— И всё же не всегда страшнее всего «они», — сказала Алина, и Хейвен снова взглянула на неё. — Порой настоящие чудовища живут внутри наших стен.

…

Алина вынуждена была признать: ей смертельно скучно. Некоторые Дома показывали действительно цепляющие номера, но другие… другие заставляли клевать носом. К тому же кресло было ужасно неудобным. Уж неужели их семья, при всём богатстве, не могла заказать троны получше этих деревянных истязателей?

И тут — явился Дом Крыльев.

Алина выпрямилась, всякая вялость слетела.

Из всех королевств, собравшихся ради союза её брата с виверианской принцессой, сильнее всего её манили валькирийцы. Их парящие острова, подвешенные в небе, можно было достигнуть только на легендарных боевых конях — тварях столь сияющих и величественных, что, поговаривали, они ослепляют тех, кто осмелится глядеть слишком долго.

Островов было четыре — по сторонам света. С балкона своих покоев Алина в детстве часто смотрела на один из них — бледный силуэт на горизонте, чья беглая тень скользила по морю. Она грезила о воинах, живущих там, высоко над землёй, клятвенно защищающих мир внизу.

В Великую войну валькирийцы сражались не за завоевание, а за равновесие. Они не выбирали стороны — их предназначение было сдерживать разрушение, защищать невинных. А когда ведьм, наконец, истребили, они покинули поле брани с горьким презрением, проклиная королевства за лишнюю кровь.

Зачем же они пришли теперь? Возможно, увидели в этом браке начало нового. Возможно, впервые со времён войны они поверили в мир.

Дыхание Алины перехватило, когда в арену вошли первые кони.

Ничто им подобных она не видела: громадные — мощные, каждый сиял собственным цветом, словно выкован из кусков самого неба.

А затем всадники.

Дом Крыльев двигался единой линией; каждый воин — непохожий, и всё же — единый. Не было двух одинаковых: представлен каждый оттенок кожи, каждая фактура и цвет волос, — но у всех был один общий знак народа. Белые символы, словно звёздные созвездия, покрывали тела — узоры из белил, наносимые с момента «второго рождения». Даже лица несли эти знаки — шёпот языка, который Алине было не под силу понять.

И затем принцесса.

Она вошла последней, — и присутствие её невозможно было не заметить. Дикие кудри обрамляли резкую красоту лица; белые узоры на коже резко проступали на тёплом тоне. Она держалась как правитель — спина прямая, руки уверенно направляли коня.

Валькирийцы выстроились ровной линией; кони чеканили копытами сухую землю. Они смотрели на драконийского короля — неподвижные, несокрушимые.

Алина подалась вперёд, сердце стучало.

И вдруг принцесса встала на спину коня.

Один мягкий щелчек языка, и зверь послушался: под ней напряглись мощные мышцы, распахнулись огромные крылья. Их размах лишил Алину дыхания.

Полет ей был не чужд. Она выросла среди драконов — небо принадлежало им. Но, когда конь пошёл по кругу, крылья поймали поток, — из её груди вырвался вздох.

Это был иной полёт — дикий, необузданный. Принцесса ехала без седла и поводьев, пальцы лишь вплетались в густую гриву. И, на последнем рывке, конь взмыл в воздух.

Арена взорвалась аплодисментами.

Алина их не слышала.

Её взгляд не отрывался от фигуры в небе — от того, как принцесса правит стихийной силой так, словно рождена ветром. И правда ли, думала Алина, иначе — лететь на коне, а не на драконе?

В детстве она шептала молитвы Богу Солнца: забери меня, увези отсюда, перенеси через море — на остров в облаках. Годы шли; молитвы оставались без ответа.

В конце концов, она перестала просить.

— Хочешь фокус? — голос прозвучал совсем близко.

Алина дёрнулась, едва не подпрыгнув на месте: она так заслушалась, что не заметила, как Кай Блэкберн оказался за её спиной. Он наклонился, его дыхание коснулось мочки уха. Стоило ей чуть повернуться — и их губы почти соприкоснулись бы.

Жар пополз по шее.

— Даже не думай, — сухо бросила Хейвен.

Алина скользнула взглядом между ними, заинтригованная.

— Какой фокус? — спросила она.

Тёмные глаза Кая блеснули откровенным озорством.

— Мой конь быстрее, — прошептал он.

— Кай, не смей… — предупреждение Хейвен утонуло в поднявшейся суматохе. Прежде чем Алина успела опомниться, Кай сорвался с места.

И… прыгнул.

Дыхание у Алины перехватило. Рука сама рванулась вперёд, словно могла удержать его. Но было поздно. Она вскочила, кинулась к краю ложи — и замерла, готовая к худшему.

Кай падал.

И вдруг — будто зов пришёл из самой бездны — под ним взметнулся дым, закрутился, разросся и стал плотным.

Конём.

Но не плотью и кровью.

Тварью из ночных кошмаров: меняющейся с каждым ударом сердца, сотканной из тени и клубящегося дыма.

Глаза Алины расширились.

Кай приземлился безупречно, лёгкой хваткой обняв призрачную спину; тело двигалось так, будто он родился в седле этой фантомной твари. Он обернулся, подмигнул — и понёсся к валькирийцам, лавируя между теми, что оставались на земле.

— Щёголь, — буркнула Хейвен, скрестив руки.

Алина едва её слышала.

— Что это? — прошептала она.

Хейвен приподняла бровь, а затем смягчилась — в глазах вспыхнуло понимание.

— Ты и правда не знаешь, — сказала она и, тихо вздохнув, пояснила: — Это называется тенью. У всех виверианских членов королевской семьи есть тени. Это существа, что ушли из жизни, но выбрали остаться, заключают с нами связь, пока и нам не придёт время уходить. Когда мы умираем, они ведут нас по дороге в подземный мир.

Мурашки пробежали у Алины по коже в ту же секунду, как Хейвен подняла руку — и браслет на её запястье ожил. То, что казалось украшением, зашевелилось и поползло: не змея из плоти, но из скользящих теней — сама квинтэссенция кошмара. Оно разглядывало Алину с пугающим любопытством — взгляд невесомый, как туман, и острый, как клинок.

— Значит… они мертвы? — выдавила Алина.

— И да, и нет, — просто ответила Хейвен, смотря на теневую змею с нежной благоговейной мягкостью — не как на зверя, а как на продолжение собственной души. — Их обычные тела давно исчезли, но в тени они продолжают быть.

Холод пробежал по спине Алины.

— А вивериане могут так…? — Она поискала слово. — Превращаться в теней?

Губы Хейвен изогнулись в полу улыбке:

— Нет. Никто не мог превращаться в тени. Лишь один виверианец — много столетий назад. Говорят, его тенью была виверна — такого больше не случалось. — Она пожала плечами. — Это сказки. Кто знает, правда ли.

— Но ты надеешься, — тихо заметила Алина, внимательно наблюдая. — Что однажды вивериане смогут превращаться в тени?

Хейвен не ответила. Она только посмотрела на брата, мчащегося по арене верхом на живой тьме. Алина последовала её взгляду. Картина была как со стены храма: будто небо раскрылось, и ангелы снизошли, а внизу, в тумане, притаился демон.

И всё же…

Как бы ни остры были его клыки, ни гнилы закрученные рога, каким бы разрушением ни дышало его тело, созданное для битвы, — она его не боялась.

Глава 22

Между драконийцами и виверианами всегда было соперничество. Никто толком не знает почему, вероятно, и они сами тоже. Возможно, дело в зверях, которых они считают своими: драконы и виверны, на мой взгляд, почти одно и то же, только одни страшнее, крупнее, совершенно чёрные и с двумя задними лапами, а другие меньше, на четырёх ногах и всех мыслимых сияющих расцветок. Оба вида плюются огнём — и это лишь подстёгивает всех выяснить, кто дышит дальше. Я как-то сказала об этом Хэдриану, он демонстративно встал и ушёл, фыркая, будто я смертельно его оскорбила.

Табита Вистерия

Пришло время.

Боевые барабаны рассекали воздух, словно молоты, — глухие, раскатистые, ударявшие в рёбра Эша Ахерона так, будто хотели перековать его в нечто иное, несокрушимое.

Перед ним протянулся коридор огня: языки пламени лизали путь от того места, где он стоял, до самого сердца арены. Каждый дрожащий отблеск бросал на красноватый камень длинные, извивающиеся тени, освещая тропу, предназначенную только ему. Он шёл вперёд, шаг за шагом, в золотых доспехах из огненной стали — они сияли расплавленным солнцем, выкованы в вулканических кузницах его родной земли и освящены в Храме Огня. Лучший его доспех, благословлённый самим Богом Солнца — символ силы королевства и его собственной жертвы.

У бедра покоилась рукоять меча — знакомый вес якорем удерживал на месте, когда ожидание стягивало грудь. Он чувствовал лезвие, как будто оно само упиралось в него, шепча немой обет битвы.

Арена взорвалась оглушительными аплодисментами, рёв толпы накрыл его, как вал. Они приветствовали не Эша-человека. Они славили Эша-принца, который положит конец десятилетиям ненависти. Того, кто свяжет огонь с тьмой, кто ляжет на алтарь долга и принесёт в жертву собственные желания ради блага земель.

Он должен был бы гордиться. Должен был позволить их голосам вознести себя. Вместо этого он шарил взглядом по арене, золотые глаза искали ложи, тени. Где Мэл Блэкберн?

До Боя Чемпионов оставались считаные мгновения, и оба должны были выйти, назвать своих воинов, и дать сражению начаться. Но Мэл никого не выбрала — Эш знал, что так и будет. Она выйдет сама. Он приготовил разум, отточил клинок. Но как сражаться, если он её даже не видит?

Эш дошёл до конца огненного коридора и остановился. Повернулся, поклонился сперва отцу и двору, затем виверианам. Взгляд скользнул к Алине, сидевшей рядом с Хейвен; её карие глаза были устремлены только на него. Ему хотелось успокоить её, сказать, что бояться нечего. Это не битва насмерть — всего лишь игра, показ мастерства, зрелище для толпы. И всё же, в глубине души, он уже ни в чём не был уверен. Он видел, на что способна Мэл без оружия в руках. И что-то подсказывало — полной силы он ещё не видел.

Земля дрогнула.

Низкий, раскатистый рык прошёл по арене, сдвинув воздух.

А затем грянул рёв.

Такой древний и оглушительный, что будто разорвал небо.

На дальней стороне трибун раздались визги. Эш резко обернулся, грудь стянуло, а глаза расширились от зрелища.

С небес, растянув крылья, как боевые штандарты, спускалась Мэл Блэкберн на спине своей Виверны. Мощные конечности рассекали воздух; каждый взмах исполинских крыльев поднимал столбы пыли. Зверь опустился с силой, от которой содрогнулся весь Колизей, сел на верхний ярус, и начал спуск, заставляя знать и воинов в панике расступаться.

Мэл не дрогнула.

Она сидела в седле так, будто вылеплена из той же первозданной дикой стихии. Её фиолетовые глаза сверкали, опасные, оценивающие, хищные. И губы её изогнулись — не в усмешку, в нечто острее.

В оскал.

Виверна поползла к нему, огромная голова опустилась, дыхание обожгло Эша волнами нестерпимого жара. Другой бы отступил.

Эш не двинулся.

И тогда Мэл спрыгнула.

Касание босых ступней о песок, без единого шатания, будто сама земля смягчилась, принимая её. На ней не было брони. Никакой металл не прикрывал от чужого клинка — словно она знала: до неё меч не доберётся. А если доберётся? Похоже, она бы только приветствовала это.

Мэл Блэкберн шла к нему — бёдра покачивались медленно, нарочито, так, что воздух густел и становился тягучим. Как кошка, крадущаяся перед броском. Платье, едва слышный шёпот белого хлопка, почти ничего не скрывало. Открытый живот, голые ноги, ключицы, поцелованные последним золотом солнца.

Эш не позволил себе отвлечься.

Она потянулась к оружию. Виверианский клинок не такой, как у него: не широкий, не грубый драконийский меч. Её тонкий, невесомый, острый, как вздох. Кованый в синем огне, тронутый чем-то древним, смертельным.

Она не заговорила.

Не поклонилась.

Она была готова.

Эш вынул свой меч, поднёс к губам и выдохнул на сталь. Вдоль лезвия вспыхнул огонь, расплавленный, алчный. По трибунам пробежал ропот восторга. Мэл даже не моргнула.

Арена застыла в тишине.

Два силуэта стояли друг против друга — один лучился светом, другой был готов поглотить его тенью. Луч света и вихрь мрака.

Эш ухмыльнулся.

Мэл рванула вперёд.

Она двигалась быстрее молнии. Быстрее дыхания. Эш едва успел встретить удар, меч с мечом столкнулись с гулким треском, будто гром. Искры брызнули между ними, огонь лизнул сталь, тьма глотнула пламя.

Солнце клонилось. Небо из мягкого оранжевого вытекало в густую кровавую кромку, как рана поперёк небес. Если падёт ночь, если тьма укроет их полностью, как он сможет тягаться с тем, кто рожден из бездны?

Мэл двигалась так, словно была соткана из теней, выточена лунным светом и дымом. Удар ещё, она была силой природы, бурей, обретшей форму. А Эш… Эш успевал, с трудом.

И вот она повалила его.

Эш рухнул в песок, удар прокатился по костям. Мэл нависла над ним — фиолетовые глаза сверкали, клыки блеснули в умирающих лучах. Дикое создание.

Прекрасное.

Резкая подсечка — и уже Мэл летит.

Рык ярости, вспышка стали, кинжалы метнулись, быстро и точно. Эш перекатился, ускользнув на вдох. В тот же миг он вскочил, меч поднят. Мэл уже двигалась — выдернула лезвия из песка, дыхание ровное, руки уверенные. Он увидел, как правая тянется к мечу.

Отвлечение.

Первой пошла левая. Кинжалы врезались в доспех с силой. От удара его отнесло назад, ботинки прочертили борозды в песке.

«Промазала», — подумал Эш.

Мэл улыбнулась.

Дико. Знающе.

И Эш понял.

Она промахнулась нарочно.

Виверна одобрительно взревела. Эш медленно выдохнул. Что ж. Он поднял меч, и пламя взвилось ярче, забегало по лезвию голодными волнами. Глаза Мэл сузились. Теперь она знала: он тоже сдерживался. Но больше нет.

Арена замолкла, пока гремел бой.

Танец огня и тени, крови, дыхания и рока.

И ни один не желал пасть первым.

Эш смотрел, как небо густеет: когда-то пылающие оттенки таяли в темноту, словно мокрая краска стекала по пустому полотну. Последние отблески алого угасли — ночь их проглотила. Фонари мерцали на трибунах, золотя лица жадных зрителей, но песок арены тонул в сумраке.