Но, несмотря на здравый голос в голове, она сделала ещё шаг.

— Не стоит так пугаться в собственном доме, принцесса, — прошептал в темноте голос.

Алина дёрнулась от близости звука, вгляделась в мрак — слишком темно, ничего не видно. Он проявился внезапно, привалившись к каменной стене; на стенном крюке вспыхнул фонарь.

— Вам нельзя здесь находиться, — отозвалась Алина, голос звякнул о влажный камень, а она выгнула спину, стараясь казаться выше, внушительнее.

Кай хохотнул, на драконийский слух это могло бы прозвучать тепло, но от него было другим: низким, угрожающим, как рык зверя перед броском.

— Нельзя? Или «не следует»? — лениво огляделся он. — Я не вижу таблички с запретом.

Алина скрестила руки, пальцы вжались в рукава:

— Здесь держат наших драконов. Если кто-то застанет вас в подземельях, решит, что вы хотите причинить им вред.

Кай склонил голову, прицениваясь:

— И с чего бы мне это делать, принцесса?

— Потому что вы… — слова едва не сорвались, но она прикусила язык. Потому что вы — виверианин. Невысказанное повисло между ними, полностью понятное. По усмешке на его губах стало ясно — он всё понял, даже если она проглотила обвинение.

— Слышал, — протянул он, лениво игриво, — что вы пытались загнать и наших Виверн сюда. Но они отказались, верно? Им не место в клетках, принцесса. Они улетели в свои гнёзда и ждут нашего зова. Жаль, кстати. Я мечтаю о полёте. Хотел посмотреть на дракона поближе.

— То есть вы намерены украсть одного из наших драконов? — прищурилась она.

Кай цокнул языком, покачал головой:

— Не украсть, принцесса. Одолжить.

— И с чего вы взяли, что способны оседлать нашего дракона? Мы с детства обучаемся этому, — парировала Алина, хотя предательская мысль уже шептала: «сможет».

Потому что Кай Блэкберн был самым страшным, кого она видела, — и что-то подсказывало: ни один зверь, даже самый непокорный, не осмелится ему перечить.

Он шагнул ближе; расстояние растаяло, и сама его близость стала жаром, который дрогнул в её коленях.

— Хочешь полетать со мной, принцесса? — голос грозный, такой, от которого мужчины падают на колени. И всё же — по непостижимым причинам — он не пугал её. Не до конца.

Алина сглотнула, выпрямила спину:

— Женщинам нельзя ездить на драконах, — уточнила. — Лишь королевские особы женского пола имеют право летать и то на церемониях, под строгим присмотром.

Кай хмыкнул, не убеждённый:

— Глупый обычай.

— Это не «обычай», это традиция.

— Традиции, — смаковал он слово, — для того и существуют, чтобы их нарушали.

Алина сделала шаг назад, ей нужно было пространство, дистанция от его взгляда, расплетающего её изнутри:

— Нет. Если традиции меняются, это уже не традиции.

Кай наклонил голову; в уголке губ заиграла раздражающе самодовольная усмешка:

— Забавно, правда? Люди меняются. Их мысли меняются. Но они отказываются менять обычаи, даже когда это им же пошло бы на пользу.

— Драконийским женщинам не положено летать.

Но даже пока слова слетали с губ, внутри они звенели… пусто.

Кай усмехнулся шире:

— Как скажешь, принцесса.

Он развернулся и зашагал в глубь, растворяясь во тьме.

Алина замешкалась лишь на миг и пошла следом; далёкие рыки пробрали мурашками. Пещеры под замком всегда её пугали: огромные, бесконечные, стены в древних рунах, запах драконьих шкур тяжело висел в воздухе.

Первый зверь вышел из мрака — молодой дракон; чешуя мерцала жёлтым, глаза, как расплавленный огонь. Огромное тело вышагало к кованым решёткам, отделявшим его от коридора; когти щёлкали по камню.

— Не подходите близко, — предупредила Алина, и в голосе звякнуло то, что она не хотела признавать. Она уже видела, как объясняет родителям: «Я пошла за виверианским принцем в логово драконов и смотрела, как его сожгли».

— Говорят, драконы и Виверны родственники, — задумчиво произнёс он, делая шаг.

Пылающий взгляд дракона упёрся в него. Алина затаила дыхание, когда Кай поднял руку и просунул её между прутьев.

Безумец.

Зверь глубоко вдохнул; воздух трепнул тёмные пряди Кая. Перед внутренним взором Алины дракон щёлкнул челюстями, сорвал плоть, залил пещеру виверианской кровью.

Но дракон не напал.

Он понюхал раз, фыркнул и, к её изумлению, опустил голову.

Алина остолбенела.

— Как ты…? — Дракон отступил, не решаясь повернуться к Каю спиной — жест уважения. Алина никогда не видела, чтобы дракон проявлял покорность кому-то вне королевской семьи. — Как ты это сделал?

Кай повернулся; усмешка была слишком довольной:

— Я хорошо лажу с… людьми.

— Это дракон.

— Я просто хорош во всём, принцесса, — его голос был хищным, горячим и многообещающим.

Он протянул ей руку точно так же, как минуту назад дракону.

Ждал.

Вызов.

— Итак, — сказал он, — полетаешь со мной сегодня?

Губы Алины изогнулись в улыбке.

Глава 17

До меня дошли слухи, что принцесса Этни беременна. Если это правда, уверена, её родители постараются как можно скорее выдать её за Хэдриана, чтобы всё прикрыть. Все-то знают, кто настоящий отец — принц Сорин не умеет скрывать свою любовь к принцессе и находит предлоги навещать её королевство каждые несколько месяцев. Как только его семья узнает, что принцесса носит ребёнка, они мигом отошлют Сорина подальше и тоже женят, чтобы никто не мог ткнуть в него пальцем. Меня выворачивает от мысли, что Хэдриан должен будет жениться на ней и притворяться, будто её ребёнок его. Когда-то принцесса Этни сказала мне, что её ребёнок развяжет войну. Тогда я не поняла.

Теперь понимаю.

Табита Вистерия

Пир длился бесконечно, словно сама ночь не желала сдавать позиции. Должно быть, уже близился полночный час, но музыка всё ещё вздымалась волнами, а гости заливались вином, и смех становился всё громче, распущеннее.

Последние полчаса Мэл принимала один разговор за другим, драконийцы, наконец, сбросив робость, осмелились подойти. В глазах их пылало любопытство, хоть маски вежливости держались крепко. Им хотелось знать о Королевстве Теней — как живётся под мрачным небом, какие странные блюда они едят (их гнилой пирог из чёрных яблок вне конкуренции, разумеется), какие танцы водят и, неизбежно, что она думает о ведьмах. Никто не спросил про её глаза. Но Мэл видела, как вопрос висит у них на языке, балансируя на краю приличия.

Хэйвен, как всегда, скользила по залу с безупречной грацией, голос безупречен, лицо непроницаемо. Мэл завидовала сестре: той хватало терпения выносить бесконечные любезности, слушать каждого — и отпускать, не открыв ни крошки своих мыслей. Хэйвен учили с детства быть королевой; Мэл — никогда.

Её внимание оторвал шевелящийся силуэт: Эш Акерон, его золотые волосы маяком светились в полумраке, проскользнул в двери Большого зала. Куда он направился? Кровь Мэл вскипела при воспоминании о его раздражающей ухмылка, он смотрел на неё, как на дерзкую девчонку, которую надо приструнить. Кулаки свело. Эта самодовольная морда, стереть бы с нее улыбку.

Не отдавая себе отчёта, она пошла следом.

Её отсутствие ещё долго никто не заметит. Ноги ныли от стояния, и, если придётся выслушать ещё одного драконийца, восхищающегося своим замком, их великолепными тартами или непревзойдённостью их моды, — она вправду сойдёт с ума.

Мэл опустила взгляд на собственное платье — мысль лукаво кольнула. Знатоки моды, говорите? Всё, что она видела: рукава-фонарики, утягивающие корсеты да юбки такой длины и тяжести, будто это не наряд, а доспех. Впрочем, раз драконийским женщинам нельзя сражаться, свобода движений им и не к чему.

Она двинулась по узкому коридору, где воздух становился жарче, стены — теснее, а лестница — всё круче. Мэл уже думала, что этой спирали нет конца, как…

Она едва не ахнула.

Перед ней распахнулся тайный оазис.

Парящее в жаре озерцо лежало в каменных объятиях скал и зелени. Воздух был густым, почти душным, и обжигал щёки Мэл лихорадочным румянцем. Вода мерцала в полутьме, поражающим бирюзовым — неестественным, нездешним. Что это за место?

А затем, к её изумлению, принц начал раздеваться. Мэл резко отпрянула и, двинувшись инстинктивно, спряталась между камней. Она осторожно поднялась выше, чтобы выглянуть сквозь щели.

Эш со вздохом снял золотой доспех, движения неторопливы, будто он сбрасывал не только металл, но и чью-то невидимую тяжесть. Следом стянул рубаху, под ней рельефные мышцы, выточенные годами тренировок. И, не мешкая, вошёл в воду, погрузился с тихим выдохом. Лицо — вечно настороженное, всегда жёсткое — смягчилось. Впервые он выглядел… умиротворённым.

Мэл на миг застыла. Это был не тот мужчина, что усмехался ей в зале, не тот, кто взирал с раздражением и скрытой насмешкой. Напряжение ушло, открыв то, чего она не ждала.

Тишину.

Скрипнувшая дверь рассекла её мысли.

Вошёл Хаган. Красногвардеец не стал спускаться к воде. Он взобрался на высокий выступ, остался в красном, безупречно собранный, навис там, как тень.

Мэл затаилась. Смотрела. Ждала.

— Пир ещё не окончен, — прогудел Хаган в полутьме. — Мать не обрадуется, что ты спрятался.

Принц лишь прикрыл глаза и откинул голову на гладкий край источника; пар обвивал лицо.

— Не прячусь. Просто устал, — в голосе вязкая тяжесть, глубже обычной.

Хаган фыркнул, скрестив руки на груди:

— Твоя мать заметила, как виверианская принцесса ушла во время танца. — Он привалился к колонне, глядя на зыбь воды. — Объяснишь?

Эш выдохнул, звука почти не было, его съела шипящая вода:

— Она раздражает.

В тени за паром Мэл напряглась.

Хаган коротко рассмеялся:

— Разумеется. Она принцесса. Чего ты ждал?

Эш пошевелился, лениво проводя пальцами по воде:

— Я… — слова упрямились, будто, прозвучав, скрепят цепи на его горле. — Я… д-должен на ней жениться, — он вымолвил это с такой неприкрытой неприязнью, что голос скривился от отвращения, словно сама мысль о ней была невыносима. Рядом с ней он едва мог связать фразу, тяжесть брезгливости ломала слова.

Сердце Мэл сжалось — медленно, неумолимо. Она знала — о, да, знала — на что идёт, когда принимала эту ненавистную свадьбу, и приготовилась к холодному расчёту. Но слышать, как он не готов даже примириться с одной мыслью о ней, не попытавшись узнать её, — это было ударом, к которому она не была готова. Он даже не попытался.

Внутри крепла буря; ярость свивалась в нутре тугим жгутом, готовым сорваться смерчем. Стоило ей раскрыть рот — и сметёт всё. Чего она ждала? О Принце Огня ходили легенды, тёмные, шепотом. Она готовила себя к чудовищу, но, встретив, увидела мужчину, без чешуи и когтей, не карикатуру. А теперь? Теперь она не была уверена.

— Могло быть хуже, Эш. По крайней мере на неё можно смотреть, — небрежно бросил Хаган.

Принц промолчал.

Пальцы Мэл впились в острый край камня, костяшки побелели. Считает ли он её уродиной? Ответ не должен был её волновать, не должен был лезть под кожу. Но лез. И чем дольше он царапал внутри, тем сильнее хотелось спрыгнуть в воду и плеснуть ему в лицо кипятком.

— Тебе нужна всего неделя, — продолжил с лёгкостью Хаган. — Женишься и можешь не замечать её всю оставшуюся жизнь. Терпеть только официальные выезды.

Вот каков план. Жениться ради царств, а затем бросить её в забытой анфиладе, чтобы пылилась реликвией. От самой мысли кровь закипела жарче источника. Мэл стиснула зубы. Всю жизнь она стояла на краю — живая загадка, удостоенная косых взглядов и шёпота из-за глаз, — из-за этих глаз, из-за того, что значило её рождение. И вот ей дали шанс переписать судьбу, и она не позволит какому-то важничающему Принцу Огня обращаться с ней, как с пустым местом.

Хотя это уже не имело значения.

Через неделю он женится и вычеркнет её.

Через неделю она выйдет за принца и вонзит нож ему в сердце, разрубив проклятие, что связало их.

В тени её губы медленно изогнулись — улыбка тонкая, как клинок, который скоро ляжет в ладонь.

…

Лёгкий бриз прошёлся по ночи, сохраняя в себе дневное тепло, словно дыхание спящего дракона. Воздух был густой, обволакивающий, убаюкивал мир до тихой дремы. Высоко над замком скользили два дракона, их крылья рассекали темноту, безразличные к тёплой ночи.

Алина знала, её поймают. В этом не было сомнений. Последствия уже высечены в камне: запрут, вернут в позолоченную клетку, лишат простых свобод. Ни танцев под свечами, ни украдкой вырвавшегося смеха. От одной мысли она крепче сжала поводья и гнала дракона выше, выше, пока ветер не завыл в ушах. В полёте было что-то дикое, пьянящее — свобода, от которой сердце стучало вызовом.

Виверианский принц презирал такие человеческие условности, как седло. Его народ летал без него, впиваясь в спину зверя, будто соткан из ветра. От этой мысли у Алины по коже бежал холод. Ни поводьев, ни ремней — ничего, чтобы удержать. Самое воплощение Хаоса, и сама идея пугала её до глубины. А если Виверна резко завалится? Что тогда? Седло — это страховка, обещание, что небо не проглотит.

Когда оба дракона вышли на высоту, распрямили мощные крылья в ровном ритме, Алина впервые по-настоящему посмотрела вниз на своё королевство. Как же странно — видеть мир сверху, если всю жизнь позволяли смотреть только из окон, обрамлённых камнем. Она глубоко вдохнула; воздух был хрусткий, чистый.

— Вы почти счастливы, — заметил виверианский принц; его дракон подлетел ближе. Это была самка, меньше Алиного зверя, но гораздо опасней. В определённом свете её чешуя поблёскивала глубоким, диким зелёным — так непохожим на красно-золотую броню Алиного. У неё никогда не было своего дракона — это удел мужчин. Женщины летали лишь «для вида», на церемониях, под надзором. Ей дали покладистого зверя — «на один день взять и вернуть».

— «Почти»? — отозвалась она.

— Знаю, как исправить такую трагедию.