. Верно — мышцы ныли даже от простых поз. В отличие от вивериан, её почти не сажали на спину зверя вести сквозь бурю и огонь. Её «нагрузка» — изящные шаги под материнским присмотром.

— И ещё, одежду сменить бы, — заметил Кай. — Тренироваться в тесном лифе и длинных юбках — плохая идея.

— У меня нет другой одежды, — ответила Алина. — У меня нет отдельного гардероба с рубашками и брюками. Я никогда не носила ничего, кроме длинных платьев и корсетов.

— Тогда одолжу свою. — Он пожал плечами так, будто это не было неприличным. — Принесу завтра лишнюю рубашку.

— Я не могу носить твоё.

— Почему?

— Потому… — она судорожно искала хоть что-то, — оно будет слишком велико.

Его улыбка потемнела, стала глубже:

— Или ты боишься, что, надев мои вещи, почувствуешь меня на своей коже, принцесса? Было бы заманчиво, да?

— Не думаю, — ответила она слишком резко, — учитывая, что сама мысль поцеловать меня тебе отвратительна. Не вижу, как меня может соблазнить мужчина, которому я неприятна.

Его челюсть опустилась.

Храмовые колокола ударили вдали — звон стёк по земле, как веление небес. Алина обернулась; сердце толкнулось в рёбра. Полдень.

Её брат должен был стоять перед двором — перед собратьями из всех королевств — и приносить извинения за удар по фениксианскому принцу. Алина стиснула зубы.

Времени нет. Эшу она нужна.

— Алина, я…

— Я должна идти, — она сунула клинок Каю и схватила золотой плащ. — Речь начнётся вовремя, я обязана успеть до неё.

— Твой брат справится и без тебя, принцесса.

Алина застёгивала застёжки, злой рывок пальцев:

— Мой брат… — она запнулась, крепче сжав ткань. Нельзя предавать секрет Эша. — Ему я нужна.

Кай усмехнулся.

— Что? — прошипела она.

— Ничего, — он пожал плечами. — Беги — держать его за ручку.

— Как ты смеешь. Ты ничего не понимаешь!

— Я ничего не понимаю? — в глазах вспыхнул гнев. — Потому что всё, что я вижу — ты всегда бежишь к брату. По первому зову. Днём и ночью. И у меня один вопрос: а кто заботится о тебе?

Алина сбилась. Ей такого не задавали. Губы раскрылись, но слов не было. Пока…

— Он мой брат. Так поступают братья и сёстры. Если вы, вивериане, не способны понять, мне вас жаль!

Кай выдохнул; гнев разошёлся в нечто более тяжёлое, печальное:

— Я не говорил, что ты не должна помогать брату, принцесса. Но если другие обрезают тебе крылья и не дают летать, стоит задуматься, — он кивнул на мешок с железом: — Зачем ты просила учить тебя меня? Твой брат воин не хуже меня. Могла попросить его.

— Потому что он… — Алина уставилась на оружие. Правда комом в горле. — Он станет Королём Огня. У него — обязанности.

Кай рассмеялся:

— Уверен. Хотя чаще я вижу, как он прячется или тренируется со своими.

— Хорошо. Чего ты хочешь услышать? — Она развела руками, устало. — Да, я жизнь положила на брата. Отодвигала своё ради него. Но я — никто. Я просто драконийская принцесса; звучит важно почти везде, но у нас это значит — продадут замуж за высшую ставку. Что и случилось. А брат — в том же. Он не хотел быть королём, но будет. Нас обоих поставили на пути, которых мы не выбирали. Такова жизнь.

— И вам, с вашими виверианскими «делай что хочешь», легко смеяться и отмахиваться. Может, в вашей земле так можно; у нас — нет. У нас корона — прежде всего, — голос упал до шёпота, оголился болью: — И при всех твоих упрёках напомню, когда праздники закончатся и меня увезут в новый дом, ты поедешь к себе исполнять долг второго сына.

Она видела, как у него свело челюсть, как задеревенели плечи. Будто она ударила.

Ей было всё равно.

Кай не имел права судить, будучи таким же пленником своей судьбы.

— Не смотри так, вивериан, — сказала она, но дыхание сбилось, когда он шагнул. И ещё шаг. Пульс сорвался в бег. Она отступали, пока кора не уткнулась в позвоночник.

Он наклонился; его дыхание упёрлось ей в губы.

— Ты ошиблась в одном, принцесса, — прохрипел он, как гром до грозы. — Ты не «никто». Ты — чёртово солнце, Алина Ахерон.

И он поцеловал её.

Не осторожно, не украдкой — не так, как прежде. Без узды. Без границ.

Губы Кая накрыли её — голодные, пылающие, отчаянные. Язык скользнул между её губ, и из её горла сорвался всхлип. Его руки вплелись в её волосы — жадно, властно, прижимая к стволу, словно он больше не отпустит.

Алина горела под ним.

Её пальцы сжали чёрную рубашку, притянули его ближе, ещё, пока тела не слились, пока жар между ними не стал нестерпим.

Его ладони спустились вниз, схватили её за бёдра, подняли, будто она ничего не весила. Алина застонала, обвивая его ногами за талию; юбки стекали по ним золотым пламенем.

И… треск.

Она моргнула, ошеломлённая, и увидела, как Кай, не терпя, рвёт корсаж.

— Слишком много ткани, — проворчал он и сорвал остатки.

Алина вспыхнула до самых корней волос, но он уже опустил взгляд, чёрные глаза пожирали её оголённую кожу.

— Так лучше, принцесса, — промурлыкал он.

Медленно, мучительно он снял последний шёлковый слой, обнажив её перед утренним воздухом.

Губы его опустились; язык прошёл по коже, дразня, обожествляя. Голова Алины откинулась к дереву, стон сорвался сам. Пальцы впились в его волосы, удерживая, молча прося: ещё.

— Чего ты хочешь, принцесса? — спросил он у её кожи, тихо, порочно, дыхание жгло каждую точку прикосновения.

Алина дрожала, не в силах ответить.

Они оба знали: это всё, что у них будет. Один вырванный миг, украденный у мира, который никогда не позволит им быть вместе.

Но этот миг был её.

Она наклонилась, коснулась его уха губами и едва слышно прошептала:

— Заставь меня гореть, Кай.

И он заставил.

Алина горела, как солнце — под его руками, под тяжестью его тела, под мрачным голодом его взгляда, когда он смотрел, как она растворяется в стоне за стоном, и его имя было молитвой на её губах.

Глава 36

Иногда любить другого так больно, что не можешь дышать. Достаточно смотреть на него, знать, что он — твой, а ты — его, и это — прекраснейшее чувство на свете. Но когда не знаешь, что чувствует он, — это душит. Хочется лишь признаться, почувствовать его кожу своей кожей, и всё же страх отказа — как клинок, входящий в сердце. Любовь — пытка.

Но кем бы мы были без неё?

Табита Вистерия

Тронный зал мерцал золотом свечей, воздух тяжело висел от невысказанного, пока знать и послы собирались в ожидающей тишине. Утром Эш провёл на плацу: сталь о сталь, тело — до изнеможения, в тщетной надежде, что пот и мышцы заглушат бурю в голове. Не вышло.

Он просил позвать Алину — в голосе звучало отчаяние, — но слуги лишь качали головами. Никто её не видел. Вместо этого ему сунули сложенный пергамент — её почерк, ровный и красивый, те слова, которых он сам не мог сложить. Она сидела допоздна при свечах, сочиняя речь, которую его язык не подчинялся произнести.

Завтра он выедет к границам. Шёпоты о ведьмах множились, ползли по королевству, как нарождающаяся буря. Эш хотел увидеть сам, правда ли предупреждения.

Он резко выдохнул, повернулся к зеркалу. Парадный наряд — золото с алым — душил, мишурная тюрьма из жабо и стоячих воротников. Он жаждал веса доспеха, холодка стали на коже. Как Алина переносит эти нелепые регалии каждый день?

— Перестань дёргаться, — голос Хагана звякнул лёгким раздражением. Он прислонился к косяку, скрестил руки. Взгляд обежал пустую комнату и вернулся к Эшу, губы стянуло недовольной складкой: — Жена не пойдёт с тобой вниз?

Эш не ответил, хотя вопрос тяжело сел в грудь.

Он позаботился уйти до пробуждения Мэл. Ускользнул, когда небо ещё дышало оранжевым и серебром, до того, как двор проснулся, прежде чем успел бы увидеть её за утренним столом — в ночной рубашке, с волосами, рассыпавшимися по плечам, — сонную, живую. Он бежал, пока она не спросила бы мягко, своим любопытством, и пока не предался бы тянущей боли в груди — поднять её на руки и унести обратно в постель.

— Пора, — сказал Хаган, не предлагая, приказывая.

Эш заставил ноги идти. Сапоги мерно стучали по камню, пока он спускался в зал.

Стоило ему войти, все взгляды поднялись. Воздух сгустился, предвкушение закрутилось в зале, как поднимающийся дым. Инстинктивно Эш расправил плечи, выпрямил спину — рефлекс солдата, броня воина. Он не дрогнет. Не здесь. Не при них.

Пробираясь сквозь разъезжающуюся толпу, он нашёл взглядом Мэл. Она стояла в стороне; её фиолетовые глаза были обращены только к нему. Глоток застрял в сухом горле.

Он занял место в центре помоста, повернулся к морю лиц. На краю зрения мелькнуло движение — Захиан Нур, ухмыляющийся, словно ему обещали представление. Челюсть Эша сжалась; он удержал себя от того, чтобы второй раз сломать фениксианцу нос. Но Захиан — ничто, пустяк против главного отсутствия, что выгрызало его изнутри.

Где Алина?

Зал стих.

Капля пота медленно скатилась по виску; Эш стёр её. Лица перед ним расплывались. Пальцы, сцепленные за спиной, впились ногтями в ладонь. Слова… где слова?

Голова каменела.

Пергамент жёг через ткань у груди, но первая строка не вспоминалась. Текст, который Алина написала для него, спасательный канат, — пропал, утёк песком.

Во рту пересохло. Грудь стянуло.

И страх взял горло.

А если засмеют? Если увидят?

Руки дрожали. Он сильнее сцепил их за спиной, приказывая телу замолкнуть. Почему он не может? Почему своё же тело предаёт его так, как не предал ни один враг?

Сердце колотилось.

Дыши. Просто дыши.

Он раскрыл рот и попытался вытолкнуть звук. Он будет посмешищем, если не прочитает простой речи. Недостоин.

— С-сегодня… я пр-р… пришёл к в-вам… — Стоило первому запинку рассечь воздух — он понял. Понял.

По толпе пробежала рябь. Сдвиг. Шорох. Услышали. Замечали.

Его провал стоял перед всеми.

Что подумают воины? Пойдут ли за ним? Доверят ли вести их? Нужен ли народу король, который не может говорить?

Горло захлопнулось, мышцы застопорились. Ни вдохнуть, ни двинуться, ни…

Чья-то рука легла в его ладонь.

Твёрдая. Непоколебимая.

Эш обернулся, сбив дыхание: рядом стояла Мэл.

Она сжала его дрожащие пальцы — заземлила. Тихое обещание. Немой щит. Канат.

— Мы собрались, чтобы просить прощения, — сказала Мэл, и её голос пошёл, как шёлк, без запинок. — Мой муж — Принц Огня, и нрав у него, как вы знаете, иной раз закручивается пламенной вьюгой. Но ему искренне жаль содеянное, — она повернулась к Захиану и улыбнулась — ни тёпло, ни холодно, выверенно. — Он приветствует принца Захиана Нура и поздравляет пару.

Аплодисменты взорвались и покатились волной.

Захиан поднялся на помост и протянул руку. На губах — насмешка.

— Всё прощено, брат.

От того «брат» Эшу захотелось что-нибудь сломать. Но тело стояло неподвижно — статуя, холодная и упрямая.

Мэл, почувствовав его оцепенение, взяла его под руку и увела от Захиана и толпы.

— Моему мужу нужен отдых. — Ложь была очевидной, но никто не возразил. Кивали, шептались, готовые разносить его за спиной.

Эшу было всё равно.

Потому что, пока Мэл вела его из зала, её рука держала его.

Она довела его до их покоев, закрыла дверь мягко, окончательно. На миг так и осталась у дерева, спиной к нему, обняв себя, будто разыскивая невидимое тепло. Эш не повернулся. Он не вынес бы взгляда фиолетовых глаз, видевших его провал. Он видел их в воображении — острые от осуждения, губы — искривлённые от смешка. Может, она рассмеётся. Может, возненавидит — за то, что связали её с принцем, который дрожит перед толпой; с мужчиной, недостойным короны.

Он вышел на балкон, вцепился в каменные перила, втягивая солёный ветер, глубоко, рвано. Море уходило в беспокойную даль под жгучим полуденным светом. Он закрыл глаза, пытаясь остудить шторм в груди. Но услышал её шаги, лёгкие, неторопливые. Она остановилась рядом.

Мэл опёрлась о балюстраду; волосы рассыпались, как чернила, закрыли пол-лица. Она была как сама ночь — соткана из тени и шёпотов, неподвластная страху.

— Отец держал меня в каменных стенах почти всю жизнь, — сказала Мэл тихо, ровно. — Я была счастлива, но моё счастье имело границы — высокие ворота, за которыми скрывали меня от глаз. Слишком многие хотели посмотреть на принцессу с ведьминскими глазами. Одни падали на колени в дрожащем благоговении, шептали молитвы ужаса, уверяя, что я — бог, посланный карать. Другие плевали при одном упоминании, и ветер уносил их проклятия.

— Так они спрятали меня — будто это меняет, кто я. Но тайны умеют просачиваться в щели, и мир всё равно знал. Шептал о девочке с проклятыми глазами, о знаменье, рождённом в Доме Теней.

Она выдохнула, собравшись:

— Частица меня боялась выйти за те стены — боялась взглядов, суда, который придёт не за поступки и не за слова, а за один факт моих глаз. Я говорила себе: не важно. Что мне безразличны шёпоты и косые взгляды. Но глубоко внутри сидела мысль — меня отвергнут, увидят во мне недостойное, нечистое — за то, что я не могу изменить… — Голос на вдохе дрогнул едва слышно, но она выпрямилась.

— Но я научилась: страх — всего лишь призрак ума. И поняла, что я сильнее их мелкой злобы. Сильнее их шепота, их настороженных глаз. Да, они смотрели, шушукались, но их страх не мой груз. Это то, что я в силах вынести.

Тело Эша, скованное стыдом, понемногу расслаблялось, пока её голос ложился бальзамом на рвущиеся нервы. Он чуть повернулся, глядя на принцессу, устремившую взгляд за горизонт, словно миру не дотянуться до неё. Она говорила так, будто уже победила те страхи, что держали его.

— Ты, обнаружишь, Принц Огня, что то, чего ты боишься, не так страшно, как придумалось, — сказала она и повернулась, встретив его взгляд. — А может, и так. Но ты сильнее.