– Ох, холодно, холодно, – подрагивал подбородок у Кэвона, пытавшегося отогреть руки у жаровни посреди небольшой потрепанной комнатушки. Пламя горело ярко, вокруг него столпились несколько человек, благодаря чему было довольно тепло, однако Кэвон все никак не прекращал притворно причитать. Отчасти потому, что сидел спиной к дребезжащей двери, но и потому, что среди царившей в комнатушке тишины чувствовал себя неловко. – Там, куда мы направляемся, будет очень тепло, правда ведь, начальник дворцовой стражи? Это же пустыня.

С некоторых пор Кэвон перестал называть Чан Ыя «господином» и теперь старался разрядить напряженную обстановку, громко обращаясь к нему по старой должности при дворе. Однако ответ Чан Ыя оказался совсем не таким, как он ожидал.

– Нет, даже летними ночами там холодно, что уж говорить о зиме. Это же пустыня.

– Вот проклятие!

– Тихо. Чему ты ребенка учишь? – обеими руками закрыла Нантхе уши Сонхва, глядя на выругавшегося Кэвона.

– Твой рот грязнее моего. И кроме того, он уже вырос и знает больше ругательств, чем я, – тотчас ответил он, но быстро сдался пронзительному взгляду Сонхвы. Нантха, которому незаметно минуло десять лет, не сдержал смеха: с Кэвоном он был вполне согласен. Что взрослые, что дети – все одно! Сонхва резко повернула голову к Нантхе, взгляд ничуть не изменился.

– Холодно там или жарко, придется узнать самим. Вещи собраны, так не оставаться ж в этой комнатушке на несколько лет.

– При-при-придется у-у-узнать самим. Вещи со-со-собраны, так… – стал повторять Ёмбок за сидевшим в углу Пхильдо.

Прошло три года с тех пор, как они неожиданно закрыли процветавший постоялый двор, а Чан Ый с Пхильдо смело вызволили Сан, угодившую в руки прежнего вана. Было совершенно ясно, что, увидев ее однажды, он с горящими глазами примется искать ее по всему Тэдо и его окрестностям. Куда бежать? Повесив головы, они мучились от безысходности, и тогда Сан, не колеблясь, предложила: «Давайте отправимся в деревню, что в Такла-Макане. Там нас встретят как друзей, и ни одни преследователи туда не доберутся».

Всех немало удивила ее решительность, ведь у них была серьезная причина, рискуя собой, оставаться в Тэдо все это время.

«А как же Суджон-ху? Как ты отыщешь его, если мы уйдем в пустыни?» – спросила тогда Сонхва. А Сан ответила: «Я не стану его искать. Мы просто заживем своей жизнью».

Что? Сонхва была ошеломлена ответом, но больше вопросов не задавала. Потому что в черных глазах Сан плескалась неописуемая печаль. «Ты узнала что-то во время встречи с предыдущим ваном? Он сказал, что Суджон-ху больше нет? Ты видела доказательства тому, что беспощадный ван убил собственного друга?» – спросить Сан они не решились, потому лишь пошептались меж собой и второпях собрали вещи.

Они немного отложили отъезд, чтобы Сан уверилась в своем намерении отправиться в пустыню и вместе с тем убедилась в том, что театру и его актерам ничего не угрожает. Однако даже после того, как Пхильдо с Ёмбоком, переодевшись нищими, разведали все и уверились в том, что никто не оказался в опасности, а прежний ван не стал никому мстить, они не покинули горную долину, которую избрали своим временным убежищем. Сан всеми правдами и неправдами оттягивала их отъезд: то уверяла, что долгое путешествие зимой будет в тягость малышу Нантхе, то сетовала, мол, они почти не собрали вещей в дорогу, а подготовить нужно немало, то убеждала, что им нужно сперва придумать, как безопасно отправиться в путь, не попавшись на заставе.

Некоторое время назад нынешний ван Корё прибыл в Тэдо и никоим образом не выказал желания добиться возвращения сына на родину, и распри их лишь усугубились, поэтому Сан с остальными решили понаблюдать выжидая. «Разве не пора отправляться?» – спрашивала Сонхва всякий раз, как сменялись сезоны, но однажды это надоедало и ей. Три года пролетели быстро, и за это время сложно было не распознать истинных чувств Сан: та не хотела уезжать.

– Она до сих пор хочет отыскать Суджон-ху, – вздохнула Пиён, и все кивнули в согласии. Три года не прошли для них даром. Разговоры те были исключительно женскими, и что лежит на душе у Сан, выясняли Сонхва с Пиён, но в конце концов все узнали, откуда взялось намерение отправиться в пустыню: невероятную правду, которая толкнула Сан сказать, что искать Лина она не станет.

– За других мужчин не скажу, но от господина я такого не ожидал.

– От го-го-господина я та-та-такого…

– Да что вы понимаете! Столько лет прошло с их расставания, какой мужчина станет хранить верность так долго? Даже и половины такого срока не стерпеть! У мужчины, вкусившего женщину, есть ведь предел терпения! – упрекнул Кэвон ворчавших Пхильдо и Ёмбока.

Но тут уж Сонхва пнула разболтавшегося бездельника:

– Но он не такой. Не верю я в это.

Пиён энергично закивала в согласии.

– Да, господин ведь не говорил ничего такого, она видела лишь девушку, которая была с ним. Откуда нам знать, в каких они отношениях с господином?

– Если уж мужчина с женщиной вместе, в каких еще им быть отношениях? Все ж ясно как… Ай! – Пытавшийся встать Кэвон снова получил от Сонхвы и упал, схватившись за бок. Боясь огрести еще раз, вставать он не торопился – так и ворчал, лежа лицом вниз.

– Такой он или не такой человек, что с того? Сколько еще она собирается оставаться здесь, среди собранных вещей? Хоть в пустыню, хоть за море, но если уж уходить, так делать это быстро!

Сонхва широко распахнула глаза, и Кэвон тут же втянул шею:

– Вот же стервоза! Как я говорю, так ребенку такое нельзя слышать, а смотреть, как ты пинаешься, ему, значит, можно? Чему ты его учишь!

– Тому, что тех, кто не следит за языком, пинают.

Ссорились они часто, быть может оттого, что много времени проводили в маленькой комнатушке все вместе. Кто всегда пытался их разнять, так это Чан Йы. Вот и на сей раз он встал меж ними.

– Перестаньте. Кэвон прав. Мы не можем вечно оставаться здесь. Я тоже считаю, что пришло время убедить ее ехать.

– Давайте подождем еще немного, – весьма ласковым голосом ответила Чан Ыю Сонхва.

Раздраженный резкой переменой в ее тоне Кэвон пробормотал:

– Чего ждать-то?

Но никто не обратил на это внимания: нутром почувствовали, что Сонхва говорит о чем-то серьезном.

– Возможно, нам удастся отыскать Суджон-ху.

Все собравшиеся у жаровни наклонились поближе к Сонхве. Она продолжила:

– Некоторое время я отправила деньги, вырученные с продажи постоялого двора, в Кэгён – первой супруге прежнего вана. К ним приложено тайное послание: «Если вам станет известно, где находится Суджон-ху, обязательно расскажите».

Неясный вздох сорвался у них с губ. Они никогда не забывали о том, что находятся в неоплатном долгу пред Тан, первой супругой прежнего вана, которая оказала им самую большую помощь, когда они покинули Корё. Когда они продали постоялый двор и стали готовиться к отправлению в пустыню, Сан предложил вернуть Тан серебро и драгоценности, которые она передала им когда-то, и все с готовностью согласились. Благодаря их тяжелой работе денег удалось выручить достаточно: даже вернув первой супруге Вона все, что они получили от нее когда-то, они все равно остались бы при деньгах, которых вполне хватило, уйди они в пустыню. Поэтому несколько месяцев назад они передали ей сундук через купца, что отбывал в Корё, – с ним Сонхва отправила и тайное послание. Новость удивила всех, и никто не нашелся что сказать: неясно было, верным или неверным было ее решение.

– Ты поступила безрассудно, – первым нарушил долгую тишину помрачневший Чан Ый. – Это все равно что раскрыть наше пристанище. Или сказать: «Вот куда мы убежали».

– Но ведь нужны хоть какие-то зацепки. Раз она хочет увидеть Суджон-ху, нужно сделать все, что потребуется. А даже если отыскать его не выйдет, коль уж мы не знаем, где он, разве не стоит хотя бы обратиться к его младшей сестре?

– Но она ведь супруга прежнего вана.

– Но она же спасла нас от него и помогла сбежать.

– Нет, даже если это так… – не переставая хмуриться, встал Чан Ый. – Нельзя сказать, будто это совершенно безопасно. Нужно обсудить с госпожой. Где она?

– Наверное, упражняется в Ледяной долине, – споро ответил Нантха, и Чан Ый распахнул дверь. В комнату влетел холодный ветер прямиком из глубин долины, и все поежились.

– Сонхва, вот же легкомысленная баба! Как можно было решиться на такое, не посоветовавшись с нами?

– Ну а сколько еще смотреть, как она мается от бессилья? Нужно было сделать хоть что-то.

Чан Ый вышел из комнаты и закрыл дверь под шум ссоры – никто, кроме него, не сумел бы остановить этих двоих.

Хижина, в которой они поселились, находилось неподалеку от Тэдо, но была давно заброшена и скрыта глубоко в горах, поросших березами, поэтому посторонние и не знали о ее существовании. Зимой скалы вокруг покрывались тонким и чистым льдом, сверкающим точно кристалл, отчего передвигаться было нелегко. Лед тянулся от самой хижины до подножия гор. В центре находилась круглая заводь, которую Сан с Нантхой прозвали Ледяной долиной. Она стала не только их любимым местом для игр, но и местом, где Сан часто в одиночестве размахивала клинком, чтобы облегчить душу.

Пока Чан Ый перескакивал через камни в ботинках, обмотанных ремнями – чтобы не поскользнуться, Сан, отложив клинок, присела отдохнуть на пенек.

Когда руки ее были свободны, она неосознанно начинала теребить маленький шелковый мешочек, который носила под одеждой. Тот, подвешенный на тонкой нити у нее на шее и согретый ее телом, был теплым. От частых прикосновений серебряные нити, которыми она когда-то вышила их имена, начали распускаться. Прикасаясь к мешочку, Сан вспоминала, что Лин принадлежит не ей, а незнакомой девушке, которую она никогда не видела до той встречи в театре. Вот он неожиданно появляется – волосы его треплет ветер – и тотчас исчезает, словно ветер, притянув к себе ту самую незнакомую девушку прямо на глазах у Сан…

– Подлец.

Она снова и снова вспоминала тот момент. Воспоминания были такими яркими, словно все это только произошло, и оттого они вновь ранили ее сердце. Лицо ее, конечно, было покрыто плотным слоем сине-черного грима, да и она тогда надела костюм Чэн Чжэня и выглядела точно один из актеров, поэтому Сан могла понять, отчего он ее не узнал, но тот момент простить была не в силах.

«Он теплый. Спасал меня, защищал, заботился обо мне», – слегка покраснев, сказала ей Беки. Кто бы мог подумать, что это о нем скажет другая! Кто спасал и защищал саму Сан, кто заботился о ней, когда она оказалась в заточении, когда она сбежала из Корё, когда потерялась в пустыне? Ей хотелось, чтобы это был Лин, но с ней всегда был кто-то другой. А он бросил ее и отдал себя другой! И та другая даже носила мешочек, в который Сан вложила душу!

– Болван. – Прикусив губу, Сан нахмурилась.

«Неба ради, Лин, как это произошло? Почему мешочек для благовоний оказался у той девчонки? Почему ты был с ней? Почему притянул ее к себе и ушел?» – Будь он сейчас здесь, Сан бы схватила его за ворот одежд и закричала ему прямо в лицо. Но им, похоже, никак не встретиться.

«Я уезжаю сегодня. Не знаю, когда еще смогу приехать», – сказала та. Значит, сколько ни ищи его в Тэдо, она и края его одежд коснуться не сможет. А даже если они и встретятся по счастливой случайности, он, должно быть, снова будет с той девушкой. Вдруг испугавшись этого, Сан задрожала.

– Ну и что мне теперь делать? Лин, болван ты!

Болван, болван, болван… Эхо ее крика, ударившись о лед и скалы, затихло, сухие листья тихо зашелестели на земле. Сердце Сан забилось быстрее. Всякий раз, как она кричала «Болван!», происходило что-то необычное. Она вскочила и хотела было спрыгнуть со скалы, чтобы осмотреть раскинувшийся позади лес. Но не успела она сделать этого, как ее ноги взлетели в воздух. Что происходит? Она попыталась разобраться в происходящем, но в глазах тотчас потемнело. Ее рот заткнули кляпом, руки согнули и накрепко связали за спиной, а на голову натянули большой мешок, и тогда уж все ее тело подняли в воздух.

Кто-то уносил ее прочь. «Пиён! Сонхва! Пхильдо! Кэвон! Ёбпок! Чан Ый! – без устали звала друзей она, но наружу вырывались лишь глухие стоны, да и те заглушались порывами бушевавшего ветра. – Хоть кто-нибудь, пожалуйста!» Она изо всех сил брыкалась ногами – лишь ими Сан могла пошевелить. Откуда-то издалека донесся еле слышно зовущий ее голос, но вскоре он стих.

Добравшись до Ледяной долины, Чан Ый поднял со скалы знакомый клинок. Сан любила поиграть с ними и частенько пряталась. «Опять за свое», – подумал он и стал искать в расщелинах, но Сан нигде не было, поэтому он поднял руки, сдаваясь, и громко позвал:

– Госпожа! Госпожа! Я сдаюсь. Нам нужно обсудить кое-что важное, выходите скорее!

Он подождал некоторое время, но ничего не происходило. Чан Ый вновь сложил ладони у рта и громко закричал. Изо рта его валил белый пар. А в ответ все равно тишина. Сан была той еще проказницей, но пропадать из виду надолго и пугать друзей этим не стала бы. Обыкновенно, стоило им закричать: «Сдаюсь!» – из самых неожиданных мест раздавался ее смех. Подумав об этом, Чан Ый встревожился.

– Госпожа! Где вы? Сан! Сан!

Схватив ее клинок, он бросился обратно к хижине.

Ван долго смотрел на свое отражение в зеркале. Седые волосы, кожа, испещренная глубокими и мелкими морщинами, посеревшие впалые щеки и множество веснушек, разросшихся по лицу, словно побеги бамбука после дождя, – все отражало его старость и немощь. Семьдесят один год. Жизнь его отнюдь не была короткой, но в последнее время страшился: вдруг вот-вот настанет ее конец? С того дня, как он покинул Корё, вознамерившись низвергнуть собственного сына, прошёл уже год. И теперь, глядя на старика в зеркале, ван сомневался: продержится ли его тело, час от часу становящееся все более дряхлым, до того дня, когда он сможет увидеть жалкую кончину своего сына?

Широко распахнув рот, он осмотрел зубы. Передние пообломались и стали совсем плохи. Это произошло, когда он, приехав в Тэдо, остановился у сына – упал по дороге в туалет. Случившееся было болезненным и смущало, да и питаться теперь было нелегко. Приближенные сановники уверяли вана, будто виной всему «недостаточное почтение, оказанное его величеству прежним ваном», и со временем он и сам поверил в это. Поэтому теперь, колеблясь, он всякий раз осматривал свои передние зубы, чтобы вновь разжечь в себе ненависть к сыну. После произошедшего с его зубами ван смог покинуть дом сына и переселиться туда, где жила принцесса Будашир, благодаря чему они теперь свободно обсуждали окончательное свержение прежнего вана. В некотором смысле неудача обернулась для них большим везением. Его величество провел языком по сломанным зубам.

– Убери немедленно, – велел он, и Сон Гюн, державший зеркало обеими руками, поспешно спрятал его и примкнул к остальным присутствовавшим. Вокруг обессиленно опустившегося на стул государя собрались приближенные: Сон Ин, Сон Панъён, Хань Шэнь, Сон Гюн, Ван Юсо и Ким Чхуный, иначе говоря, «люди Сон Ина».

– Так к чему склоняется чэнсян? – спросил ван.

Сон Панъён шагнул вперед. Хоть его и объявили заговорщиком и даже заключили под стражу, предъявив обвинения в подстрекании военного министра к составлению тайного послания на уйгурском и передаче его правому первому советнику Харахасуну, – это произошло, когда дело с пустыми листами, заверенными государевой печатью, вскрылось, – Панъён до сих пор оставался одним из приближенных его величества. Это оказалось возможным благодаря стараниям Сон Ина, который заранее позаботился о налаживании связей на случай необходимости: он выдал свою сестру за сына кормилицы императора. При дворе она не имела власти, зато могла оказать огромное влияние на императора и императрицу, пребывая в их покоях. Кроме того, на их стороне был и евнух Ли Боксу, к которому особым образом относилась Булухан-хатун. Даже когда Сон Панъён доставили в Юань преступником, его удалось освободить благодаря кормилице и евнуху, поэтому теперь он свободно посещал придворных министров вместе со своим шурином Ван Юсо. Сон Панъён доложил:

– Левый первый советник Ахутай и Баду Масинь разумеют волю вашего величества. Они признают, что в вашем с прежним ваном раздоре повинен он, поскольку именно он пренебрег надлежащим исполнением сыновьего долга и не сумел поладить с принцессой. Они также поддерживают ее повторный брак с Сохын-ху и назначение того наследником престола. Ссылку прежнего вана в буддийский храм они также находят приемлемой.

– Вот как? Отлично. А что правый первый советник? У него кто-нибудь был?

– Я, ваше величество, – шагнул вперед Ван Юсо.

Если Сон Ин был мозгом, что плел интриги за спиной короля, то Ван Юсо – руками, которым доставалась основная работа. Пока он находился в Монгольской империи пленником, евнух Ким Рё предложил его супругу вану, благодаря чему тот получил свободу и стал активным участником заговора Сон Ина. Но, в отличие от воодушевленного Сон Панъёна, Ван Юсо звучал мрачно.

– Правый первый советник Харахасун, похоже, встал на сторону прежнего вана. Он не стал отрицать, что тот обходился с вами непочтительно, однако выразил несогласие с нашим планом. Советник сказал: «Иджил-Буха – внук предыдущего императора и двоюродный брат его величества императора Тэмура. Принцесса Будашир тоже член императорского дома. Разве правильно лишать его прав престолонаследия, а ее повторно выдавать замуж? – И холодно заметил: – Сохын-ху даже не является сыном вана, так как можно назначить наследником его?»

– Мм, вот как… – Изменившись в лице от смущения, ван откашлялся и облизнул губы. Несмотря на все усилия, которые он приложил после того, как выдворил сына из Корё, до сих пор оставались высокопоставленные сановники, которые поддерживали его, а не нынешнего правителя. Он был глубоко обеспокоен тем, что вернуться на родину, возможно, придется, так и не добившись намеченного: на его отбытии уже настаивали. Выдержит ли его старое больное тело еще одну попытку, если та представится?

Тут-то и заговорил Сон Ин – тихо и вкрадчиво:

– Не тревожьтесь, ваше величество. Прежний ван остается ваном, лишь пока жив император, а тот тяжело болен уже два года. За это время Булухан-хатун, заручившись поддержкой левого первого советника и Баду Масиня, взяла власть при дворе в свои руки. Император вот-вот скончается, а пред императрицей прежний ван будет бессилен. Кормилица и евнух Ли Боксу не раз клеветали на него, и теперь ваш сын ей отвратителен. Даже чэнсян Баян, главный из имперских сановников, который никак не высказывается о низвержении прежнего вана, на деле поддерживает императрицу. Поэтому его ссылка в монастырь – лишь вопрос времени.

Его величество кивнул. Да, это вопрос времени. Если он переживет императора, все решится само собой. Значит, нужно собраться с силами и прожить подольше! Ван поднялся со стоном.

– Я прилягу. Наступают холода, а я так и не оправился от летней болезни, вот и мерзну. Нужно согреться.

Когда его уложили на постель, ван подмигнул. Это означало, что подчиненным должно привести ему женщину, чтобы та легла к нему и согрела его ложе. Тело его стало старым и дряхлым, и порой он даже пальцем пошевелить не желал, но страсти своей он не растерял, отчего не терпел спать один. Подданные поклонились: они уже видели, как он зарывался в одеяла вместе с женщиной, когда мучился осенней болезнью. С лета до осени ван страдал от дизентерии. Хотя вернее было бы сказать, что он намеренно слег.

Вот как было дело. Его величество давно покинул Корё, и теперь сановники, поддерживавшие прежнего правителя, принялись настаивать на его возвращении. Одним из таких был Ким Мунён, брат Сукчхан-вонби, который был предан Вону с тех пор, как впервые увидел его при дворе. Когда он стал настойчиво требовать государя вернуться на родину, тот отказал: «Говорят, прежний ван ожидает этого, намереваясь утопить мое судно на переправе». Тогда Ким Мунён с другими сановниками сообщили императору, что якобы намереваются вернуться в Корё вместе с ваном, и при дворе императора даже устроили прощальный пир. Все это, конечно, было проделками Вона.

Но старый государь не желал возвращаться домой ни с чем. Он принял лекарства, а после намеренно слег от дизентерии. Даже оправившись, он еще несколько месяцев страдал от сильных болей в животе и диареи, поэтому возвращение в Корё неизбежно отложили, а ван приобрел обыкновение лежать. И всякий раз в такие моменты ему угождали женщины. Приближенные его величества были прекрасно осведомлены о его желаниях, поэтому, молча впустив в покои заранее приглашенную обворожительную кинё, они молча удалились.

– Только бы не переусердствовали.

Всякий раз Ван Юсо беспокоился об одном: если старый ван нелепо скончается, истратив все силы, прежнего вана неизбежно восстановят на престоле. Сон Панъён хлопнул его по плечу.

– Не волнуйся. С девчонкой поговорили заранее, она обо всем позаботится. Так ведь? – обернулся он к Сон Ину, но тот не смотрел брату в глаза. Судя по нахмуренным бровям и опущенным кончикам губ, он был раздражен. Даже во время их разговора с ваном Сон Ин был равнодушен и холоден, хотя со стороны и казался сдержанным и спокойным. Панъён, наблюдавший такое не впервой, снова забеспокоился: – Почему ты такой угрюмый? Все ведь происходит как ты и хотел.

– Так и есть. Прежний ван до сих пор верит, будто ты на его стороне. Все идет как и задумывалось, – поддержал его Ван Юсо, и тогда Сон Ин холодно усмехнулся.

Сердце Панъёна заколотилось сильнее. Он осторожно переиначил слова шурина:

– Все, конечно, затянулось из-за всплывших писем… После этого прежний ван тоже стал действовать активнее и противостояние стало утомительным. Но время на нашей стороне. Ты ведь сам сказал: как только император скончается…

– А так ли нам нужно ждать? – вмешался Хань Шэнь, самый старший из них. Он был известным изменником, поднявшим восстание под предлогом мести Им Ёну, военачальнику времен правления вана Вонджона, и сдавшим монголам пятьдесят четыре крепости у северных границ Корё, в том числе Согён и шесть крепостей к северу от перевала Чабирён[104]. Он долгое время служил военачальником в уезде Дуннин, который монголы основали на полученных с его помощью землях, а когда тот был упразднен, получил новый титул и остался при власти. С прежним ваном он давно был не в ладах. Решение, которое он предложил, было простым и ясным. – Если не станет прежнего вана, придется нелегко.

– Это обернется катастрофой, – посинел Сон Панъён.

– Прежнему вану уделяется много внимания при дворе каана. Если императрица с сановниками позаботятся о том, чтобы он лишился власти, можно будет подослать к нему убийц, и тогда он истечет кровью и даже кости его не соберут. Достаточно лишь превратить его в монаха: члена императорской семьи монголы ни за что не убьют и не позволят того своим подданным, если только дело не станет за изменой Короне.

– Хорошо, можно и убить. – От этого холодного, точно лед, голоса сердце Панъёна замерло. Широко распахнув глаза, тот обернулся к брату, но Сон Ин безучастно смотрел в пространство.

– Ты! Ты и это спланировал?

Ван Юсо с Хань Шэнем и остальными тоже, выпучив глаза, обменялись взглядами. Все были удивлены не меньше, чем Панъён.

– Но не раньше, чем он поплатится за содеянное, – сказав лишь это, Сон Ин ушел и оставил своих людей, жаждавших подробностей, в неопределенности. Те, нахмурившись и наклонив головы, смотрели ему в спину.

– Что это с ним? – раздраженно спросил Хань Хэнь.

– Точно. Он кажется бездушным, отчасти лишившимся рассудка. Даже не стремится низвергнуть прежнего вана… Я возьму все в свои руки, – пожав плечами, недовольно посмотрел в ту сторону, где исчез Сон Ин, Ван Юсо. Остальные запричитали вслед за ним. Лишь Сон Панъён молчал, с сожалением выкручивая пальцы. Сон Ин, прежде всегда находившийся в центре событий как главный стратег, стал понемногу меняться. Понемногу он становился безразличен ко всему, и связь их начала ослабевать. Ван Юсо и Хань Шэнь втайне радовались его несостоятельности: надеялись сделаться фигурами позначительнее, но Сон Панъён думал об ином. Если раньше Сон Ин желал захватить и удержать в руках всю власть над Корё и даже вана бросить себе в ноги, теперь его, похоже, интересовала лишь кончина прежнего вана.

Несчастье, несчастье-то какое! Панъён вздрогнул. Все были так заняты попытками усадить Сохын-ху на трон и планированием дальнейших событий, что не замечали, как в сердце Сон Ина разрастается безумие.

«Знаю только я. Лишь мне известно, что он теряет рассудок!» – съежился Панъён, хотя его и грели теплые одежды.

Сон Ин даже ходил пошатываясь, словно безумный, но совсем не замечал колючих взглядов своих приспешников.

«Алчные людишки! Конечно, вейте веревки из старика, я ведь уже показал вам как!» – насмехался над ними Сон Ин. Он был идейным вдохновителем и фактическим предводителем этой алчной кучки – тем, кто разжигал и подпитывал их жажду к власти, высмеивал их беспрепятственно. И конечно, совсем не чувствовал своей вины. Теперь, когда появилась возможность избавиться от прежнего вана и стать самым могущественным человеком во всем Корё, он мог бы броситься к цели с еще большим энтузиазмом. Но в чем тогда дело? Незначительность. Скука. Никто не мог разделить с Сон Ином удовольствие плести заговоры и обводить людей вокруг пальцев. Сон Панъён и остальные по-прежнему смотрели на него с восхищением, но не «разделяли». Со временем он становился все более одиноким. Не с кем ему было разделить все это. Последним, чего он желал, было заставить человека, который вверг его в отчаянное одиночество, испытать то же самое: разделить все – от хитростей и подлостей до безумства. Единственное, что ему осталось, так это заставить человека, который вверг его в отчаянное одиночество, испытать то же самое.

– О Небо! – послышался громкий смех. Сон Ин замер. Звук доносился из павильона принцессы Будашир и разносился по окрестностям с сухим зимним воздухом.

«Похоже, Сохын-ху ей изрядно по душе», – подумал он, проверив, кто же так смеется, и ушел.

Принцесса, коротавшая время с Сохын-ху, была беспечна. Ее свекор, ван Корё, был совсем рядом, но она не обращала на него никакого внимания. Хотя это могло показаться вполне естественным: старый правитель часто зван Ван Чона и отправлял его к Будашир. Все вокруг, даже ее собственный супруг, с которым она давно не бывала вместе, прекрасно понимали, к кому тянется ее сердце, – по ней все было видно. Но муж, конечно, не собирался отпускать ее так просто. Не из любви, но ради сохранения своего статуса. Таким же был и Ван Чон, что прямо сейчас шептал ей нежные слова. Дело было не в любви, а в троне. Как женщина принцесса, покачивавшая бедрами и хихикавшая средь мужчин, хладнокровно добивавшихся власти, была несчастна.

– Несчастна? Мне, Сон Ину, стало ее жаль? – не мог не рассмеяться сам над собой Сон Ин. Посочувствовал! Ему это совсем не под стать. Разве женщины не более чем инструмент для достижения целей? Даже та единственная женщина, которую он когда-то потерял. Быть может, это странное чувство, совсем не характерное для него, возникло из-за ясных глаз женщины, которую он видел совсем недавно. В тех плескались лишь холод и глубокая печаль.

– Во всем доверюсь вам, убусынджи, – сказала она. Ее глаза были слишком чисты для женщины, которая предает родного брата ради супруга, который ее оставил. Ван Тан. Сон Ин задержался в Кэгёне ради того, чтобы отыскать ее из-за письма, которое передал ему Сохын-ху Ван Чон, игрушка в его руках. В том письме сообщались удивительные вести, которые дошли до него от сестрицы: оказалось, их брату Ван Лину удалось выжить. Тан просила Ван Чона немедленно сообщить ей, если тот придет навестить его: она должна передать ему кое-что важное. Увидев письмо, Сон Ин почувствовал покалывание по всему телу, словно луч света проник ему прямо в голову. Он немедленно прибыл в Кэгён. Ван Лин жив, тот самый Ван Лин, которого прежний ван убил в Пённандо! Это доставило Сон Ину странную радость. Нечто сокровенное, что Тан хотела поведать выжившему и бродившему где-то по свету брату, наверняка станет оружием против прежнего вана и затронет его глубокие раны. Сон Ин не представлял, что ей известно, но интуиция явно подсказывала ему: случилось несчастье. И повинен в этом несчастье лишь прежний ван. Но так легко об этом взбудораженному Сон Ину Тан рассказывать не стала.

– Мне прекрасно известно, что вы задумали посеять раздор меж двумя государями. Я слышала и о тайном письме на уйгурском, и о деле с государевой печатью. – Разговор она вела куда прямолинейнее, чем ожидалось.

Сон Ин раздосадованно покачал головой:

– Предполагать такое, конечно, небезосновательно, ваше величество, но это лишь недопонимание.

– Недопонимание? Вам известно, что меня заключили под стражу, когда дело раскрылось, но смеете называть это недопонимаем? Притом что увозите его величество в Тэдо, подстрекаете моего брата и мучите прежнего вана?

– Я не стану отрицать, что вожусь с теми, кто строит эти козни. Однако я притворяюсь верным их замыслам лишь ради того, чтобы разузнать, как они хотят навредить его величеству прежнему вану, и предотвратить это. Ему это прекрасно известно – он сам отдал мне этот приказ.

Сон Ин озаботился тем, что подобное может произойти, поэтому принес с собой письмо, написанное Воном. Когда он достал его и показала Тан, та, убедившись, что почерк и печать действительно принадлежат ее супругу, взглянула на мужчину с недоверием. Он приподнял брови, словно спрашивая: «Прочли?» – и, не дав ей времени заподозрить что-нибудь, поведал как на духу:

– Я прибыл сюда, потому что его величеству прежнему вану угрожает серьезная опасность. Он может лишиться титула, а может произойти и нечто более страшное.

– Что это значит? Негодяи нацелились на его здоровье? – задрожали ее губы.

Сон Ин уверенно продолжил вести в разговоре:

– Молва о том, как два года назад, когда прежний ван отправился на спектакль вместе с сыновьями, произошел несчастный случай, должно быть, дошла и до вас? К счастью, тогда никто не пострадал и его величество скрыл правду, убедив всех, будто ничего не произошло, но это было лишь начало. Теперь он постоянно находится под угрозой.

– Кто смеет? Если только это не приказ нынешнего вана?

– Вовсе нет.

– Чем тогда занята стража? Как же императорский дворец?

– Убийца не обычный человек. Даже если императорская семья выделит больше стражников, чтобы те охраняли его величество днем и ночью, он с легкостью сможет прорваться. Этот человек…

– Этот человек?

– Мне жаль… Это Суджон-ху.

Скрытые рукавами пальцы Тан задрожали.

– Это-этого не может быть. С тех пор как мой брат исчез, прошло десять лет. Его, должно быть, уже и нет на этом свете, – отвела она взгляд от Сон Ина, не замечая его лжи. Так разволновалась, что едва не начала заикаться, но вскоре успокоилась и заговорила увереннее: – А даже если бы мой брат был жив, он бы ни за что не причинил вреда прежнему вану.

– Мне известна натура Суджон-ху, ваше величество, – посмотрел на нее с сочувствием Сон Ин. – Я втайне работал вместе с ним. Мне лучше других известно, что он за человек и как преданно служил его величеству. Если бы я собственными глазами не увидел, как он едва не умер на глазах у вашего супруга, и сам бы думал точно как вы.

– Едва не умер на глазах у моего супруга?

– Около дюжины мужчин исколотили его толстыми дубинками, и плоть его была изодрана, а кости переломаны. Зрелище было столь жутким, что смотреть я не сумел – отвернулся. Тогда я думал, будто Суджон-ху умер.

– Это приказал его величество?

– Прямо там, глядя на Суджон-ху.

Тан резко вздохнула. Увидев, как она посинела, Сон Ин понял: она ухватилась за наживку.

– Он обвинил Суджон-ху в измене, но я уверен: тот ни за что бы не предал его величество. Быть может, у государя были иные причины избавиться от него.

– Ах… он пошел на такие меры… на такие крайние меры, лишь бы заполучить ее.

Она сжала ладонь на груди, словно та разрывалась от боли. Сон Ин, смекалистый и проницательный, сразу понял, что она имеет в виду, и поразился. Он и подумать не мог, что ей в подробностях известно о болезненной связи между прежним ваном, Ван Лином и госпожой из Хёнэтхэкчу, – сам он лишь смутно догадывался об этом. Значит, можно действовать решительнее. Сон Ин не упустил момента затронуть эту тему.

– Не похоже, что Суджон-ху мучает его величество лишь потому, что едва не умер. Должна быть иная причина. Думаю, есть нечто, что он хочет отнять у государя.

– Ах, бедный братец Лин… Она уже давно не у его величества…

Слезы выступили у нее на глазах. Он прислушивался к каждому слову, что она неосмотрительно роняла в потрясении. Ей, похоже, было известно куда больше, чем он мог ожидать.

– Если вам известно, где находится Суджон-ху или как его отыскать, прошу: расскажите мне ради его величества. Это очень важно.

– Я ничего… ничего… – Беспомощно склонившись над столом, закрыла лицо руками и покачала головой она. Сон Ин и сам знал, что о местонахождении Ван Лина ей не известно. Но он надеялся услышать то самое послание, которое она хотела передать брату. Однако просить напрямую он не стал – был уверен, что она сама проговорится от отчаяния. Так и вышло: отняв ладони от лица, по которому катились слезы, она заговорила:

– Если братец Лин… получит то, чего хочет, он ведь тихо уйдет, так?

– Не знаю. Мне не известно, чего он желает, поэтому…

– Это известно мне.

Поднявшись, Тан достала послание. Она положила его на стол и, помедлив мгновение, наконец осторожно подвинула его Сон Ину.

– Неподалеку от Тэдо есть хижина. Там скрывается госпожа из Хёнэтхэкчу. Ее-то и ищет мой брат.

– Госпожа из Хёнэтхэкчу?

Вот оно что! Внутренне торжествуя, Сон Ин поднял письмо и переспросил с удивлением на лице. Ничего не подозревая, Тан поведала ему о том, каковы отношения между ее супругом, ее братом и Ван Сан, госпожой из Хёнэтхэкчу, и о том, как прежний ван запер девушку во дворце госпожи Чо, а она помогла той бежать. Молча выслушав ее, Сон Ин кивнул и, точно наконец все понял, воскликнул:

– Так вот в чем дело! Если бы его величество отдал Суджон-ху госпожу из Хёнэтхэкчу, все могло бы кончиться хорошо. Вот только… – лукаво заблестели его глаза, – если прежний ван вновь получит ту, кого потерял, разве он не попытается убить вашего брата, чтобы удержать ее?

Тан вздрогнула. Ответить сразу она не смогла – такая мысль даже не приходила ей в голову. Глядя на письмо, отданное Сон Ину, она продолжала дрожать, взгляд ее не становился спокойнее.

– Его величеству… – Когда она наконец заговорила вновь, ее голос, прежде чистый и звонкий, поник. – Его величеству лучше не видеть ее.

– Ох! Да…

– Ему лучше и вовсе не знать, что она совсем рядом.

– То есть вы хотите, чтобы я разобрался с этим сам, ни о чем не сообщая прежнему вану…

Тан не ответила. Печальные глаза сказали все за нее. Сон Ин понял: она не желает им воссоединения и хочет навсегда разлучить госпожу из Хёнэтхэкчу и своего супруга. Вот почему она искала брата. Не ради воссоединения возлюбленных. Глубоко внутри ее глаз полыхал пламень ревности.

– Если ради этого мне придется избавиться от госпожи из Хёнэтхэкчу, ваше величество примет это?

Молчание. В такие моменты оно, однако, громче всех слов. Сон Ин зашел еще дальше:

– А если ради этого мне придется избавиться и от Суджон-ху, это вы тоже примете?

Губы ее задрожали, но она так и не сказала: «Нет!» Удовлетворенный Сон Ин, склонив голову, аккуратно сложил письмо, убрал его в рукав и поднялся.

– Во всем доверюсь вам, убусынджи, – вот последнее, что она сказала ему перед уходом. Он вновь вежливо поклонился, но, взглянув ей в глаза, сам того не ожидая, вздрогнул. Ван Тан выглядела невероятно печальной. Отчего? Этого он не знал. Быть может, оттого, что чувствовала отвращение к самой себе, ведь она была готова пожертвовать собственным братом, лишь бы помешать любви супруга к другой; а быть может, оттого что понимала: муж никогда не выберет ее, как бы она ни старалась.

Отчего-то это напомнило ему взгляд, которым Пуён смотрела на него, когда они встретились на Канхвадо. Тогда он оттолкнул ее, сказав: «С чего мне печься о той, кто не Муби?» – но она все равно прижалась к нему, ища объятий. В ее глазах плескалась ясная печаль. Она, девушка, которую возлюбленный ценил лишь в зависимости от того, была ли она полезна, не смотрела на него ни с обидой, ни с ненавистью – лишь с печалью. Ах, бедняжка. «Вот бы я обнял ее тогда!» – впервые в жизни сожалел о подобном Сон Ин.

– О Небо, как же жаль… – вновь вспомнив взгляд Пуён, тихонько воскликнул он и тут же вздрогнул. Это ему не под стать, не под стать! До сих пор вокруг разносился громкий смех Будашир, а он быстро уходил прочь по припорошенной скрипучим снегом земле. Эту истину он знал лучше прочих: нельзя смотреть на женщин с жалостью. Единственное, что важно в женщине, – приносит ли она пользу. А Ван Тан была полезна вне зависимости от ее печальных глаз. Этого было достаточно, в этом была ее ценность.

– Посмотрим-ка, насколько полезна эта женщина, – пробормотал он себе под нос и, словно под гипнозом, покинул дворец. Пора стояла холодная, но добирался Сон Ин пешком. Место, куда он направился, оказалось ветхим домишкой в лесу за городским валом. Он был единственным во всей округе. К главному дому был пристроен амбар для скота. Красть внутри дома было нечего, зато он был построен из довольно крепкого камня. Распахнув дверь из плетеных ветвей, Сон Ин вошел внутрь, и женщина в потрепанной одежде с платком на голове молча поклонилась ему в знак приветствия. Ни о чем не спрашивая, он направился прямиком в амбар. Внутри царила кромешная темнота: вокруг возвышались толстые глиняные стены, и даже сквозь небольшое окошко, покрытое грязью, не проникал внутрь солнечный свет.

Женщина поднесла Сон Ину фонарь, и тот вошел в амбар, плотно закрыв за собой дверь. Тогда из глубин тускло освещенного помещения к нему, точно зверь, бросилась тень, однако добраться до мужчины ей не удалось: деревянная решетка от пола до потолка стояла ровно посередине. Из-за прутьев на него уставились пронзительные и ядовитые, точно у дикого зверя, глаза.

– Здравствуй, – встав напротив, поздоровался Сон Ин.

– Это ты запер меня здесь? Кто ты такой? – разлетелся по амбару ее звонкий голос.

– Разве ты не помнишь меня, госпожа из Хёнэтхэкчу? – наклонив лицо поближе, слабо усмехнулся он.

Глаза Сан расширились. Раз говорит на корейском, корёсец. И знает, кто она такая. Они где-то встречались? Мужчина выглядел смутно знакомым. Однако ей не вспомнился никто с такими же узкими глазами и узким орлиным носом.

– Не узнаешь, похоже, – сморщился он, точно в разочаровании. – Я приезжал вместе с твоим другом, прежним ваном, в Покчжончжан. Он тогда разозлился, оттого что ты была слишком нежна с Суджон-ху.

Ох, так это был он тогда! Лишь теперь Сан узнала его. Высокий безучастный мужчина, что стоял за спиной у Вона, когда тот застал их с новорожденным Нантхой на руках. Искал ее по приказу Вона?

– Зачем ты держишь меня здесь? – резко спросила она.

– Не спеши. Здесь никто не станет тебя перебивать. Не будем торопиться.

Отыскав в углу амбара табурет, он подтащил его поближе и удобно устроился напротив Сан, их разделяла лишь деревянная решетка. Все его движения были медленными и неторопливыми, словно Сон Ин наслаждался ее нетерпением.

– Рад наконец встретиться, – заговорил он. – Я упорно искал тебя. Целых десять лет.

– Зачем?

– Чтобы убить.

«Что?» – Сан лишилась дара речи и широко распахнула глаза. Равнодушно ответивший ей мужчина был спокоен. Не похоже, будто он шутит. Но, Неба ради, почему? Она глубоко вздохнула и задышала размереннее. Сон Ин тем временем медленно продолжил:

– Ничего личного. Но нет способа лучше увидеть, как прежний ван потеряет рассудок. Я хочу, чтобы твоя смерть добила его в тот миг, когда он будет низвергнут и изгнан, поэтому пока тебе не о чем переживать.

– Та-так ты из тех, кто поддерживает Сохын-ху! Предатель, обманувший доверие Вона! Мятежник!

– Неверно называть меня предателем – я был подле него лишь в угоду своему плану. Я долгое время пытался избавиться от него. С тех самых пор, когда он был лишь наследным принцем, я сотрудничал с твоим отцом, – пожал плечами Сон Ин.

– С моим отцом…

– Я приказал Мусоку убить тебя, чтобы завладеть наследством, но, если подумать, мне повезло, что ты выжила в убежище Ю Сима: умри ты тогда, я бы не смог распоряжаться всем, что принадлежало вашей семье.

Задушенный вздох Сан разлетелся по амбару.

– Так ты и есть «он»? Тот, кто использовал Ю Сима и его людей, чтобы убить Вона во время королевской охоты? Тот, кто устроил атаку на убежище, чтобы убить меня и их всех? Тот, кто отравил моего отца?

– Ах, старые добрые времена…

– Мерзавец! Так просто я тебя не отпущу! – в бешенстве схватилась за толстые прутья и яростно затрясла их Сан. Сон Ин и глазом не моргнул, усмехнулся даже.

– Хорошо, хорошо. Оставайся такой же энергичной. Тогда ты предстанешь пред его величеством в лучшем виде. Тогда твоя смерть будет куда более душераздирающей, чем если ты просто завянешь у него на глазах.

– Вону все равно, умру ли я! Он изгнал меня из Корё как изменницу!

– Потерпи, и увидим.

Не обращая внимания на яростно бушевавшую Сан, он поднялся и отшвырнул табурет. Только он покинул амбар, снаружи щелкнул надежно запертый замок. При виде табурета, прокатившегося с другой стороны от деревянной решетки, силы покинули ее, и она разжала ладони. Осев на соломенную циновку, расстеленную по полу, Сан еще долго не шевелилась.

Жуминь сидел, безучастно глядя в одну точку: в одну руку упирался подбородком, в другой держал кисть. В комнате было тепло, на столе благоухал чай, а рядом с чашкой, на изящном блюде, выполненном в технике селадон, лежало печенье из пшеничной муки, доставленное прямиком из Корё. Бумага, кисти и тушь – всего вдоволь, пиши сколько пожелаешь. И даже серебра в рукаве хватало с лихвой. Таких богатств хватило бы для счастья, но Жуминь лишь тяжело вздыхал:

– Уже одиннадцатый раз! Если и на этот раз не понравится, я иссохну и умру, бедняжка Сунь Жуминь!

Минуло почти три года с тех пор, как ему выделили небольшую комнату в особняке прежнего вана Корё. Когда он, узнав о том, что Сан исчезла прямо со сцены театра, завыл в отчаянии, ему без всяких объяснений велели предстать перед его величеством. Жуминь тогда трясся от страха.

– Ты звал Сан по имени. В каких вы отношениях? – ледяным голосом спросил прежний ван, и Жуминь не посмел солгать. Он клялся Сан не рассказывать о той ночи никогда и никому, но холод, исходивший от Вона, что смотрел на него свысока, оказался невыносим для слабого литератора. Он поведал обо всем, что знал. Однако прежний ван подозрительно прищурил свои прекрасные вытянутые глаза.

– Так ты даже не знал, что Сан – женщина? Правда считал ее молодым человеком? Женщину за тридцать?

Сердце Жуминя упало с глухим стуком, но его величеству это было невдомек, и он безжалостно приказал стоявшему рядом воину вывести своего собеседника. «Ох, нужно было уверять, будто ничего не знаю! Ослушался братца Сана – и теперь с его жизнью и впрямь покончено!» – сдерживал слезы Жуминь. Однако, вопреки ожиданиям, его не бросили в холодную тюрьму и не заперли в амбаре. Напротив, он оказался в комнате, где стояли кровать со столом, скромная мебель, были там и письменные принадлежности; его даже кормили вкусной едой, отчего он пребывал в замешательстве.

Несколько дней спустя прежний ван вновь послал за ним и повелел описать облик Сан во всех подробностях, какие вспомнит. Страшась его, Жуминь изо всех сил постарался воссоздать ее образ: описал, как она играла с малышом Нантхой, как получала нагоняи от Сонхвы – хозяйки постоялого двора, как болтала с иностранными торговцами, что останавливались у них на некоторое время. В его воспоминаниях она осталась часто смеявшейся озорницей.

– Смеялась, значит… И с посетителями, и с торговцами, и с тобой, – пробормотал ван.

Его аккуратные брови нахмурились. Жуминь сглотнул сухую слюну. Быть может, он ошибся, когда посчитал, будто стоит просто рассказать все как есть! Но он не ведал, что стоило бы приукрасить или скрыть, поэтому оставалось лишь описывать все, что видел и помнил. Оставалось только ждать упреков его величества, вот только все кончилось совсем не так, как ожидал Жуминь: прежний ван лишь потребовал рассказать обо всем еще раз – с самого начала.

– Она много смеялась. И разозлиться могла легко… – пробормотал он.

В глазах его величества плескался не гнев, скорее – печаль. Он слушал одну и ту же историю десятки раз, пока Жуминь не начал валиться с ног от усталости. Лишь в самом конце на губах его величества промелькнула слабая улыбка.

Когда у молодого писателя совсем пересох язык и запершило в горле, прежний ван велел ему написать роман на популярном тогда языке байхуа[105]. Историю двух мужчин и женщины, что дружат с самого детства: повзрослев, они оба влюбляются в общую подругу, а та отвечает взаимностью одному из них. Ван пожелал, чтобы Жуминь придумал финал, в котором героям придется выбирать между дружбой и любовью.

И вот уже почти три года он пытался завершить этот роман, не впервой вздыхая – тягостнее, чем прежде. Его величество наказал писать свободно, однако судьбой финала автор не управлял. Первая версия, в которой двое живут счастливо, снискав благословение третьего друга, оказалась отвергнута. Тогда-то сочинительство и обернулось истинной мукой.

Государя не устроила ни история, в которой женщину предает возлюбленный и она остается со вторым другом; ни та, в которой она умирает, а мужчины скорбят; ни та, в которой один из «мужчин» оказывается женщиной и главный герой берет в жены сразу обеих, – всякий раз его величество говорил лишь одно: «Не то!» Десятую версию, в которой герои расходятся и каждый из троих находит счастье с другими, он и вовсе назвал «смехотворной». Теперь, приступив к сочинительству в одиннадцатый раз, Жуминь и впрямь чувствовал себя на грани смерти. Хоть в доме прежнего вана он и познал жизнь в достатке – его обеспечили едой и одеждой, создали ему комфортные условия, – но вне этих стен никто не считал его настоящим литератором. Он мечтал вырваться из замкнутого круга бесконечных финалов и вернуться к своей прежней жизни.

Дрожащей рукой Жуминь наконец вывел последний иероглиф 完 – «конец» – и отложил кисть. Он заранее сообщил его величеству, что, вероятнее всего, завершит одиннадцатую версию романа в этот день, поэтому тот мог вызвать его в любой момент. И действительно, стоило только вставить кисть в футляр, как дверь распахнулась. Однако вошел не посыльный, а сам Вон. На нем была теплая одежда, обитая пушниной: должно быть, отправлялся куда-то.

– Дописал? – спросил он прямо у Жуминя, который испуганно вскочил из-за стола и подлетел к двери. Его величество взял в руки новый текст, уселся и принялся читать. По обыкновению пропустив начало и середину, он перешел к финалу. Молодой человек надеялся, что тот поскорее скажет хоть что-то – будь то привычное «Не то!» или же «Оно!» – и уйдет. Однако его всякий раз задевало, что ван так ни разу и не прочел текст от начала. Иной подумал бы: раз все равно читают лишь конец, так и писать нужно только его. Но Жуминь был не лишен бахвальства и такого себе не позволял. Раз меняется финал, значит, должны измениться и завязка, и сам сюжет. Потому-то он уже одиннадцать раз переписывал текст с самого начала. Однако прежнему вану не было дела до гордости какого-то ханьского писаки. Он, точно ребенок, что достает начинку из рисовых пирожков, выбирал лишь интересное.

Но, дочитав финал, он вдруг перелистнул страницы и стал бегло просматривать середину. Откуда вдруг такие перемены? Мрачное и мертвенно-бледное лицо Жуминя, поглядывавшего на его величество, стало оживать. На сей раз концовка, несомненно, пришлась по душе! А ведь в этот раз Жуминь и впрямь писал, думая о том, что эта история станет последней. На сей раз она была такова: герой наблюдает за подругой, которая ждет возвращения возлюбленного, что отправился сдавать экзамен кваго, и решается предать друга и выкрасть любимую. Однако та сопротивляется и ничего не выходит, поэтому герой выставляет ее преступницей, дело даже доходит до казни. На предсмертном одре она, настаивая на своей невиновности, пророчит: странные дела станут происходить после ее смерти, летом будут стоять морозы, годами не выпадет дождей. Так и происходит: в июне наступают заморозки, а засуха затягивается на три года. Когда ее возлюбленный возвращается на родину, он снимает с нее ложное обвинение и мстит предателю, помогая душе женщины упокоиться с миром.

Правда, эта история принадлежала не Жуминю: он заимствовал развязку из пьесы «Обида Доу Э» Гуань Ханьцина, известного писателя тех лет. Хотя персонажи и события различались, но ключевые детали – ложное обвинение героини, ее казнь, заморозки посреди лета и многолетняя засуха – были столь узнаваемыми, что любой бы распознал первоисточник. Однако «подражание» осталось последним, к чему мог прибегнуть Жуминь, у которого совсем закончились идеи. А поскольку в ту пору подражанием и заимствованием сюжетов, снискавших особую любовь публики, занимались многие, вины за подражание шедевру Гуань Ханьцина он не испытывал. Даже напротив: при виде вана, читавшего его текст внимательнее, чем прежде, он воодушевился.

– Умирает, значит, – прошептал прежний ван, закрывая рукопись с загадочной улыбкой. Жуминь в напряжении ожидал следующих слов. Однако вместо желанных «Не то!» или «Оно!» он вдруг сказал: – Тоже неплохо. Однако…

Он перевел взгляд на согнувшего будто креветка Жуминя. «Однако… Что дальше?» Литератор с трудом сглотнул. «Не то!» или «Оно!» – ну скажи же хоть что-то, пожалуйста!

– …нельзя просто переписывать чужие творения. Я ведь не держу здесь Гуань Ханьцина и не прошу сочинять мне. Да и будь здесь он сам, я бы не потерпел переписывание одной и той же истории. Ты – Сунь Жуминь. Так ведь, Жуминь?

В ответ Жуминь лишь сильнее склонился в поклоне. Хотя на сей раз ван говорил дольше обычного, суть была одна: «Не то!» Значит, придется начинать двенадцатую версию. У него подкосились ноги, и он едва не рухнул на пол, как вдруг снаружи раздался голос Чин Квана:

– Сон Ин прибыл, ваше величество.

– Пусть входит.

Жуминь ничего не понял. И человек, что стоял снаружи, и прежний ван говорили на корейском, которым молодой человек не владел. В комнату уверенно вошел высокий мужчина, которого Жуминь прежде не видел. Сказав что-то, он поклонился его величеству, но и его речь была на чужом языке, корейском. Высокий мужчина мельком взглянул на Жуминя, что замер в углу, точно напуганная мышь. Его величество что-то ответил ему на корейском; быть может, велел не беспокоиться о том, что в комнате есть посторонний, ведь тот не понимал ни слова в их разговоре.

– Но здесь ведь посторонний…

Вон мягко улыбнулся словам Сон Ина.

– Эта комната – единственное место, где мы можем встретиться так, чтобы об этом не разузнали другие. Это всяко безопаснее, чем если кто-нибудь увидит, как приближенный отца является ко мне домой.

Лишь после этих слов Сон Ин подошел поближе к махнувшему ему Вону и сел на предложенный стул.

– Ахутай и Баду Масинь согласились поддержать повторный брак принцессы и назначение Сохын-ху наследником престола, – сев, тотчас перешел к делу он. Вон тут же нахмурился и вдруг смял лежавшую на столе рукопись Жуминя. Сон Ин спокойно продолжил: – Харахасун высказался против, что вновь доказало: при дворе можно полагаться лишь на правого первого советника.

– Конечно. Баян, хоть и молчит, на деле, скорее всего, поддерживает Ахутая – не зря ведь он закрыл глаза на тайное послание на уйгурском, что передали в великий императорский секретариат.

– Похоже, так и есть. Баяна можно считать самым опасным из всех. Сейчас, пока наследник еще не определен, его выбор может определить выбор Булухан-хатун.

Вон медленно кивнул. Месяца не прошло с тех пор, как скончался маленький принц Тешоу, что был надеждой Булухан-хатун. А жизнь императора тем временем была столь же хрупка, как пламя свечи под порывами ветра. Имперская семья и королевский двор взволнованно обсуждали вставший остро вопрос престолонаследия.

Согласно установленным принципам, после смерти императора трон могли занять его племянники – сыновья Даги-хатун из племени конгратов, Хайсан и Аюрбарибада. Их поддерживали члены императорского клана и великие нойоны, все внимание было приковано к конгратским принцам. В центре этого находился и прежний ван Корё, Иджил-Буха. Но разве станет Булухан-хатун, что годами управляла государством вместо императора, молча наблюдать за происходящим? Ни за что. Она давно уже отправила Хайсана на Алтай, а полтора года назад избавилась и от Даки-хатун с Аюрбарибадой, отправив их в Юйчжо[106]. Сейчас Тэдо, столица империи, находился в ее власти. Вкусив императорского могущества, она не желала с ним расставаться. Так кого же она выберет в наследники? Сон Ин осторожно сказал:

– Баян не только пользовался глубоким доверием покойного и нынешнего императоров, но и служит главной опорой императрице. Как считаете, кого он выберет? Они с великой хатун останутся живы, лишь если на престол взойдет не связанный с дворами Тэдо и Каракорума. К тому же он мусульманин.

– Правитель Аньси, Ананда, тоже мусульманин.

– Верно.

– Сомневаюсь, что монгольские нойоны, поклоняющиеся Будде, смиренно пойдут за мусульманином. Поэтому мы противопоставим Ананде принца Аюрбарибаду.

– Аюрбарибаду? Но ведь есть правитель Хуайнина, – непреднамеренно спросил Сон Ин, но тотчас замолчал. Вон взирал на него мягко, но решительно. Правитель Хуайнина, Хайсан, был ему все равно что брат. Спрятав коварную усмешку, оставил сомнения при себе. Раз прежний ван ни разу не упомянул правителя Хуайнина, это хороший знак.

Из-за двери раздался взволнованный голос Чин Квана:

– Ваше величество, император скончался!

– Наконец-то, – сказал Вон, потирая ладони, и встал. Вместо удивления его лицо сияло решимостью. – Если ты прав, императрица уже послала гонца к Ананде и велела ему немедленно войти в Тэдо и занять престол, – продолжил он.

– Даже если нет, он уже направляется в столицу. Прибудет раньше всех. А кто первый войдет в столицу – тот и до престола доберется первым.

– Нельзя позволить этому случиться. Немедленно напиши письмо правому первому советнику Харахасуну и передай его с Чин Кваном. И пошли гонца в Юйчжо, пусть везет сюда Даги-хатун и принца Аюрбарибаду! А я подумаю, как выиграть время до их прибытия.

– Только его? – еще раз уточнил Сон Ин. Он не желал раздражать прежнего вана, но должен был увериться в том, что разлад меж Воном и Хайсаном уже не разрешить.

– Только принца, – тихо, но четко ответил Вон.

Он быстрым шагом покинул комнату и, бросив Чин Квану несколько слов в дверях, стремительно исчез. Оставшись в одиночестве, Сон Ин взял и достал кисть из футляра. Составление письма правому первому советнику, как и велел прежний, не заняло много времени. В нем сообщалось о смерти императора и о необходимости немедленно донести весть до Даги-хатун и ее сына Аюрбарибады, которые находились в Юйчжо. Однако Сон Ин добавил еще строку от себя: велел сообщить о смерти императора в том числе и посланнику правителя Хуайнина – Тогто из племени канглов, который сейчас находился в Тэдо. Тайные послания такого рода полагалось тотчас сжигать после прочтения, поэтому последствий Сон Ин не опасался. Он спокойно протянул письмо Чин Квану и повелел передать Харахасуну.

– Я пока спрячусь в этой комнате. Когда вернешься, выведи меня отсюда.

Когда Чин Кван ушел, Сон Ин не спеша написал еще одно тайное послание, теперь уже лично для Тогто. В письме сообщалось, что Иджил-Буха предпринимает попытки возвести на престол Аюрбарибаду, а не правителя Хуайнина.

Когда тушь высохла, Сон Ин сложил письмо и убрал его в рукав, а затем аккуратно убрал письменные принадлежности и призадумался на миг. Вскоре в поисках развлечений он взял со стола аккуратно лежавшую рукопись и стал лениво пролистывать ее. Тогда он впервые за время, проведенное в комнате, взглянул на человека, притаившегося в углу.

– Что это за история? – вдруг спросил он на китайском.

Жуминь вздрогнул от неожиданности. Однако, увидев, что к нему обращается тот же человек, что разговаривал с прежним ваном, ответил, не насторожившись. Рассказал, что сочиняет истории по приказу прежнего вана и это уже одиннадцатая версия, а ему теперь предстоит начать двенадцатую.

Сон Ин рассмеялся – негромко, но искренне. Жуминь растерянно распахнул рот.

– Я знаю, как вызволить тебя из беды. Запиши историю, которую я поведаю. Тогда ты наконец услышишь, как его величество воскликнет: «Оно!» Но запомни: никому не рассказывай, от кого ты услышал ее. Пусть она будет лишь твоей.

Жуминь засомневался слегка, но Сон Ин начал свой рассказ. Когда эта долгая история подошла к концу, как раз подоспел запыхавшийся Чин Кван и позвал выйти наружу. Сон Ин поспешно завершил рассказ и вышел из комнаты. Жуминь так и сидел на месте, не решаясь приняться за кисть.

Можно ли писать такой финал? Это было ему не по душе, но иного выхода у него не было. Точно хватаясь за последнюю соломинку, Жуминь достал из ящика чистую бумагу и положил ее на стол. Глубоко вздохнув, щедро обмакнул кисть в тушь. Стоило ей коснуться белой бумаги, Жуминю было не остановиться.

Сложив письмо, которое он читал под взглядами собравшихся в юрте багатуров, правитель Хуайнина Хайсан бросил его на серебряное блюдо, что держал один из его воинов. Его подданные – отважные командиры асов, канглы и кипчаков – с трудом сдерживали волнение, сглатывая слюну. Всем им было интересно, о чем говорилось в послании, переданном лично Тогто: император почил, трон свободен. Никто не сомневался: взойти на престол должен именно их повелитель. Недавно Хайсан пересек Алтай, разбил остатки войск угэдэидов и вынудил сдаться Мэлик-Тэмура, возглавлявшего род Ариг-Буги, – бывшего союзника покойного Хайду. Хайсан не только происходил из знатного рода, но и десятилетиями служил на окраинах Империи, обеспечивая ее безопасность и целостность. Если герой вроде него не станет кааном, это будет истинной нелепицей. Все ждали лишь момента, когда Хайсан отдаст приказ немедленно выдвигаться в Тэдо.

Молодой хан недовольно фыркнул и наконец заговорил:

– Ананда, должно быть, уже вошел в Тэдо. Будет ли у меня основания претендовать на престол после его восшествия? Как считаете?

– У Булухан-хатун есть свои войска Тэдо, – начал Чонгур, – но в Каракоруме собираются больше монгольских ханов и правителей. Если провести курултай и объявить о незаконности восшествия Ананды и необходимости избрать нового каана, основания появятся. Сколько бы у него ни было воинов, им не сдержать ярость орды вашего величества.

– А промедление, напротив, могут счесть молчаливым согласием с его восшествием. Свои намерения необходимо продемонстрировать немедленно, – энергично поддержал Тогто.

Остальные багатуры принялись вторить им наперебой. Всех охватил пыл ворваться в столицу, сметая все на своем пути. Глаза взбудораженных людей Хайсана налились кровью.

– Хорошо! – поднялся с места хан. – Приведите отряды в боевую готовность и подготовьтесь к немедленному выступлению. Мой брат, правый первый советник Харахасун и Иджил-Буха обещали держаться сколько смогут. Мы должны войти в Тэдо прежде, чем им придется склонить колени перед Анандой!

Ответом ему был оглушительный возглас. Закаленные в сражениях воины не медлили ни секунды. Точно волны во время отлива, багатуры покинули юрту и поспешили готовиться к отъезду.

– Постой, Тогто! – окликнул Хайсан уходившего последним. Убедившись в том, что это действительно его кангл, хан прошептал: – Приведи его.

Тот молча кивнул и вышел. А Хайсан снова опустился в кресло и привалился набок. Рука, опущенная на локотник, подрагивала. Перед верноподданными он сохранял спокойствие и уверенность, но сердце его едва не выскочило из груди от волнения. Совсем скоро! Подлокотник, на который сейчас опиралась его рука, обернется императорским троном с золотым драконом.

«Но сперва нужно кое-что решить», – подумал он и подал воину, держащему серебряное блюдо с письмами, знак подойти ближе. Хайсан поднял оба послания и, сжав их в руке, прогнал подданного. Раскрывать багатурам содержание второго письма он не стал, но теперь, оставшись в одиночестве, вынул то из конверта, помахал им, точно веером, и стал ждать «его» – человека, за которым послал Тогто. И через некоторое время он явился. Ван Лин.

– Наотдыхался? – насмешливо спросил Хайсан молча склонившего голову мужчину. Хан быстро окинул его взглядом: растрепанные волосы до сих пор спадали на лицо, а темная одежда изодралась и обветшала. Из-под разодранного рукава виднелся длинный кроваво-красный синяк на запястье. Увидев это, правитель нахмурился.

– Я велел держать тебя взаперти, а не связывать. Кто это сделал?

– Это ждет любого раба, кто вызовет ваше недовольство, – спокойно ответил Ван Лин.

– Я знал, что ты не убежишь! И был уверен, что вернешься. Но мне не понравилось, как легко ты оставил Беки с письмом и исчез. Но я, конечно, и не думал держать тебя взаперти два года…

– Я должен был понести наказание. – Голос его звучал искренне. Хайсан, засомневавшись, не было ли наказание излишне суровым, смягчился. В знак примирения он наполнил большую чарку.

– Тогда могу я спросить? Где ты провел несколько месяцев после того, как привез Беки обратно?

– Это личное.

Хайсан, протянувший ему чарку, вдруг разразился смехом, отчего пролил половину.

– Каков нахал! – вытерев руки, усмехнулся он. – Мне это нравится, но… держать при себе того, кто скрывает что-то от своего господина, опасно. Потому, Юсуф, пришло нам время прощаться.

Хайсан отодвинул чарку и протянул ему письмо. Лин слегка приподнял брови, и хан кивнул ему – читай, мол, скорее. Тот медленно развернул письмо и принялся за чтение, не меняясь в лице, но правитель Хуайнина знал: чем спокойнее лицо, тем сильнее натянуты нервы. Когда Лин вернул письмо, его черные глаза потемнели еще сильнее – верный знак глубокой тревоги.

Второе письмо, что доставил Тогто, содержало сведения о том, что прежний ван Корё Иджил-Буха предпринимает попытки возвести на престол Аюрбарибаду и намеренно не сообщал ничего правителю Хуайнина, чтобы замедлить наступление его войск. Иджил-Буху обвиняли в предательстве Хайсана. А значит, миг, когда их с Лином уговор осуществится, все ближе.

– Кто отправил это? – спросил Лин, с трудом разомкнув губы.

Хайсан, нахмурившись, ответил:

– А какое тебе дело? Думаешь, лишь тебя я посылал доглядчиком? Забавный ты, Ван Лин! – быстро расслабившись, улыбнулся молодой хан. – Боишься, что кто-то попытается избавиться от Иджил-Бухи? Не стоит, его жизнь в твоих руках.

Хайсан прошел мимо и, коснувшись плеча Лина, поджег письмо, прежде лежавшее на столе. Бумага скоро превратилась в пепел.

Тогда он снисходительно добавил:

– Должно быть, ты давно догадывался об этом, Ван Лин. С того самого дня, когда впервые вошел в мою юрту. Тогда ты с интересом посмотрел на письмо у меня руках, но не решился спросить. Да, ты прав: тот, кто пишет мне обо всем, родом из Корё. Он давно следит за Иджил-Бухой и тайно посылает донесения. Если бы не он, в нашу первую встречу я не мог бы обещать тебе, что позволю избавиться от Иджил-Бухи. Я действительно всецело доверял ему и любил его! У моего доглядчика есть свои причины ненавидить его, но убить моего анду я ему не позволю. Я держу слово. И это дело доверено лишь тебе, Ван Лин, – оглядел он неподвижно стоявшего высокого мужчину. Тот шесть лет провел подле Хайсана, но так и не стал по-настоящему своим. Даже сейчас, когда пришло время уходить, в его глазах не было благодарности. Хайсан тихо вздохнул. Он два года держал Лина под стражей за то, что тот молча покинул его на два месяца… нет, из страха, что тот, не обронив ни слова, покинет его навсегда. Но человек, возжелавший уйти, в любом случае уйдет – рано или поздно. Удерживать его – все равно что оттягивать время.

– В благодарность за спасение моей жизни я обещал исполнить твое желание. Ты обещал озвучить его, когда я отправлю тебя к Иджил-Бухе. Время говорить, Юсуф.

«Желание может быть и не одно, – подумал Хайсан, пока не отринувший остатков сомнений. – Одного недостаточно, это ведь плата за мою жизнь, так проси больше. Чем больше и сложнее, тем лучше. Я знаю: ты не сумеешь жить, будучи в долгу. Чем больше ты потребуешь, тем крепче свяжешь нас. Так говори же, удиви меня!»

Лин подошел к Хайсану. Государь удивленно покачал головой, и он вдруг оказался так близко, что они едва не соприкоснулись друг с другом. Наклонившись, Лин тихо прошептал несколько слов хану на ухо. Тот широко распахнул глаза.

– Ты и правда желаешь этого? На самом деле?

Лин лишь серьезно моргнул в ответ.

– И все ж тебя мне не понять. Ладно, я ничего не теряю. Попытайся. Но если не выйдет, я оставлю твое дело на другого, – хмыкнув, ответил с улыбкой Хайсан.

Лин молча опустил глаза. В знак достижения договоренности он принял поданную ханом чарку и выпил.

Вернувшись в свою комнату после долгого отсутствия, Вон тяжело, точно все его тело пропиталось влагой, рухнул на стул. Последние дни выдались напряженными. Из-за нехватки сна он ужасно устал, но его алые губы – живые и яркие – не покидала довольная улыбка.

«Если бы не предыдущий ван Корё, Ван Чан, я бы здесь не оказался», – восседая на троне, сказал Аюрбарибада о Воне, принявшем имя «Чан». Спокойный и покладистый по характеру Аюрбарибада широко улыбался, не в силах скрыть трепещущую радость. Его мать, сидевшая рядом Даги-хатун, тоже взирала на Иджил-Буху в удовлетворении. Вон и правый первый советник Харахасун, добившиеся значительных успехов, которые позволили ей осуществить желание одолеть Булухан-хатун и возвести сына на величайший в мире престол, были ей особенно милы.

Расклад на деле был совсем не в их пользу. Войско Ананды, вошедшего в столицу вместе с Мэлик-Тэмуром из рода Ариг-Буги, было достаточно многочисленно, чтобы притязать на престол, а Булухан-хатун, в руках которой находилась печать императора, скрывалась в глубинах укрепленного дворца, который защищала стража. А в отряде Даги-хатун, поспешно прибывшей из Юйчжо, было несколько десятков человек. Харахасун, захватив печати различных ведомств и заперев их на казенном складе, скрывался дома под предлогом болезни и отказывался подписывать бумаги, чем выиграл им время, но избежать восшествия Ананды на престол становилось все сложнее.

В стенах лагеря Аюрбарибады назревала напряженная борьба: одни настаивали на необходимости вступить в решающий бой против Ананды, другие считали это безрассудным. Большинство признавали численное превосходство противника и предлагали дожидаться прибытия старшего брата принца – правителя Хуайнина Хайсана. Однако это шло вразрез с желаниями их матери, Даги-хатун. Тем более что к моменту, когда Хайсан войдет в город, Ананда мог бы уже провозгласить себя кааном, тогда поступки прочих расценивались бы либо как мятеж, либо как покорность подданных. Тогда-то в дело и вмешался прежний ван Корё, Ван Чан, известный как Иджил-Буха.

– Разве представители императорской семьи и многочисленные нойоны столицы поддержат мусульманина из округа Чанъань? Если Ананда взойдет на престол, нойонов из столицы и Каракорума вытеснят, они переселятся в слабые приграничные уделы и постепенно совсем ослабнут. Войско принца Аюрбарибады пока малочисленно. Это известно и Булухан-хатун, и Ананде, поэтому они, должно быть, не тревожатся. Сейчас лучший момент, чтобы перехватить инициативу.

Он уже заручился поддержкой множества буддистов из числа императорской семьи и нойонов, а также людей племени конгратов, готовых вступить в борьбу и мечтавших подобраться поближе к власти – как и Даги-хатун. Благодаря уверенным высказываниям Вона обсуждение, клонившееся к наблюдению, сменилось решением нанести превентивный удар. И его тотчас осуществили. И вскоре оказалось, что Вон был прав: всего за три дня императрицу обвинили в провокациях, левого первого советника Ахутая, Баяна и Баду Масиня убили в ходе сражений, а Булухан-хатун, Ананду и Мэлик-Тэмура схватили. Так и борьба за престол завершилась однозначной победой сторонников Аюрбарибады.

– Теперь осталось разобраться с Хайсаном.

Размяв напряженную заднюю поверхность шеи и откинувшись на спинку стула, Вон выгнул спину. Старший из принцев, пока не добравшийся до столицы, был бы озадачен победой младшего. Самый славный из героев всей империи оказался в условиях, когда ничего не сумел сделать, а его младший брат, обладая скудными ресурсами, умело заполучил престол, хоть и колебался, словно листок на ветру. Не было ни крупных вооруженных столкновений, ни разрушений, что обернулись бы страданиями для простого народа. Видные сановники лишились голов, а императрица оказалась под стражей, но все разрешилось довольно мирно. Благодаря политической смекалке, умению быстро принимать решения и особой мудрости Аюрбарибады его восхождение на престол стало казаться вполне приемлемым. Тем более на его сторону встал клан конгратов – самый могущественный в Монголии.

«Я не виновен в том, что ты не снискал благосклонности собственной матери, Хайсан! – горько усмехнувшись, вздохнул Вон. Аюрбарибаду избрали не потому, что он больше подходил на роль императора, чем его брат. Чтобы стать императором, необходимо больше, чем происхождение и способности. Без массивной поддерживающей армии он бессилен. Поэтому после долгих размышлений Вон все же выбрал поддержать Аюрбарибаду – того, на чью сторону встала монгольская знать. – Я выберу того, кто сумеет защитить Корё и меня, Хайсан».

Вон вспомнил своего старого друга, с которым когда-то боролся в садах императорского дворца, – своего деда по материнской линии.

«Ты пахнешь точно как я сам, Иджил-Буха: волком. Если придет день, когда я возвышусь над своим родом, в тебе я хочу видеть не врага, а союзника!» – сказал тогда юноша, чьи глаза были полны не по возрасту великой мудростью.

«Знал ли он, что этот день придет? – пронеслось в мыслях Вона, и вздох сорвался с его губ. – Прежде всего я король Корё, а после уже твой анда! Не стоит этого забывать».

Прикрыв глаза рукой, он прошептал с болью в голосе:

– Желая защитить Корё, друзья, которых я отверг, пришли мне на помощь. Поэтому я выберу Корё. Я отверг и их, Хайсан. Так отчего не отвергнуть и анду. – Сквозь пальцы, закрывавшие лицо, заблестели слезы, но он грубо стер их. – Смотри, Лин, какой выбор я делаю. Если ты наблюдаешь за мной откуда-то, смотри, как тот, кого ты спас от козней собственного отца, последние три года борется за Корё! Я собственными руками сотворил нового императора, и все ради Корё, Сан!

Резко поднявшись, Вон обвел взглядом каждый уголок комнаты, будто где-то там притаились наблюдавшие за ним. Эта привычка появилась у него после встречи с Сан. С тех пор как он узнал, что, оказавшись в столице, Сан и Лин следили за происходящим и помогали ему, Вон всегда прислушивался: вдруг его старые друзья скрываются где-то поблизости?

С их встречи в театре минуло уже три года, и как бы он ни старался, так и не сумел отыскать их следы. Возможно, в тот день они навсегда покинули его. Сан откровенно простилась с ним, и от нее же Вон услышал об уходе Лина. Если подумать, мысли о том, что они могли прятаться где-то в комнате, – лишь плод его воображения. Но пусть так, оставаясь в одиночестве, прежний ван стал порой внимательно оглядываться по сторонам.

В комнате стояла тишина. Успокоив уставшие нервы, Вон тихо рассмеялся.

– Я здесь один – конечно, тут тихо!

Вновь опустившись на кресло, он прикрыл тяжелые веки, как вдруг из-за двери раздался испуганный голос, нарушивший его спокойствие:

– К вам Жуминь, ваше величество.

«Зачем пришел этот дурачок?» – удивившись, встал и выпрямился Вон. Одиннадцатую историю он прочел чуть больше месяца назад. Новые версии Жуминь по обыкновению приносил каждые три-четыре месяца, так почему он снова здесь?

– Входи! – раздраженно крикнул Вон. Молодой человек, сжавшись, быстро подошел к прежнему вану и протянул ему рукопись. Внимание его величества привлекло название, указанное на обложке: «Жизнеописание Сан Сан». Похоже, так звали главную героиню двенадцатой истории: Сан Сан. Это задело Вона за живое, и он принялся молча перелистывать страницы. Толком не вчитываясь в рукопись, он быстро открывал новые и новые и новые страницы. Выражение его лица заметно изменилось. И без того бледная от усталости кожа стала белой точно лист бумаги, а затем начала постепенно краснеть. В этот момент Жуминь почувствовал, что теперь-то наверняка услышит: «Оно!» – и его сердце забилось сильнее.

«Запиши историю, которую я поведаю. Тогда ты наконец услышишь, как его величество воскликнет: “Оно!”» – уверял высокий мужчина.

Жуминь и подумать не мог, что день, когда он наконец покинет это дом свободным, наступит именно сегодня.

Покрасневшее было лицо его величества посинело, а к моменту, когда он дочитал последнюю страницу, вновь побелело. О некоторых людях, конечно, говорят «сине-красное лицо», но Жуминь никак не ожидал увидеть это воочию. Было ясно: нечто, чем эта история отличалась от предыдущих, тронуло чувства прежнего вана.

– Жуминь! – Прежний ван, бросив книгу на стол и стиснув зубы, громко позвал его. Сердце молодого мужчины билось ужаснее прежнего. – Так человек по имени Вон Чан убил друга, которого безмерно ценил? А Сан Сан выбрала не его самого, а их друга?

– Да, да, – ответил Жуминь.

– Сан Сан, которую похитил и удерживал силой Ван Чан, тайком отпустила его супруга?

– Да, да.

– Я велел тебе писать о том, что у тебя в голове. Писать самостоятельно, Жуминь!

– Я, я и написал, ваше величество… – ослаб его голос.

Пронзительный, точно гром, голос Вона разнесся по комнате:

– Солгав мне, не живут! Кто нашептал тебе эту историю?

Жуминь хотел честно рассказать обо всем. Хотя высокий мужчина настоятельно просил не говорить ни слова, он был не из тех, кто молчит о таком. Хотя укравшая его сердце Сан пламенно просила никому ни о чем не рассказывать и он клялся этого не делать, все равно в конце концов поведал прежнему вану обо всем, что знал. Но его величество, не дав ему и времени на ответ, с пылавшими гневом глазами вскочил и набросился на молодого мужчину.

– Значит, Чин Кван. Никто, кроме него, не осмелится говорить такие вещи! Какова наглость: даже имя мое использовать! Ты вздумал насмехаться так откровенно, что и героя назвал моими именами: Вон Чан!

– Ваше величество, это не так, я…

– Так значит, в итоге я должен умереть? Увидеть, как Сан Сан умирает у меня на глазах, а после пасть от руки друга, которого считал мертвым? Такого конца ты мне желаешь? Чин Кван, подлый ты мерзавец! Не сумел отказаться от Тан и теперь клянешь собственного господина!

Не сдержав гнева, Вон пинком опрокинул свой стол и принялся быстро ходить по комнате, гневно нашептывая себе под нос. В это мгновение дверь тихонько открылась и в комнату, понурив голову, вошел Чин Кван.

– Ты! – гулко и грозно прозвучал голос прежнего вана. – Совсем желание жить растерял, раз смеешь насмехаться надо мной?

Вон Чан схватился за рукоятку меча и резким движением выхватил его из ножен. Жуминь вскрикнул. Клинок устремился к затылку Чин Квана, что молча опустил голову, будто стыдясь показать лицо.

Жуминь снова вскрикнул, но не от вида крови и не в страхе из-за перерубленной шеи, но потому, что Чин Кван пнул его ногой в живот и писатель прокатился по полу, пока не оказался в самом углу.

Обнажив оружие, Чин Кван молниеносно отразил атаку Вона и приставил лезвие к его горлу, а затем взглянул ему в глаза из-под полов низко надвинутой монгольской шляпы паллип.

– Давно не виделись, ваше величество, – сказал он.

Вон уронил меч и, вглядевшись в лицо врага, скривил губы:

– Чан Ый, ты! – Прежний ван не выглядел слишком уж удивленным. Хотя у его уха нависло лезвие, он даже усмехнулся слегка. – Явился отнять мою жизнь? Осмелился?

– Я пришел лишь задать один вопрос. Не хватись вы за меч, и я бы не осмелился на такую дерзость.

– Глупости! Тебе прекрасно известно, что предстать передо мной для тебя сродни смерти. Не ожидаешь же ты, будто я позволю тебе просто вести тут беседы? Хочешь задать вопросы? Ты – мне? Это я тебя спрашиваю: где Сан?

– Это-то и хочу знать я.

Вон Чан рассмеялся от души.

– Жуминь рассказал мне обо всем. Живете точно семья? Это же ты был одним из тех, кто явились в «Чанчунь» с покрытыми лицами и выкрали у меня Сан? Скажи мне, где ее искать, и я обезглавлю тебя, не подвергая наказаниям!

Чан Ый хорошо знал вана. С юных лет его величества он сопровождал молодого выходца из королевской семьи подобно тени, оберегая его. Тот был хитер и коварен, всей правды никогда не говорил в лицо, но и не лгал. И презрение у него на лице было искренним. Значит, Сан не у него. Явиться к прежнему господину было крайней мерой, и теперь Чан Ый находился в затруднении. Исчезновение Сан оказалось невосполнимой утратой для Сонхвы и других. А поскольку это произошло сразу после того, как Сонхва отправила письмо Тан, ее больше других мучило чувство вины. Хотя остальные не винили ее, даже Кэвон, на душе легче не становилось.

– Это прежний ван, прежний ван забрал ее! Из-за меня! Ах, дура я! Бесполезная дура! – рвала на себе волосы и металась по комнате Сонхва, остальные хранили молчание, но думали о том же. Однако Пхильдо, не желая видеть ее страданий, осторожно предположил иное:

– Может, ее забрал и не прежний ван. Вдруг это были горные разбойники?

– Будь поблизости бандиты, отчего не появлялись, когда мы с Нантхой вышли только вдвоем? – заворчал Кэвон, но, глядя на растрепанную Сонхву, замолчал. Чан Ый же поддержал Пхильдо:

– По просьбе госпожи я непрестанно наблюдаю за окружением прежнего вана, но изменений в последнее время не замечал. Быть может, Пхильдо прав и виновны в ее исчезновении те, о ком мы не знаем, а вовсе не ван.

Слова Чан Ыя много значили для остальных, поэтому все, кроме Пиён и Нантхы, стали искать всюду. Они шли по следам разбойников и мелких воров со всей округи, рыскали усерднее всяких сановников. Когда и два месяца спустя им не удалось добиться успеха, они решили, что виновен все же прежний ван: выкрал ее и, как когда-то уже было в Корё, запрятал вдали от чужих глаз.

– Воришки тут ни при чем! Да и бандитам она, по-твоему, сдалась бы так легко? Это все из-за письма! Кроме прежнего вана, некому было ее выкрасть!

Отчаяние Сонхвы и остальных подтолкнуло Чан Ыя втайне принять решение: он замыслил в одиночестве пробраться к Вону и отыскать Сан. Держи ее в плену где-то еще, как то было во дворце госпожи Чо, все сразу стало бы ясно из-за частых визитов его величества, но тот вел себя в точности как и всегда.

Кроме того, борьба за имперский престол была в самом разгаре и внимание прежнего вана было отдано ей, поэтому Чан Ый легко проник в дом, переодевшись Чин Кваном. Однако вопрос престолонаследия решился достаточно быстро, и Вон вернулся домой, чтобы перевести дух, а вместе с ним вернулся и Чин Кван – его верный спутник. Поэтому усилия, которые Чан Ый приложил, чтобы проникнуть в дом, оказались напрасны, и он решился войти в комнату и спросить обо всем напрямик, однако, увидев язвительную усмешку Вона, понял, как ошибался. Его величеству не известно, где находится Сан, да и Чан Ыя он так просто не отпустит.

– Ваше величество, госпожу из Хёнэтхэкчу кто-то похитил. Лишь вы в силах помочь нам ее отыскать, – со всей искренностью заговорил Чан Ый.

– Ты в своем уме? – в недоверии приподнял бровь Вон. – Предлагаешь искать ее вместе? Мне? Забыл, от кого она так стремится сбежать? Правда думаешь, будто, отыскав Сан, я просто так отдам ее тебе и предателям из Покчжончжана?

– Нет, ваше величество. Однако отыскать ее важнее всего…

– Сперва убери лезвие от моей шеи.

– Прошу прощения, я не могу позволить себе умереть от вашей руки прежде, чем отыщу ее.

– Хочешь сказать, что готов лишиться головы, как только мы отыщем ее?

– Как смею я надеяться сохранить жизнь после того, как совершил преступление пред вашим величеством?

– Почему ты так отчаянно хочешь отыскать Сан? Неужели тоже… – «…влюблен в нее?», – хотел добавить Вон, но сдержался.

Прекрасно понимая чувства прежнего господина, Чан Ый горько усмехнулся.

– Она мне как сестра, ваше величество. – Голос его смягчился. – Часть моей семьи. Потому я и готов рисковать жизнью, лишь бы ее отыскать. Остальная моя семья льет слезы ночами.

– Как сестра, говоришь? Семья? Тогда я тебя точно убью, – обнажая ровные зубы, усмехнулся Вон. В его груди вспыхнули злоба и ревность. Он быстро отступил назад, чтобы подобрать упавший меч. Однако Чан Ый был гораздо ловчее – не зря он годами служил стражем при наследном принце. Металл лезвия, вновь приставленного к шее Вона, холодил кожу. Наставить на Чан Ыя оружие он не мог. Как вдруг…

– Ваше величество, срочное известие из дворца… – тотчас распахнул дверь Чин Кван, явившийся сообщить о важном. Увидев, что происходит в комнате, он, не раздумывая, выхватил меч и ринулся вперед. Его клинок ловко оказался приставлен к горлу Чан Ыя.

– Опусти меч, мерзавец! – потребовал он резко.

Чан Ый медленно перевел взгляд с подрагивающего лезвия на Чин Квана и взглянул в глаза другу, которого не видел больше десяти лет. Его голос вновь стал по-воински тверд:

– Его величество пострадает быстрее, чем ты пронзишь мне горло. Отойди, Чин Кван! Я пришел сюда не ради сражения.

– Не хочешь сражаться, так опусти меч. Пусть тебя давно изгнали, как смеешь ты опускаться до такой наглости!

– Если опущу меч, мои усилия окажутся напрасными. Пока не добьюсь своего, этого я не сделаю.

– Тогда ты умрешь от моей руки, Чан Ый.

– Выслушай меня, Чин Кван. Ты ведь целых десять лет не слышал от друга ни словечка.

– Молчать! Ты, может, и мой друг, но я страж его вашего величества. А это важнее дружбы.

Чин Кван яростно сжимал рукоять меча. Взгляд Чан Ыя стал острым и проницательным. И когда они оба были готовы ринуться в бой, раздалось два коротких удара по металлу, и их мечи на мгновение покачнулись. Запястья охватило болью, и, схватившись за них, старые друзья недоуменно посмотрели друг на друга. В тот же миг в центр комнаты стремительно ворвалась черная тень.

Лежавший в углу Жуминь, сжав живот и съежившись, точно мертвый, сощурившись, наблюдал за двумя воинами в одинаковых одеждах, что рычали друг на друга. Их речи он не понимал, но угрожающих взглядов было достаточно, чтобы понять: вот-вот взлетят в воздух клинки и польется кровь. Он мог и погибнуть на месте, поэтому лучше уж было притвориться мертвым.

Однако появился еще один клинок, отчего воины пришли в замешательство. Фигура в шляпе саткат, вся в черном, бросилась меж ними и приставила лезвия к горлу каждого из мужчин. Те замерли. Неясно было, кто этот незнакомец и откуда он появился, однако он точно не вбежал снаружи. Этот человек явно скрывался в комнате еще до прихода Жуминя.

– Опустите мечи – оба.

Слов мужчины в черной шляпе Жуминь не понял. «Похоже, все здесь разговаривают лишь на языке Корё!» – подумал он с едва различимым недовольством. И ван, и его подданные, и даже этот незнакомец – все говорили лишь на корейском. Впрочем, Жуминь понимал, что незнакомец этот спрятался в комнате по приказу его величества: тот выглядел куда более ошарашенным, чем двое воинов. Он побледнел, точно призрака увидел, и выронил меч, хоть и не сносил ударов. Было отчетливо слышно, как металл лезвия ударился об пол. От привычной улыбки не осталось и следа, узкие глаза расширились, по губам прошла дрожь – казалось, его величество вот-вот заплачет. С трудом он вымолвил лишь одно слово:

– Лин!