– Нет, Пятнистый! Это не те стулья! Я велел принести новые – те, что нам одолжили!

– Хорошо.

Сан быстро отставила стул, который держала в руках, и подняла табурет с длинными ножками. Она пристроилась разнорабочей в новый театр «Чанчунь», где ее и прозвали Пятнистым из-за большого темного пятна, покрывавшего большую часть левой щеки. Пока она расставляла стулья по местам, с другой стороны комнаты резко закричали:

– Эй, Пятнистый! Я велел принести мою одежду! Сколько мне еще повторять? Ты хоть понимаешь, кого игнорируешь?

– Ой, сейчас же принесу!

– Ну какой же ты медлительный! Вечно ленишься в такие дни, как сегодня. Ничего не знаешь, вечно ходишь за кем-то, только и знаешь, что бесполезные игрушки мастерить. Ничего как следует сделать не можешь! Гнать за такое надо! – громко жаловался в спину Сан, убежавшей в комнату, где висели костюмы, Чэнь Чжэнь, отправивший ее по своим поручениям. Чэнь Чжэнь, исполнявший роль злодея, был актером второго плана, что вечно бахвалился своим блестящим владением мечом на сцене, и единственным членом театральной труппы, который ненавидел Сан. Но началось это не сразу. Он невзлюбил Пятнистого за изобретение «летательного механизма».

Особо тепло к Пятнистому относился Люй Джунбу, исполнявший роль прекрасной главной героини; он был любимцем публики, цветком сцены и центральным звеном всей труппы. Образ воительницы по имени Соён, в котором он представал в этой постановке, требовал не только мастерства в пении и сценическом движении, но и впечатляющего владения клинком. Хотя Люй Джунбу участвовал во многих постановках, его навыки сохранили женственное очарование. Когда он размышлял о том, как бы продемонстрировать зрителям более мощные и яркие движения, часто общавшаяся с ним Сан предложила:

– А если привязать к плечам веревку и потянуть за нее? Если ты будешь парить как птица, все впечатлятся.

За словами дело не стало. Заметив интерес Джунбу к этой идее, Сан лично соорудила механическое устройство: к плечам и талии актеров крепилась веревка, которая позволяла перемещать его по сцене при помощи длинного желоба, располагавшегося в верхней части деревянного каркаса сцены – круглого как колесо. Актеры театра «Чанчунь», в том числе и Джунбу, восторженно встретили новое изобретение, один лишь Чэнь Чжэнь стал исключением.

«Цзацзюй создают голоса и тела актеров! Если такие фокусы перетянут на себя все внимание зрителей, это уже и не цзацзюй вовсе! – разъярился Чэнь Чжэнь. Но Люй Джунбу все равно воспользовался изобретением Пятнистого и, взмыв ввысь, грациозно взмахнул клинком; все видевшие это радостно вскричали. Всякий раз по окончании спектакля члены труппы наперебой хвалили Сан, один лишь Чэнь Чжэнь косил глаза в сторону. – Ему совершенно наплевать на цзацзюй, в который актеры вкладывают душу».

Чэнь Чжэнь постоянно командовал Пятнистым, раздавал ему указания и придирался по пустякам. Но тот совсем не выглядел подавленным и расторопно бегала туда-сюда, выполняя все поручения. Даже сейчас, получив костюм, Чэнь Чжэнь накричал на Пятнистого – не доставало пояса, а тот лишь обронил: «Прошу прощения», и тут же убежал.

Войдя в комнату, полную костюмов и реквизита, Сан принялась искать пояс.

– Тяжело тебе, да? – наблюдал за ней невесть когда подошедший Сунь Жуминь. – В труппе немало брюзгливых актеров.

– Вовсе нет. Все здесь – хорошие люди, – широко улыбнулась Сан и вновь сосредоточилась на поиске пояса. «Даже с пятнами на лице она красивая, – сам того не осознавая, сглотнул он. – Никто иной не знает, что за лицо скрывает это пятно. Один лишь я!» – Душа его преисполнилась гордостью.

Именно Жуминь видел, как пожелтело небо в ту ночь, когда у постоялого двора вдруг появились новые владельцы, а прежняя хозяйка и вся ее семья бесследно исчезли. В ту ночь Сан не поверила его обещаниям сохранить в секрете ее вылазку с покрытым лицом и, как думал Жуминь, исчезла навсегда, отчего он совсем отчаялся. Сан была первой, с кем ему захотелось провести остаток жизни, даже если бы она не оказалась женщиной.

«Не стоило мне тогда идти следом. Нет, пусть бы я молча наблюдал – тогда ничего бы не произошло», – терзался сожалениями он, однако Сан вновь предстала пред ним, и мир вновь засиял для него красками. Она, конечно, пришла не в поисках него, но в поисках работы средь актерской труппы, но Жуминь был тронут и счастлив – все думал: вдруг это судьба?

Половину ее лица скрывало черненое пятно, и оттого было ясно: у нее были причины скрываться. И какими бы они ни были, его долгом как человека любящего было защитить ее. Не успела Сан докончить просьбу вести себя так, словно они видятся впервые, Жуминь прикрыл глаза, обещая молчать.

– Я могу помочь тебе чем-нибудь, Сан?

– Нет. – Покачав головой, она показала подошедшему Жуминю пояс. Откуда-то снаружи вновь донесся крик Чэнь Чжэня. Быстро проходя мимо, Сан тихонько прошептала:

– Но будет здорово, если и ты станешь звать меня Пятнистым, как все остальные, братец.

Оставив позади удивленно кивнувшего Жуминя, она поспешно вышла из комнаты. Беспокоиться о нем было некогда: после сегодняшнего Сан все равно больше не увидит ни его, ни актеров. Ведь она пришла в труппу именно ради этого дня. Пока к ним не пожаловал ни один зритель, но подготовка к представлению шла как никогда активно – сегодня его устраивают лишь для двоюродного брата императора и его сыновей. А этим двоюродным братом императора был, конечно, не кто иной, как предыдущий ван Корё, Вон. Именно сегодня Сан собиралась предупредить его о том, что он рискует лишиться власти.

Когда план выкрасть письма у Сон Гюна провалился, Сан первым делом завершила все дела постоялого двора и отправила Сонхву с остальными за пределы Тэдо. Хоть Жуминь и клялся, что унесет ее секрет с собой в могилу, ей нужна была подстраховка побезопаснее. Тогда же она послала Вону несколько анонимных писем, в которых рассказала о существовании тайных посланий, однако так и не получила от него ответа. Она стала сомневаться, дошли ли вообще ее письма до него. Поскольку всюду были люди, верные каждой из сторон, а шпионы нынешнего вана могли пробраться даже в нынешнюю резиденцию Вона, вероятность того, что ее письма бесследно исчезли, была высока.

В конце концов, не стерпев тревог, она решилась предупредить его напрямую и наметила день, когда Вон прибудет смотреть цзацзюй, – сегодня. Попасть в театр было куда проще, чем в обитель прежнего вана, да и сбегать куда удобнее. Она устроилась в труппу мальчиком на побегушках. Сонхва и другие ее друзья, конечно, такой план не одобрили.

«Это слишком опасно. Это все равно что отдаться прежнему вану на съедение, – высказалась первой Сонхва. Сидевшие рядом с ней Кэвон и Ёмбок согласно кивнули, глядя на Сан телячьими глазами. Нахмурившиеся Чан Ый и Пхильдо разделяли их чувства. И Сан знала, как к ее решению отнесутся все, кто волнуется и заботится о ней, вот только она уже приняла решение. – Ты сделала все, что могла! Даже если его изгонят и он станет монахом или еще кем, твоей вины в этом не будет!»

Велев им всем уйти, если она не вернется в назначенный день, Сан поднялась и упрямо покинула их, как бы Сонхва ни кричала ей вслед. Как бы они все ни пренебрегали ее словами, Сан была уверена в том, что благополучно вернется к своим друзьям. Завтра она снова будет носиться с Нантхой и получать нагоняи от Сонхвы. Сан бодро вошла в комнату, где гримировался и переодевался Чэнь Чжэнь.

– О?

Комната была пуста. Так шумел, требуя принести ему пояс, а сам куда подевался? Сан осторожно уложила пояс на его костюме, висевшем на стуле, и вышла. В ту же секунду на сцене раздался грохот, а следом – громкий визг. Голос, без сомнения, принадлежал Чэнь Чжэню. Когда Сан выбежала на сцену, вокруг актера уже собралось несколько членов труппы, в том числе и Люй Джунбу.

– Наш летательный механизм сломался, – не поворачивая головы, поведал подошедшей Сан Люй Джунбу, холодный взгляд его красиво накрашенных глаз был направлен на Чэнь Чжэня. Сан внимательно осмотрела актера, которого, держа под руки, поднимали другие члены труппы. Все выглядело так, словно ему на ноги рухнул длинный желоб, что висел в верхней части каркаса сцены. Сан пребывала в замешательстве: каждый день до и после представлений она проверяла, безопасно ли работает ее механизм.

– Все в порядке? – протянула руку, чтобы поддержать Чэнь Чжэнь она, но тот сухо ударил ее по ладони.

– Эти твои игрушки всю пьесу погубят! Убирайся отсюда – нам такие, как ты, ни к чему!

– Пятнистый-то тут при чем? Как по мне, это из-за тебя сегодняшнее выступление оказалось испорчено еще до начала, Чэнь Чжэнь! – вступился Люй Джунбу. Что характерно для известного актера, он и в повседневной жизни вел себя куда женственнее, чем настоящие женщины, и оттого, даже злясь, ничем от них не отличался. Его дерзкий тон задел Чэнь Чжэня за живое, и тот, оттолкнув двух коллег-актеров, поддерживавших его под руки, подошел поближе, словно собирался собственной крепкой грудью сбить Джунбу.

– Что ты несешь? Чем это я испортил выступление?

– В нашей постановке злодей важнее главного героя, а ты поранился по неосторожности и теперь толком двигаться не можешь. Ну и как ты предстанешь перед теми, кто пришел увидеть твое блестящее владение мечом на сцене?

– Будешь еще притворяться, будто переживаешь о том, что я со своей ролью не справлюсь? И думать об этом забудь, я буду ничуть не хуже обычного! А злишься ты, потому что эта ваша игрушка сломалась. Без помощи этого деревянного колеса тебе не скрыть свое неумелое владение оружием. Настоящему актеру положено работать над своими навыками, а не полагаться на подобные приспособления, Джунбу!

– Так ты хотел доказать всем, что я недостаточно хорош?

– Что за чушь!

– Всем известно, что летательный механизм тебе не по вкусу. А теперь, хотя прежде все было в порядке, он ломается именно в тот момент, когда ты находишься рядом. Не так уж легко поверить, будто это была случайность.

– Обвиняешь меня в том, что я сломал его нарочно? – разгневанно сжал челюсти Чэнь Чжэнь, зубы его громко клацнули, точно огниво. Темная косметика, нанесенная ему на глаза, лишь подчеркнула их страшный блеск, отчего лицо актера выглядело еще более устрашающим. У наблюдавших за происходящим побежали мурашки по коже. Лишь один человек – сложивший руки на талии и выставивший бедро вперед Люй Джунбу – спокойно, точно ни капли не испугался, ответил ему, ухмыльнувшись красными губами:

– Разве ж можно подумать о чем-то ином, если долго гримировавшийся человек вдруг падает прямо здесь?

– Я лишь гнался за спрятавшимся воришкой!

– Ой ли? Вечно ты про воришек говоришь.

– Это правда! Я примчался сюда вслед за воришкой, который пробрался ко мне в комнату.

– Да ну? И где ж тогда этот воришка?

– Не знаю. Здесь он вдруг куда-то пропал. Я поднялся на сцену, и деревянный каркас вдруг рухнул.

Люй Джунбу громко фыркнул. В оправдания Чэнь Чжэня верилось с трудом. Другие актеры, что стояли рядом, нахмурившись, обменялись недоверчивыми взглядами. Тот не мог этого не заметить. Свирепо оглядев окружающих, он взорвался гневом:

– Вы мне не верите? Мне, Чэнь Чжэню? Говорю же, здесь был вор!

– Оставим выяснения на потом, – махнул рукой Джунбу, когда актеры молча отвернулись от Чэнь Чжэня. – Осталось совсем немного времени до прибытия прежнего вана Корё. Нам некогда раскидываться на разговоры о воре, которого и не было.

– Как это не было! Я правда…

– Возвращайся быстрее в комнату, закончи с гримом и переоденься, Чэнь Чжэнь! Сегодня здесь будут родственники его величества императора. Если не хочешь, чтобы нам всем поотрубали головы, не тяни время!

Зубы Чэнь Чжэнь снова пугающе застучали, но не послушаться Луй Джунбу он не мог. Из ушей у него валил пар, словно от только приготовленных пельменей манду, но он, тряхнув головой, вернулся в комнату, ведомый под руки другими актерами.

– Летательный механизм теперь не использовать? – повернувшись к Сан, спросил Джунбу. Как и подобает актеру, известному своим талантом перевоплощения, он переменил свой тон, и даже взгляд его вдруг стал ласковым. Сан, опустившаяся на корточки и осматривавшая упавший деревянный каркас с тех пор, как актеры стали спорить меж собой, покачала головой. Она не заметила никаких признаков поломки. Каркас сломался не оттого, что был стар или не выдержал веса. Сан подняла со сцены веревку, которая крепилась к железному кольцу, вбитому в каркас, и осмотрела ее кончик. Тот был довольно прочным, а место разрыва – гладким, без изъянов.

«Кто-то перерубил его», – взглянула она на каркас, где располагался желоб. По сцене, поддерживавшейся толстыми колоннами, были развешены широкие и плотные части занавеса, а подле самих колонн располагалась лестница, которая поднималась к балке, что проходила по верхней части занавеса. Чэнь Чжэнь мог взобраться по лестнице, перерезать веревку, что проходила через желоб, соединявшийся с балкой, а затем спуститься вниз и притвориться раненым. Сан начала взбираться наверх.

– Думаю, это можно быстро исправить. Будет здорово, если ты пошлешь кого-нибудь помочь мне.

– Конечно, сейчас позову. Что бы мы без тебя делали, Пятнистый!

Когда Люй Джунбу, одарив ее прекрасной, точно цветок, улыбкой, ушел, Сан приподняла занавес, покрывавший верхнюю часть колонны.

– Тс! – приложил палец к губам Сан некто, усевшийся на балке.

«Так значит, Чэнь Чжэнь не врал», – поняла она.

Сан приподняла руку, чтобы заверить собеседника в том, что кричать не станет, а затем медленно отняла чужой палец от своих губ. Другой рукой она тихонько сжала клинок, который прятала под одеждами из пушнины.

– Кто ты?

Незнакомец в черной шляпе саткат недоуменно наклонил голову, словно не понял вопроса. Рука, прежде закрывавшая Сан рот, приподняла шляпу и открыла покрытое прежде лицо. То была девушка с милыми ямочками на пухлых губах.

– Тише! Я расскажу, зачем пробралась сюда, так что не кричи. Я не какая-то подозрительная особа, – прошептала по-монгольски Беки.

Вон безучастно смотрел на разложенные перед ним листы бумаги. На гладких высококачественных, словно белый шелк, страницах стояли лишь красные оттиски большой квадратной печати, и больше ничего. Однако Вон, с первого взгляда определивший, что это за печать, понимал: бумага эта не обычная.

– Пустой лист с государевой печатью Корё…

Его длинные ресницы, прежде опущенные, взмыли вверх, и Вон устремил взгляд к лицу сидевшего напротив человека. Оглаживая свою седую бороду, правый первый советник Харахасун кивнул, точно по одному лишь взгляду прочел мысли Вона.

– Все, что будет написано здесь, станет прошением правителя Корё, ваше величество.

– Их нашли у начальника дворцовой стражи Ли Сыну, который собирался вернуться в Корё?

– Когда глава министерства наказаний Тачар поймал Ли Сыну на выходе из дома евнуха Боксу, он обнаружил несколько таких листов. После допроса выяснилось, что тот намеревался передать их недавно прибывшему Сон Гюну. Как известно вашему величеству, евнух Боксу пользуется расположением Булухан-хатун. То есть ваш отец намеревался передать ей тайное послание из Корё через Сон Гюна и Боксу.

– Тайное? Какое именно?

– Этого мы не знаем. У Ли Сыну обнаружились лишь пустые листы, и Боксу утверждает, будто ему ничего не известно об этом, поэтому содержание послания разузнать невозможно. Однако есть косвенные доказательства того, что против вашего величества замышлялось нечто недоброе.

– Тебе известно что-то еще?

– Вашему величеству известно, что через корёских послов отправили передать прошение императору?

– Прошение о возвращении меня на родину? Это лишь для виду. Ложное прошение от якобы скучающего отца, который прекрасно знает, что в Корё я не вернусь.

– Верно. Среди страниц прошения подбросили иной документ, который и доказывает ложность обозначенных намерений. Его передали в великий императорский секретариат. Вот его копия, – достал послание Харахасун и вежливо протянул его Вону через стол. Тот раскрыл письмо, составленное на уйгурском, усмехнулся и бросил его на стол.

– Неужто это и есть тайное послание, которое мой отец передал Булухан-хатун?

– Да, ваше величество. Официально он просит вашего возвращения на родину, а за спиной пытается несправедливо обвинить и свергнуть с престола. Нетрудно догадаться, чем планировалось заполнить листы с государевой печатью. Возможно, послания, которые отобрали у Ли Сыну, не были единственными. Быть может, часть листов уже заполнена и передана Булухан-хатун.

– Одно неоспоримо: отец ненавидит меня и ведет двойную игру. Что, если мы используем эти бумаги как доказательство, чтобы наказать его и его вероломных приспешников? – в предвкушении заблестели глаза Вона.

Харахасун, слегка улыбнувшись, пожал плечами.

– Император не желает вражды между двумя ванами. Точнее, он прислушался к совету Булухан-хатун, которая выступает против отречения нынешнего вана Корё от престола. Ей известно, что вы близки с правителем Хуайнина, поэтому ваше повторное возведение на престол не обрадовало бы ее.

– Тогда что, если император узнает обо всем от правого первого советника, который поддерживает сердечные отношения с правителем Хуайнина? – приподняв уголки губ, усмехнулся Вон. Правый первый советник Харахасун был одним из самых влиятельных людей при дворе. Он, как и Баян, величался тарканом. В отличие от левого первого советника Ахутая, что встал на сторону Булухан-хатун, он благоволил Даги-хатун и ее сыновьям, что, естественно, сблизило их с Воном.

– Я отправил военного министра в Корё, чтобы тот провел тщательное расследование и искоренил всякого, кто использует государеву печать в личных целях и подделывает бумаги. Быть может, Булухан-хатун и удастся помочь вашему отцу сохранить престол, но крылья ему мы подрежем. Однако этого, возможно, будет недостаточно, чтобы удовлетворить ваше величество.

– Нет, я очень благодарен. Этого желал и я. Для начала.

– Значит, я поступил верно. Для начала. – Харахасун встал, словно с делами здесь было покончено. Сложив руки на животе, Вон наблюдал, как тот складывал и убирал разложенные по столу бумаги.

Похоже, дело было завершено, и Харахасун поднялся. Вон наблюдал, как он аккуратно сворачивал бумаги и убирал их. Чуть позже он прищурил свои узкие и холодные, словно у феникса, глаза.

– Скажи-ка мне, таркан, – остановил Вон Харахасуна, когда тот, попрощавшись, собирался покинуть комнату. Правый первый советник вопросительно приподнял бровь, когда Вон, подойдя поближе, заговорил с легким подозрением в голосе. – Как ты узнал обо всем этом? Вот что мне интересно.

– Как я и сказал, глава министерства наказаний Тачар как раз кстати столкнулся с Ли Сыну, когда тот выходил из дома Боксу…

– А как он так «кстати» оказался у дома Боксу?

– …

Харахасун неловко – поскольку не сумел тотчас дать ответа – улыбнулся. Вон не упустил этого из виду, и его собственная лукавая улыбка стала ярче.

– Зачем Тачар обыскал Сыну? С каких пор глава министерства наказаний занимается обыском корёских чиновников?

– …

– Бумаги нашлись не вследствие обыска, об их существовании было известно еще до этого, поэтому Тачар устроил обыск. Значит, тебе было известно об их существовании еще до того, как ты увидел эти послания. Откуда? Как тебе удалось прознать об их существовании, если только это не вы с евнухом с Боксу и подготовили эти письма?

– Ваше величество! Вы меня подозреваете? Это ведь я принес и показал вам эти бумаги!

– Потому я и спрашиваю: как ты узнал о том, что они существуют?

– …Кое-кто рассказал мне, – недовольно признался Харахасун. У него на лице отразилось замешательство. – Несколько дней назад, поздним вечером, ко мне в кабинет пришел молодой мужчина. Он сообщил, что евнух Боксу тайно посылает письма от вана Корё, чтобы оклеветать ваше величество Иджил-Буху. Он настаивал, чтобы мы использовали их в качестве доказательств и разыскали тех, кто выступает против вас. Кроме того, велел отыскать и изъять письмо, написанное на уйгурском и приложенное к прошению о возвращении вас на родину, которое привезли корёские послы, прежде чем его отправят императрице. Я также счел его познания подозрительными, поэтому велел ему назвать себя, ежели он помогает вашему величеству, однако он не сообщил о себе ничего.

– Как он выглядел? Сколько ему лет? Не показался ли он тебе знакомым?

– Я ничего не смог разглядеть, ваше величество, – раздраженно сжал губы Харахасун. – Он неожиданно возник сзади, приставил лезвие мне к горлу и не позволил мне и кончиком пальцев пошевелить.

– Потому ты и не сообщил мне о том, что все это поведал некий подозрительный незнакомец?

– Я правый первый советник Великого улуса, ваше величество. И я же отвечаю за охрану императора и императорского дворца ночами. Я не мог признаться, что выполнил все обещанное под угрозами незнакомца, который приставил мне лезвие к горлу в моем собственном кабинете внутри императорского дворца, за дверями которого стояла вооруженная стража.

– Ну конечно, конечно! Немыслимо, чтобы кто-то посмел так обойтись с тарканом! – Не желая задеть чувства столь могущественного соратника, Вон намеренно очернил незнакомца, благодаря которому получил ценную информацию. – Однако к чему такие грубые методы, если он хотел помочь нам? Что-то здесь не то.

– Человек он неизвестный, и причины его неизвестны. Быть может, он переметнулся на вашу сторону или ведет двойную игру… – пожал плечами Харахасун. – Как бы то ни было, самое важное – использовать планы вана Корё против него самого и обратить их во благо для вашего величества. Уверен: военный министр, отправившийся на восток, со своей задачей справится.

– Я в большом долгу перед тобой, тархан. Еще раз спасибо.

Отпустив правого первого советника, Вон достал из ящика стола несколько писем. То были анонимные послания, регулярно приходившие ему в последнее время; содержание их было неизменно: в них сообщалось, что один из корёских послов есть некий сановник по имени Сон Гюн, который привез в Тэдо опасные послания, призванные свергнуть прежнего вана, и рекомендовалось проявлять осторожность всякому, кто встретит этого человека. Этот посол уже вернулся в Корё, и Вон оставил полученную информацию без внимания, поскольку источник ее не вызывал доверия. Однако теперь, после визита Харахасуна, он не мог не задаться вопросом, кто же посылал ему эти письма. Был ли это тот же человек, что приставил лезвие к горлу правого первого советника и велел тому помочь Вону? Есть ли причина, по которой этот человек сообщил подробности лишь Харахасуну, а прежнему вану поведал о посланиях расплывчато?

– Как бы то ни было, это говорит об одном: за мной кто-то наблюдает, – пробормотал Вон, щелкая пальцами по анонимным письмам, что держал в руках. Подослать шпиона мог кто угодно. Отец, Булухан-хатун, а может, и его новая союзница Даки-хатун. Вон никогда не забывал о том, что враги окружали его повсюду. Но среди них появился неизвестный, который помогает ему. Кто, почему, с какой целью?

«Никто не стал бы помогать, не желая чего-то взамен. Предстань передо мной, кем бы ты ни был!» – скомкал он анонимные письма.

– Принцы готовы, ваше величество, – прозвучал из-за двери голос Есыджин.

– Я тоже готов.

Вон засунул послания обратно в ящик и открыл дверь. Лицо встречавшей его супруги было как никогда светлым. Она даже подарила Вону редкую мягкую улыбку.

– Выглядишь радостно.

– Это ведь первый выезд принцев с отцом.

– Может, и последний.

Есыджин тяжело вздохнула.

– Не терзай их. Они ведь твои сыновья.

– Тебе не понять, как отцы относятся к собственным сыновьям, Есыджин. Они опаснейшие враги друг для друга. На меня вон взгляни!

– Лишь ваше величество в силах изменить такие отношения. Для своих сыновей ты отец, которого они уважают.

– Мне нелегко тебя понять, Есыджин. Как ты можешь продолжать уверять детей, будто я достойный уважения отец, несмотря на все оскорбления, которые я тебе нанес?

«Моя мать была совсем другой», – смутно припомнил он. Мать критиковала и проклинала его отца прямо при Воне. В детстве он смотрел на отца ее глазами и видел в нем не способного править развратника, который был падок на охоту и выпивку. Прежде чем они стали политическими противниками, отец стал объектом ненависти Вона – человеком, которому до́лжно отомстить за слезы матери.

– Я ведь их мать. – Ее серо-голубые глаза потемнели от печали. В груди заныло, и Вон отвернулся. Все матери грустят, хотя и выражают это по-разному.

– Один совместный поход на цзацзюй не сделает из меня любящего отца, – резко, сам того не осознавая, бросил он.

Отец – тот, кто пытается задавить сына, пока тот не задавил его. Вону вспомнился красный оттиск печати на белой бумаге, которую показал ему Харахасун. В ней он видел настойчивость, с которой отец преследовал его и после в изгнания в Тэдо, чтобы измучить и ввергнуть в страдания.

«Чтобы задавить другого, нужно наступить первым. Чтобы лишить головы – первым рубить. Пока я лишь подрежу тебе крылья, но в следующий раз – оборву нить жизни».

Вон прошел мимо Есыджин и направился к готовому паланкину.

Заручившись помощью других рабочих, Сан заново прикрепила желоб к столбу, установила каркас на место и вернула механизм в его первоначальное состояние. Остальные разбежались по своим делам, и она, оставшись у сцены в одиночестве, заглянула за занавес. Между слоями плотной, темной ткани оставалось узкое пространство, где мог уместиться человек. Там, сняв с головы шляпу, ее тихонько ждала девушка, которая прежде пряталась на балке. Ямочками и широко распахнутыми глазами, глядевшими на Сан, она походила на щеночка.

– Как тебя зовут?

– Беки, – ответила она, но тут же прикусила губу, будто готова была ойкнуть. Похоже, ей нельзя было беспечно называть свое имя, однако Сан оно ни о чем не говорило. Да и они не на допросе, чтобы выяснять, где та живет и как ее зовут. Сан села чуть поодаль и смягчила интонации, дабы не казалось, будто она поторапливает девушку:

– Значит, Беки. Хотела посмотреть представление? Поэтому и спряталась?

– Да.

– Но тебя заметил Чэн Чжэнь, и ты попыталась убежать, а потом заметила лестницу и взобралась под потолок?

– Да. Он как безумный гнался за мной с мечом.

– И ты искала способ, как бы спуститься по лестнице, не привлекая внимания, заметила веревку и перерезала ее?

– Да… Я и подумать не могла, что оттуда свалится что-то такое и поранит его. Я лишь хотела хоть разок взглянуть на представление, правда – никогда не видела ничего подобного.

Сан пристально смотрела ей в глаза. Те были ясными и чистыми, столь наивными, что не верилось, будто Беки может лгать. Сан смущенно почесала голову. Если выведет девушку наружу, Чэн Чжэнь, скорее всего, в ярости набросится на нее с мечом.

– Люди, которые хотят посмотреть на цзацзюй, обычно пользуются входом и платят.

– Я так и хотела, но сегодня не пускают. Нормально я не вошла, но заплатить могу хоть сейчас, – потянулась к рукаву она.

– Нет, – вскинув руку, остановила ее Сан. – Дело не в деньгах. Сегодня выступление устраивают для особого человека, поэтому широкую публику в зал не допускают. Даже если заплатишь, посмотреть не сможешь. Поэтому приходи в другой раз.

– Но я уезжаю сегодня. Не знаю, когда еще смогу приехать.

– А если отложить отъезд всего на день?

– Не могу. Человек, с которым я приехала, никогда не нарушает договоренностей. Нам и так пора уезжать, но я улизнула, чтобы прийти сюда. Узнает – уволочет меня обратно. Позволь мне спрятаться здесь и взглянуть, а? – пересев поближе к Сан, стала выпрашивать Беки. Ее детское личико напоминало Нантху, поэтому Сан не смогла резко прогнать ее. На мгновение заколебавшись, она все же не устояла перед жалостливыми глазками и обеспокоенным личиком ожидавшей ее решения Беки и кивнула. Она решила, что проблем не возникнет, если оставить девушку за сценой, а как представление закончится, тихонько вывести оттуда.

– Но ты должна оставаться здесь и не двигаться, – велела Сан, поднявшись и оставив в занавесе крохотную щелочку, чтобы Беки могла видеть сцену, а затем повторила: – Сиди неподвижно. Если тебя заметят, поднимется переполох, а если поднимется переполох, не только мы с тобой, но и вся труппа попадет в беду. Сегодняшние гости действительно особенные.

– Не переживай! – сжала кулачки, словно пыталась успокоить ее, Беки, чем вновь напомнила ей Нантху. Ну что уж тут поделать. Сан покачала головой, словно надеялась сбросить тревогу, и хотела было выйти из-за кулис, как вдруг Беки потянула ее за одежду. – У меня есть просьба.

Просьба в разгар всего этого? Сан недоумевала. Помедлив, Беки продолжила. Она переплела пальцы и заерзала, лицо ее зарделось.

– Понимаешь… возможно, кое-кто придет за мной.

– Хм?

– Если придет, пожалуйста, не выгоняй меня, просто попроси его подождать снаружи.

Сан снова присела напротив Беки, наклонила голову и заглянула ей в смущенные глаза. Поколебавшись, та быстро добавила:

– Человек, с которым я приехала. Возможно, он будет меня искать – я оставила на столе листовку. Давай, мол, посмотрим цзацзюй.

– Разве ты не говорила, что он уволочет тебя обратно, если поймает?

– Если он придет за мной, я последую за ним.

Сан молча посмотрела на Беки. Румянец на щеках, улыбка с ямочками, блуждающий взгляд, ни на мгновение не замирающие пальцы – ясно, о чем говорило все это.

– Беки… – невольно рассмеялась Сан. – Ты же не ради постановки пришла? Просто хотела проверить, придет ли он за тобой?

– Он вечно занят своими делами, а я для него – вечно что-то незначительное, – проворчала она, надув губы. – Я хочу, чтобы он хоть раз пришел за мной.

– Тот человек, он к тебе безучастен, Беки?

– Совсем.

– Он из тех, кто не показывает, что лежит на душе? И по нему не понять, о чем он думает, что чувствует?

– Да.

– Холодный как лед, твердый как камень, непоколебимый как дерево?

– Точно! Иногда я сомневаюсь, течет ли по его жилам кровь.

– Но он тебе нравится?

– Конечно! Снаружи он такой, но внутри – великодушный и теплый. Спасал меня, защищал, заботился обо мне.

«Ох, как же я понимаю!» – Сан вдруг увидела в Беки саму себя, какой она была много лет назад. В юности и она жаждала узнать, любит ли ее тот, кого любит она сама, поэтому ей захотелось помочь Беки всем, чем она только сможет.

– Хорошо. Если он придет – я скажу ему подождать у задней двери.

– Большое спасибо! Ты такая же добродушная, как Хай… Нет, первая такая.

– Пятнистый! Пятнистый, где ты? – настойчиво звали ее снаружи, и Сан, чью душу грело счастливое лицо Беки, вдруг очнулась. Она оставила ту за кулисами и вышла. Актеры и другие разнорабочие пытались дозваться ее по всему театру.

– Я здесь!

Нашедшуюся Сан повели в комнату Чэн Чжэня. Еще не войдя внутрь, она почувствовала, что творится нечто неладное. Посреди комнаты, полной людей, восседал на стуле Чэн Чжэнь – не переодетый, не закончивший наносить грим. Его левая нога, что лежала на соседнем стуле, выглядела распухшей.

– Ты, говорят, в ладах с мечом? – окинув взглядом вошедшую Сан, неожиданно спросил Чэн Чжэнь.

– Что? – не поняв вопроса, поспешно переспросила она и ответила на устремленные к ней взгляды. Когда она посмотрела в глаза Жуминю, тот помрщился, будто вот-вот расплачется.

– Чэн Чжэнь поранился сильнее, чем мы думали. Нужен кто-то, кто сможет сыграть злодея вместо него. Господин Сунь сказал, что ты умеешь обращаться с мечом, – объяснил Люй Джунбу.

«Вот же длинный твой язык!» – нахмурилась Сан при виде потиравшего руки Жуминя.

– А как же дублер?

– Неожиданно простыл, все тело болит.

– Я не умею петь и вообще ничего не умею. В искусстве владения мечом тоже не разбираюсь.

– Прекрати болтать, просто попробуй! – раздраженно бросил ей меч Чэн Чжэнь. Сан растерянно поймала его.

– Но я ведь совсем не похож на него…

– Время на исходе! Родственники императора вот-вот прибудут! Нам нельзя быть наказанными за обман имперской семьи! – притопнул Люй Джунбу.

«Если вместо настоящего актера на сцене появится обычный разнорабочий, это и впрямь будет обманом», – подумала Сан, но все смотрели на нее в ожидании, и ей не осталось ничего, кроме как поднять меч. Последние несколько дней она раз за разом пересматривала эту пьесу, поэтому примерно помнила сценические движения и реплики. Она усердно взмахивала оружием, подражая Чэн Чжэню, но лучше прочих понимала, насколько это нелепо. Движения злодея, на которого наносили больше всего грима, имели значение. Эту роль исполнял Чэн Чжэнь – высокий и величественный, прекрасно владеющий мечом, а она была худенькой и нежной на вид, поэтому двигать клинком под стать ему ей было нелегко. Завершив свой танец, она опустила меч и заметила, что люди молча смотрят на нее в гнетущей тишине. В смущении она протянула оружие Чэн Чжэню. Но тот не принял меч, а страшно взглянул на нее искоса.

– Кутерьма какая-то. Из тебя не выходит ни героини, ни злодея – все одно.

Сан едва удержалась от того, чтобы напомнить: «А я ведь говорила, что не выйдет». Чэн Чжэнь, однако, еще не договорил.

– Но выбора у нас все равно нет: ты единственный знаешь всю роль. Я сам все озвучу, ты просто открывай и закрывай рот. У тебя голос слишком тонкий, от него тут проку никакого!

– Что? Да это же смешно! – в изумлении распахнула рот Сан. Люй Джунбу потянул ее за руку.

– Садись скорее. Надо наносить грим, переодеваться. Придется поторопиться! Обычно все гримируются сами, но тебя, Пятнистый, подготовит Чэн Чжэнь. Остальные поскорее возвращайтесь к своим делам! Времени правда почти не осталось! – Услышав это, люди, что замерли там точно куклы, вновь зашевелились. Чэн Чжэнь с мрачным лицом опустил на лицо Сан пальцы, покрытые черным красителем. В мгновение ока она превратилась в актрису цзацзюй: ее переодели в костюм, увенчали ее макушку головным убором, повязали пояс. Только они завершили приготовления, стало известно: двоюродный брат императора, прежний ван Корё, в театре. Выслушав брюзжания Чэн Чжэня, ошеломленная Сан оказалась у сцены вместе с другими актерами.

«Нет, нет! Я не могу предстать перед Воном вот так!» – подумала Сан, но ее вытолкнули на сцену. В глазах потемнело, ничего было не разглядеть. Зрителем она могла видеть всю сцену будто на ладони, но, оказавшись среди актеров, почувствовала себя точно посреди широкой равнины. Даже Люй Джунбу, что сидел за столом посреди сцены, казался слишком далеким. В той части сцены, где находился он, безукоризненно перевоплотившийся в очаровательную девушку, пространство выглядело заполненным, а вокруг Сан – совершенно пустым, неправильным. Хоть она и играла представительного военачальника, настоящая проблема крылась не в ее худобе, а в том, что тело Сан двигалось совершенно не под стать ее герою.

Не стоило ожидать от нее натуральности сценического движения – Сан едва поспевала открывать рот в такт репликам, которые из-за правой кулисы зачитывал Чэн Чжэнь. Задней части сцены зрители не видели, поэтому и его бы никак не разглядели. А вот Сан могла бы рассмотреть зрителей, но ее взгляд заволокло дымкой, точно кто-то растянул перед глазами белый хлопок. Даже после стольких лет она, конечно, узнала бы Вона, но она сумела разглядеть лишь несколько человек, что сидели в зале.

Лишь когда она принялась танцевать с клинком, ее затвердевшее от напряжения тело постепенно стало поддаваться. Ей не хватало величественного очарования, каким обладали мужчины, однако ее навыки владения оружием, изящные изгибы ее лезвия и красота плавных движений привлекли внимание зрителей. Стоя на сцене, она чувствовала: их взгляды прикованы к ней.

Сцена, веявшая холодом от отсутствия актера, постепенно наполнилась теплом. Лишь тогда Сан сумела отчетливо разглядеть собравшихся зрителей. Густые брови, холодные вытянутые глаза, алые губы. Несмотря на странноватую бороду, Вон мало отличался от себя прежнего. Дети, что сидели рядом с ним, должно быть, его сыновья? Когда Сан заметила их, как две капли воды походивших на молодого Вона, которого она впервые встретила много лет назад, ее переполнили чувства, которые не описать словами. Они познакомились, когда им еще не было и двадцати, а теперь уже обоим за тридцать.

«Это я, Вон. А тебе невдомек, что актер, взмахивающий пред тобой клинком, – я», – подумала она. Его взгляд остановился на кончике клинка, и Сан беспорядочно рассекла им воздух. Как же славно, что все лицо скрыто под черно-синим гримом! Взглянув на поглощенного представлением Вона, Сан облегченно выдохнула. Когда-то он, рыча, угрожал убить ее собственными руками, если только она сбежит. Она думала, будто никогда впредь не захочет его видеть, но на самом деле желала этого. Однако она испытывала не только желание встретиться, но и леденящий страх пред этой встречей. И вот они находились в одном месте, всего в паре шагов друг от друга, но вся спина Сан была мокрой от холодного пота. Однако Вон так и не узнал ее, и она благополучно покинула сцену по окончании представления, которое казалось ей длиннее целой прожитой жизни.

Покидать деревянную сцену и ступать на голую землю ощущалось странно. Сан совсем не чувствовала собственного веса, кончики ее пальцев, казалось, парили в воздухе. Разум требовал бежать как можно дальше от сцены, но ноги не слушались, и Сан, задрожав, прислонилась к колонне за сценой и осела вниз. Сняв тяжелый головной убор и украшения, она запрокинула голову назад, пытаясь перевести дыхание; тогда-то к ней, хромая, и подошел опиравшийся на трость Чэн Чжэнь. Он впился в нее взглядом, и зубы его разгневанно застучали.

– Ужасно, просто кошмар!

– …Я и сам знаю, – ответила притихшая Сан. Она, точно после отлива, растеряла всякие жизненные силы, и казалось, даже пальцем пошевелить бы не сумела. От усталости она валилась с ног. Не только от того, что впервые в жизни поднялась на сцену точно марионетка, но и, что оказалось куда сложнее, от встречи с Воном. Однако Чэн Чжэнь полагал, что Пятнистый трясется как раз из-за первого.

– Ну, твоей вины в этом нет… – великодушно сдержался он, хотя и хотел буркнуть: «Все из-за твоих бесполезных штучек вроде летательного механизма». Пятнистый, покрытый таким толстым слоем грима, что даже его собственного пятна было не разглядеть, вызывал жалость.

– Вот ты где, Пятнистый! – вдруг вклинился Люй Джунбу. Сан и Чэн Чжэнь в унисон ахнули в ужасе. Они не понимали, что могло означать его появление: главному актеру до сих пор нужно было находиться на сцене – но все равно испугались.

– Почему ты здесь, Джунбу? Что случилось?

– Пошли скорее, Пятнистый. Его величество зовет.

Люй Джунбу даже не стал притворяться, будто не заметил, как переменился цвет лица Чэн Чжэня, и, схватив Сан за руку, потянул ее за собой. Хотя под слоем синего грима этого было не заметить, ее лицо тоже переменилось.

– Его величество? Но зачем, почему?

– Мы тоже не знаем. Он сказал, что насмотрелся на постановку, и велел нам завершить ее и привести тебя. Злым он не выглядел, так что, думаю, ты просто пришелся ему по душе.

– Этот… Пятнистый? – задрожал голос Чэн Чжэня.

Лишь тогда Люй Джунбу взглянул на него и резко бросил:

– Он велел привести того, кто играл злодея.

– Но злодей – я.

– Не сегодня.

– Но голос принадлежал мне!

– И что теперь? Собираешь волочить ноги прямо туда? Расскажешь обо всем и попросишь снисхождения только потому, что на сцене звучал твой голос? Тогда, может, расскажешь и о том, как вместо тебя на сцену вышел обычный рабочий, а?

Чэн Чжэнь, растеряв все слова, лишь щелкнул зубами. Лицо его исказила гримаса – точно от слишком соленой еды. Меж ними пошатываясь встала Сан.

– Я не могу. Пусть идет Чэн Чжэнь.

Изначально она пришла в театр, чтобы встретиться с Воном, но Сан и подумать не могла, что эта встреча состоится вот так. Она припрятала анонимное письмо – ровно такое, как и те, что она подбрасывала Вону, – и планировала исчезнуть, как только убедится, что оно попало ему в руки. У нее и в мыслях не было передавать письмо, добившись личного приглашения на встречу. Это, как говорила Сонхва, сродни тому, чтобы протянуть ему обе руки и подбодрить поймать ее. Чэн Чжэнь, конечно, никак не мог знать этого, поэтому весь, вплоть до кончиков волос, разъярился:

– Ты хоть слышал, о чем мы сейчас говорили? Предлагаешь мне пойти туда и сознаться в том, что на сцене стоял другой человек?

Не в силах сдержать гнев, он размахивал тростью, которую держал в руке. Когда та оторвалась от земли и взмыла в воздух, Чэн Чжэнь, лишившись опоры, покачнулся. Не дав Сан с Люй Джунбу и шанса подхватить его, он завалился на бок, отчаянно ухватившись за кулисы. Ткань шумно рухнула, явив им Беки, тихонько прятавшуюся там. Взгляд обернувшейся на шум Беки встретился со взглядом Чэн Чжэня, который, упав, держал в руке порванную ткань.

– То-то-тот воришка здесь…

В глазах Чэн Чжэня вспыхнуло пламя. При виде широко распахнувшей глаза виновницы произошедшего несчастного случая и той, из-за кого он поранился и лишился шанса предстать перед императорской семьей и получить награду, мужчина почувствовал, как у него в жилах закипела кровь. Он молниеносно протянул руку и изо всех сил схватил ее за ворот одежды.

– Ты что творишь! – вывернулась у него из рук и отшатнулась от Чэн Чжэня, что набросился на нее точно якша[103], Беки. Он так сильно вцепился в ее одежду, что та порвалась. Сан, напрочь позабывшая о том, что спрятала за сценой Беки, растерянно бросилась к ним двоим. Вот только когда она попыталась схватить Чэн Чжэня за руку и оттащить его от Беки, Сан увидела кое-что, выскользнувшее из-под одежды девушки, и замерла. Небольшой мешочек, когда-то сшитый из фиолетовой ткани, но теперь ставший багряным от засохших пятен крови. Сверху вышиты два имени: Лин и Сан. Мешочек для благовоний, который она сделала собственными руками и подарила ему. Даже если бы Сан действительно захотела его не узнавать, у нее бы не вышло.

Дрожащей рукой она подняла мешочек для благовоний.

– Беки, откуда ты…

Горло ее пересохло до того, что она едва могла издать хоть звук, и только лишь шевелила губами, будто рыба. Но даже заговори она громче, Беки, угодившая в руки Чэн Чжэню, вряд ли бы услышала ее. Беки умело стреляла из лука, но в бою на кулаках была совсем никудышна, поэтому, хотя она и видела, что удар мужчины придется ей аккурат по лицу, увернуться не сумела. Сан повисла на Чэн Чжэне, к ней присоединился и Люй Джунбу, но защитить Беки все равно не получилось. Чэн Чжэнь с грохотом рухнул на землю, вслед за ним упали и Сан и Джунбу. Выяснять, что произошло, было некогда.

Без промедления взвился черный вихрь, и они разлетелись сродни осенним листьям. Сан крепко сжала в руке расшитый мешочек для благовоний, чтобы случайно не упустить его. В это время мимо нее прошел человек, облаченный в черные одежды и скрывший лицо за черной шляпой саткат. Она была надвинута до самого носа. Из-под ее полов были едва заметны подбородок, обросший курчавой бородой, и шея с плечами, покрытыми отросшими спутанными волосами. Ничего, кроме этого, было не разглядеть. Этот молодой мужчина появился из ниоткуда и тотчас скрылся за сценой, закинув Беки на плечо, словно тюк.

Сан не понимала, как же так. Она в оцепенении уставилась на покачивающуюся дверь, за которой скрылся мужчина, забравший Беки.

«Почему? Я видела лишь бороду и волосы, каких у тебя никогда не было. Так почему я точно знаю, что это был ты? Ты совсем на себя не похож, ничто в тебе не напоминает того образа, что я хранила в памяти семь лет, так почему я сразу поняла, что это ты? Быть может, потому, что каждая частичка моего тела, к которой ты прикасался, до сих пор помнит тебя! Сколько бы времени ни прошло, следы, что ты оставил на моей коже, заставляют меня дрожать от радости, стоит нам оказаться рядом. Поэтому, как бы ты ни выглядел, я узнаю тебя даже по прядке! Пусть даже пройдет не семь, а семьдесят лет! Но я не хочу ждать семьдесят лет. Это слишком долго. Пусть мы встретимся сейчас же. Нужно подняться и бежать за ним, позвать его, сделать так, чтобы он понял: я здесь…» – но сделать этого Сан была не в силах. Она лишь смотрела в ту сторону, куда он унесся.

– Лин… – сорвалось с губ его имя, и слезы хлынули из глаз Сан. Горячие капли смыли и черный грим, что старательно наносил ей на лицо Чэн Чжэнь, и огромное пятно, которое она сама рисовала, дабы замаскироваться. Слезы стекали по щекам, оставляя за собой белесые следы, и падали прямо на мешочек для благовоний.

Остановив представление, Вон первым делом отправил сыновей обратно во дворец. Сегодня он пришел в театр не ради наслаждения великолепной игрой известных актеров, а для того, чтобы провести время с сыновьями. Это был их первый совместный выход в свет с того дня, как Есыджин бросила ему в обвинение: «Тебе наплевать на собственных сыновей!» – тогда-то он и понял, что никогда не проводил времени с собственными детьми. Однако стоило ему увидеть необычного актера, поднявшегося на сцену, и Вон позабыл обо всем. Движения его были скованными, владение клинком – неуклюжим, а рост – слишком малым. Играть девушку ему пошло бы куда больше, чем играть злодея, но он все равно осмелился выйти на сцену перед родственником императора и даже открывать рот, следуя за чужим голосом. Однако грация и элегантность, с которыми он исполнял танец с клинками, затмили собой незатейливую игру и привлекли внимание Вона. С точки зрения соответствия роли это было полным провалом, но красота есть красота. А прекрасное прежний ван любил, вот и велел позвать к нему этого актера. Однако сыновья могли стать ему помехой, поэтому Вон велел своей страже отвезти сыновей обратно домой.

– Я велел позвать его, а он тратит время попусту и не выходит. Вот уж правда странный человек, – пробормотал Вон, пригубив аккуратно поданного чаю. Стоявшие подле него владелец театра и члены труппы «Чанчуня» встревоженно переглянулись, не смея выпрямить спины. Почувствовал что-то неладное, Чин Кван подошел к Вону и тихо сказал:

– Если вы велели остановить представление из-за плохой игры, почему бы просто не вернуться? Ваша супруга сильно огорчится, если вы отправите принцев домой, а сами не вернетесь с ними.

– До чего ж тебе интересны мои жены, – холодно улыбнулся Вон. – Неудивительно, что они благоволят тебе и хотят сблизиться: с таким-то вниманием к ним относиться.

Лицо Чин Квана потемнело, но отвечать он не стал. Скажи он что в ответ, Вон разгневался бы и того сильнее. Однако его раздражало и молчание. Он собрался было продолжить, но из-за занавеса, что висел в передней части сцены, раздался громкий шум. Окружавшие его сотрудники театра в недоумении бросились туда. Вон остался наедине со своей охраной, как вдруг глаза его засияли от любопытства. Он не стал вежливо ожидать и сам направился к сцене вслед за остальными.

– Пошли посмотрим, что там случилось, Чин Кван.

– Это место какое-то подозрительное, ваше величество. Нам немедленно нужно покинуть его…

– Нет. Прячься здесь убийцы, театр не был бы столь простодушным. Нет здесь ничего подозрительного, только нелепое! Хочу посмотреть на очередную нелепицу.

В поисках развлечений Вон, давно уж заскучавший, приподнял занавес, что висел над сценой. Там, в пространстве за сценой, через которое актеры выходили к зрителям и уходили, обнаружилось трое человек. Двое из них развалились по полу, а последний – тот самый актер-лгунишка, с которым он хотел встретиться наедине, – стоял на коленях, безучастно глядя на широко распахнутую заднюю дверь.

Актер медленно повернул голову на звук шагов. Его покрытое гримом лицо было залито слезами. «Так и думал: лицо совсем крохотное», – подумал Вон при виде опечаленного актера. Тело его было удивительно маленьким и худеньким для мужчины. А бледная кожа, обнаженная дорожками слез, – нежной и влажной. Но…

– Вон… он ушёл. Лин… оставил меня и ушел…

Ему хотелось узнать, насколько красивым окажется лицо этого актера, если смыть с него черный грим, но, когда тот позвал его сквозь слезы, лицо Вона побледнело. На нетвердых ногах он подошел к задней части сцены, вокруг него стали собираться люди.

– Чин Кван, выведи отсюда всех! Оставь нас вдвоем, а остальных уведи! Чтоб ни одного стража здесь не осталось, даже тебя! – резко закричал прежний ван, отчего все вздрогнули. Голос его звучал предостерегающе: любой, кто ослушается приказа, понесет суровое наказание. Чин Кван со стражниками без промедления вывели людей из театра, забрав наружу и потерявших сознание Люй Джунбу с Чэн Чжэнем. Внутри воцарилась мертвая тишина, которую нарушали лишь слабые всхлипы Сан.

Меж ними не осталось ничего, что могло бы помешать ему приблизиться к ней, но это далось Вону нелегко. Он мечтал о встрече с ней. Сотни и тысячи раз представлял, что скажет и как возьмет ее за руку, когда они вновь увидятся. Он множество раз обещал сам себе, что отнесется к ней с добротой и теплотой, чтобы стереть воспоминания о той жестокости, какой она подверглась во дворце госпожи Чо. Если б они только встретились вновь! Но теперь, когда этот момент и впрямь наступил, Вон позабыл обо всем, что воображал и планировал. Вместо того чтобы опустить ладони на ее дрожащие плечи, он сжал их в кулаки – холодные и жесткие. Язык и горло его пересохли, а голос стал хриплым:

– Ты была настолько близко? В Тэдо? Прямо там же, где живу я?

Вон не спрашивал. Он разгневанно обвинял. Тоска, копившаяся в нем все эти годы, когда он не ведал о том, что она была совсем рядом, извратилась и была готова обернуться негодованием и ненавистью. Медленно, шаг за шагом, Вон приблизился к Сан, и на губах его застыл ядовитый оскал.

– Я так долго искал тебя, Сан! – Он опустился на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Знаешь почему?

Она, казалось, совсем не слушала. Сан не игнорировала его слова, но слезы, непрерывно катившиеся у нее по щекам, бередили его старые раны. «Потому что я скучал. Потому что хотел увидеть тебя еще хоть раз…» Вот только губы Вона двигались сами собой и сказал он совсем иное:

– Говорил ведь, Сан: поймаю за попыткой побега – собственными руками убью. Думала, я не смогу? Поэтому ты сбежала, а потом держалась неподалеку от меня и насмехалась, а теперь вдруг осмелилась показаться мне на глаза? Если ты думала, будто я навсегда останусь твоим другом, что бы ты ни сделала, Сан, я сейчас же разобью твои высокомерные иллюзии! – протянув руку, схватил ее за шею Вон. Чуть дыша, она откинула голову назад – даже плакать не могла. Впервые за долгие годы он почувствовал теплоту и мягкость ее кожи. Ни с кем другим он не мог ощутить того же. Он стиснул зубы – горячая дрожь пробежала по его ладони. Сан задыхалась, но даже не пыталась отнять его руку. Ее ладони безвольно свисали вниз. Не в силах терпеть это и дальше, Вон ослабил хватку. Она закашлялась, а он схватил ее за плечо – не дал упасть.

– Почему ты не вырываешься? Ты правда готова умереть? Хочешь, чтобы я тебя убил? Думаешь, будто не смогу, вот и проверяешь меня? Говори! – Грубо схватив ее за подбородок, Вон повернул ее лицо так, чтобы она смотрела ему в глаза. Ее мокрые от слез глаза до сих пор были затянуты дымкой.

«Он ушёл. Лин…» – лишь теперь он вспомнил, что сказала Сан, когда только увидела его. Лицо Вона побледнело.

– Лин… Лин тоже был здесь?

Она едва заметно кивнула. Вон отпустил ее. Мысли спутались, словно его ударили обухом по голове.

– Что значит – оставил тебя и ушел? – с трудом припомнив ее шепот, спросил Вон. Голос его обессилел, а сам он совершенно растерялся. Множество вопросов, словно родник, бурлили у него в голове, но добиться ответов на них, пока Сан продолжала молчать, было невозможно. Ясно было лишь одно: Сан сейчас прямо перед ним, а Лин – нет. Когда Вон понял, что причиной ее отчаяния стало отсутствие Лина, гнев вновь поднялся у него в груди. Так если с Лином больше не встретиться, можно и умереть? По руке Вона вновь пробежала дрожь, словно тот собирался снова вцепиться ей в шею.

– Как он мог так поступить? Вон, как Лин мог так поступить? – вновь заплакала она. Крупные слезы покатились по его ладони, что замерла на щеке у Сан. Ее слезы пронзили его сердце, точно острые кусочки льда.

– Сан… – смягчился и наполнился нежностью его голос, – я буду рядом. Я не оставлю тебя и никуда не уйду.

Она слабо покачала головой. Вон настойчиво продолжил:

– Тогда ты оставайся рядом со мной. Не покидай меня. Ты мне нужна.

Вновь покачав головой, она достала из-за пазухи письмо и протянула его Вону. Открыв его, он увидел то же анонимное послание, что получал уже не раз. Его голос дрогнул.

– Так это ты их посылала? Ты беспокоилась о том, что я утрачу власть?

Сан не стала кивать, но в том и не было нужды. В душе у него поднялся шторм.

– И это ты угрозами вынудила Харахасуну помочь мне? Твои хрупкие руки приставили ему лезвие к горлу? Твои?

Она слабо покачала головой. Так значит, незнакомец, которого упоминал правый первый советник!.. Догадавшись обо всем, Вон нежно схватил ее за руки. От его ладоней исходил жар.

– Останься рядом со мной, Сан! – горячо просил он. – Если ты будешь рядом со мной, Лин придёт. Если вы оба будете со мной, как раньше, когда мы были счастливы, я стану тем, кем пожелаете. Захотите, чтобы я вновь взошел на престол Корё, – снова стану ваном. Избавлюсь от продажных сановников и стану выдающимся ваном, который любит свой народ и заботится о нем. Только останься рядом и приглядывай за мной, Сан, пожалуйста… С тобой, с Лином я справлюсь! Только с вами! – Наклонившись, он уткнулся лицом ей в колени. Прижался к ней, точно ребенок, и Сан наконец посмотрела на него и тихонько погладила его по струящимся волосам, заплетенным в косу.

– Я не могу быть рядом, как ты того хочешь, Вон. А даже если бы могла, Лин бы не пришел. Человеком, которого он искал, был ты, а не я, – едва слышно звучал ее притихший голос. Вон покачал головой и, точно вовсе не слушал, сильнее вжался щекой ей в колени.

– Не уходи! – дрогнул его голос. – Не уходи, как Лин, который даже лица своего не показал! Это я вас бросил, но оттого и страдал от одиночества все эти годы. У меня больше никого нет, Сан, никого! Ни отца, ни семьи, ни друзей. Остались лишь отец вана, семья вана и друзья вана. Мне нужны мои люди, и своих людей я и хочу. Лишь ты одна зовешь меня по имени, Сан!

– Вон… – обхватив его лицо ладонями, тихо позвала она. Его лицо, всегда светившееся улыбкой, было мокрым от слез. – Прежде чем стать выдающимся ваном, стань счастливым человеком. Ведь ты мой друг, которого я очень люблю. – Притянув Вона к себе, Сан поцеловала его в закрытые веки и тотчас отстранилась. – Но как друг, я могу сделать для тебя лишь это. Как я писала в письмах: вокруг есть те, кто хочет навредить тебе, поэтому будь осторожен.

Отстранившись от него, она поднялась.

– Отчего? – распахнув глаза, воскликнул он. – Отчего ты не можешь сделать большего? Потому что я не Лин? Даже будь я ваном? Даже будь это королевский указ?

– Как ты сам сказал мне когда-то, я лишилась права считаться твоей подданной, – медленно отходила от него Сан. – Но даже если меня нет рядом, я все равно остаюсь твоим другом. И думаю о тебе как о том, кто навсегда останется моим другом. Сам посмотри, Вон! Мы не виделись годами, но всегда хранили чувства друг к другу в своих сердцах. Расстаются лишь тела, а сердца наши навечно связаны. Мы такие друзья. И вы с Лином тоже…

Она не спеша удалялась, а Вон, медленно встав на колени, провожал ее взглядом. И тот вдруг вновь стал острым.

– Это я дарую и отнимаю права, Сан. И я решаю, врагами вам мне быть или друзьями. Не вы, а я! – прогремел голос Вона, и тотчас два больших решетчатых окна, обтянутых рисовой бумагой, с грохотом разлетелись вдребезги. Двое мужчин в масках, закрывавших даже носы, ворвались внутрь через разбитые окна и схватили Сан за руки, а после скрылись так же, как и появились. В мгновение ока оставшийся в одиночестве Вон выбежал через открытую заднюю дверь. Нападавшие скрылись из виду. На шум, обнажив меч, выскочил Чин Кван и побежал к своему господину.

– Чин Кван, там…

Тот поспешно взглянул в ту сторону, куда указывали кончики пальцев кричавшего Вона, но переулок уже был пуст. Не дожидаясь окончания приказа, Чин Кван кликнул стражников и приказал половине остаться охранять прежнего вана, а другую половину повел в том направлении, которое указал Вон. Однако это оказалось пустой тратой времени. Чин Кван, толком не знавший, за кем гнался, вернулся ни с чем и обнаружил Вона застывшим в оцепенении. Тот отчего-то не стал бранить подданных за то, что те вернулись с пустыми руками.

– Снова она ускользнула! Была в моих руках, и вот опять! – пробормотал Вон, глядя на свою ладонь. Его широко растопыренные – словно меж ними она и проскользнула – пальцы лишились прежнего тепла и вновь стали холодными.

Когда от зимнего вечера повеяло тем же холодом, что от его собственного сердца, Вон пошатнулся, потеряв равновесие. Он схватил подхватившего его Чин Квана за рукав и низко вскрикнул:

– Я правитель, так почему все не по мне! – Казалось, он был готов заплакать.

Поддерживая прежнего вана, Чин Кван отвел его обратно в театр, усадил на стул и подождал, пока тот не успокоится. Если он был прав и человеком, с которым прежний ван пожелал остаться наедине, была госпожа из Хёнэтхэкчу, рано или поздно он взорвется – это лишь вопрос времени. Когда его глаза стали проясняться, а зловещее предчувствие Чин Квана – усиливаться, откуда-то из-за сцены раздалось отчаянное:

– Ну где же ты, Сан?

Услышав тихий, но отчетливый голос, Чин Кван обеспокоенно обернулся. Пока ни намека на взрыв. Чин Квану было поистине тяжело справляться с гнетущей атмосферой: услышав голос из-за сцены, Вон плотно сжал алые губы, и хуже того – он молчал. Но вдруг Чин Кван услышал, как Вон, опершись на подлокотник, потер что-то в руке, а затем спокойно повелел:

– Приведи мне того человека, Чин Кван.

Только он договорил, украшенная кораллом бусина разбилась у него на ладони. Рассыпавшись крошкой, она проскользнула меж его пальцев и опала на подол одежд.