Сон Панъён бесшумно открыл дверь. Горела лишь одна свеча, отчего в комнате было темно и жутко. Плотные занавески не пропускали солнечный свет, отчего внутри царила атмосфера таинственности и опасности. Она напоминала Панъёну его двоюродного брата. Он нахмурился пуще прежнего – лоб его по обыкновению наморщился – и подошел к Сон Ину, который сидел за столом, прикрыв глаза.

– Я принес.

Достав из-за пазухи аккуратно сложенные листы бумаги, он положил их на стол, и Сон Ин, прежде остававшийся неподвижным, словно спящий, открыл глаза. Точным движением он осторожно поднял бумаги, разглаживая листы и не позволяя им измяться. Пока он прищурившись просматривал документы, Панъён стоял у двери и встревоженно следил, что происходит снаружи. Не отрывая глаз от бумаг, Сон Ин спросил старшего брата, который сцепил руки и не находил себе места:

– Что такое, братец?

– Заметил что-то неладное, когда заходил сюда. Я был чрезвычайно осторожен, и никто не мог за мной проследить… но мне кажется, будто за мной наблюдают чьи-то глаза.

– Наблюдают, это правда.

– Что? Тебе что-то известно? – вздрогнул Панъён, а Сон Ин тем временем спокойно опустил на стол прочитанное.

– Это шпион, посланный прежним ваном. Тебе не о чем беспокоиться.

– Шпион? То есть прежний ван нас заподозрил? Как же так? Значит, он, должно быть, уже догадался обо всем, что мы сделали…

– Это не так, – увидев, как побледнел его старший брат, усмехнулся Сон Ин. – Выглядишь как щенок, что лает на луну. Как тебе только удается быть таким мальцом? Думаешь, он шпионит за мной день-два? Прежний ван следит за мной с того дня, когда мы впервые встретились. Он пока не догадывается, что мне лишь легче справляться с намеченным, когда я чувствую себя как на ладони. Это так мило.

– Прежнему вану действительно ничего не известно?

– Он до сих пор верит, будто я на его стороне. Время от времени я подкидываю ему приманку: намекаю, какие есть подвижки, – уверенно подтвердил он, и Сон Панъён, успокоившись, отошел от двери и приблизился к нему.

Бросив взгляд на разложенные на столе документы, он тихонько спросил:

– Что думаешь о прочитанном?

– У тебя очень ровный почерк, братец.

– Перестань нести чепуху и взгляни на содержание. Этого достаточно? Что-то нужно добавить? Убрать? Завтра гонец отправится к императору, чтобы передать ему прошение о возвращении на престол прежнего вана. Сегодня ночью все должно быть дописано.

– Хорошо, хорошо. Добавлять и убирать нечего. Давай оставим так, – охотно, в отличие от встревоженного брата, кивнул Сон Ин. Младший из братьев всегда был слишком легкомысленным.

– Ты слишком беззаботен. А вдруг государь примет прошение и вернет прежнего вана на родину? Мы должны были принять меры прежде, чем Хон Чабон станет подстрекать его величество, – проворчал Панъён, глядя, как его двоюродный брат аккуратно складывает бумаги. Прошло несколько лет с тех пор, как прежний ван Вон был отречен от престола и возвращен в империю Юань. За это время они приложили немало усилий, чтобы закопать прежнего вана и помешать ему восстановиться во власти. Чтобы заполучить Будашир, которая была немаловажным фактором политического могущество Вона, и свести ее с Сохын-ху Ван Чоном, они отправили того в Тэдо в качестве пленника и вместе с тем направили через Мин Хвон, корёского посла в империи Юань, прошение повторно выдать принцессу замуж. Они также стали финансово подавлять Вона, пытавшегося упрочить свою власть при дворе: значительно сократили расходы на содержание прежнего вана и укололи его достоинство. Кроме того, они беспрестанно развлекали старого вана, пристрастившегося к развратным играм и сношениям с красавицами, и делали все необходимое, чтобы искоренить оставшихся при дворе в Корё сторонников прежнего вана.

После пяти лет стараний наконец пришло время пожинать плоды. Теперь Сон Ин полностью контролировал старого государя, которого окружил своими людьми – в основном собственными родственниками, – чтобы укрепиться во власти. Хотя сам он значился лишь чиновником третьего ранга[86], его воля была государевой волей. Однако и это его не удовлетворяло. Прежний ван так и оставался ядом, способным в любую секунду представить для них угрозу. Отправленный в Тэдо пленником Ван Чон не мог и на мгновение встретиться с Будашир, а робкий Мин Хвон вернулся разочарованным, так и не сумев передать императору прошение о повторном браке для принцессы. Кроме того, среди корёских подданных до сих пор оставались не только приверженцы нынешнего вана, но и сторонники предыдущего государя. Мешали Сон Ину и те, кто высказывался в пользу примирения нынешнего и предыдущего ванов.

Хон Чабон, дядя четвертой супруги предыдущего вана, госпожи Хон, и зять Вона, Чеан-гон, были одними из тех, кто выступал за примирение отца и сына, и на сей раз им удалось убедить его величество: тот подал императору официальное прошение о возвращении сына на родину. Было совершенно ясно, что планомерное наращивание власти рода Сонов прекратится, только предыдущий ван вернется в Корё, поэтому неудивительно, что Сон Панъён был так обеспокоен. Сон Ин же только рассмеялся.

– Прежний ван не вернется. Зачем ему отбывать в Корё и препираться со стариком, которого он не желает видеть, сейчас, когда он обзаводится связями при дворе императора и благодаря этому надеется добиться громкой победы? Даже если его величество император велит возвращаться, он найдет какое-нибудь оправдание, чтобы остаться в Тэдо.

– Тогда к чему это тайное послание? Есть ли причины составлять письмо, уверяющее, будто возвращение прежнего вана сюда нежеланно? – Подняв бумаги со стола, Панъён потряс ими перед глазами Сон Ина. Это письмо было совершенно противоположно тому, что вана убедил написать Хон Чанбон: оно уверяло, что на самом деле его величество не желает, чтобы его сын возвращался в страну.

– Оно не для императора. Его отправят императрице. Потому я и просил тебя написать его на уйгурском, – спокойно разъяснил Сон Ин. – Как ты знаешь, сейчас делами государства от имени молодого императора занимается его супруга. Поскольку его величество страдает тяжелой болезнью, императрица изо всех сил старается решить вопрос с наследником престола. Однако ее сын еще мал, а вот Хайсан, выдающийся племянник Тэмура, становится все более грозной политической фигурой. Да и прежний ван, внук первого императора Хубилая, наладивший тесные связи с отпрысками монаршей семьи, сблизился с принцем Хайсаном, что вызывает беспокойство императрицы. На фоне этого мы и подберемся к ней и ее окружению: окончательно свергнем Ван Вона и продвинем на престол нового вана Корё, Ван Чона, который будет активно сотрудничать с императрицей. Понимаешь?

– Но в документе, который я подготовил, говорится лишь о том, что отправлять прежнего вана на родину не следует… – медленно отложил бумаги, принесенные Сон Ину, и замолчал Панъён. Судя по выражению лица младшего из братьев, тот кое-что подготовил. Он никогда не говорил об этом заранее, но всегда заблаговременно заботился о необходимом. Как и ожидалось, Сон Ин поднял письма, отодвинутые к краю стола, и положил их перед Панъёном.

– Вот послания, которые должна увидеть императрица. Нужно во всех подробностях донести до нее, чего добился прежний ван, действующий против ее интересов.

Повинуясь молчаливому указу брата, Сон Панъён открыл и прочел письмо. Только он кончил первое, глаза его расширились точно блюдца.

– Ты… что это, ради всего святого! – На лице отразилось потрясение, рука, в которой он держал письмо, задрожала. Когда он поспешно распечатал второе и третье письма, лицо его стало точно белый лист. Беспорядочно разложив по столу все двенадцать писем, Панъён, сморщившись, перевел взгляд на Сон Ина. Разложенные по столу страницы были безупречно чистыми. Все письма были пусты. – Да ты насмехаешься надо мной! Ну и где здесь сказано, чего добился прежний ван, действующий против интересов императрицы?

– Я и не утверждал, что об этом написано. Однако эти бумаги повлияют на императрицу. И… – Сон Ин осторожно поднял шкатулку, накрепко обернутую в шелковый платок, которая прежде стояла под столом, и поставил на середину. Он размотал несколько слоев шелка и снял крышку: внутри лежала золотая печать, на которой был искусно вырезан изгибающийся дракон. Затем без колебаний вытащил ее – государеву печать. – Если мы воспользуемся им, императрица поймет, на чьей стороне правитель Корё и почему он посылает ей это.

С легкой улыбкой Сон Ин оставил оттиск государственной печати на пустых листах. Первое письмо, второе – он спокойно заверял печатью и складывал каждое из них. Когда оттиск оказался на последнем, двенадцатом листе, наблюдавший за Сон Ином с широко разинутым ртом Панъён невнятно пробормотал:

– Ты даже принес государеву печать… если бы его величество знал…

– Ему не о чем беспокоиться. Он активнее прочих поучаствует в реализации этого плана.

– Государь?

– Сейчас на этих листах есть лишь оттиск печати, но наши люди, которые доставят их в Тэдо, будут следить за каждым шагом прежнего вана и записывать здесь всякие его поступки, которые императрица сочтет нежелательными. Когда придет время, его величество лично посетит Тэдо и будет просить постричь Ван Вона в монахи, а принцессу выдать за Ван Чона. Уверен, это придется императрице по душе.

Хотя голос Сон Ина звучал уверенно, глаза Панъёна, наблюдавшего за государевой печатью, болтавшейся в воздухе, потемнели от беспокойства.

– Слушай, разве это так уж необходимо? Теперь во всем Корё нет тех, кто последовал бы за тобой или нашей семьей. Как бы ни старались Хон Чангон с Чеан-гоном, они лишь старики, которые вскоре отправятся в мир иной, а большинство последователей прежнего вана оттеснены в Юань или покорились нам и противиться не станут. Да и самого прежнего вана интересует лишь происходящее при дворе императора, а Корё его вовсе не интересует, но вдруг, выступив вперед и наделав шуму, мы разрушим все, чего добились здесь? Тогда рухнут и твои грандиозные планы на будущее. Конечно, я понимаю, что раны от случившегося в год Красного петуха[87] еще глубоки, но…

– Думаешь, я делаю это лишь потому, что затаил на него обиду из-за Пуён? Думаешь, я так озабочен прежним ваном, потому что хочу отомстить за девчонку, которая уже мертва? – Раздался хлопок. Безо всякого уважения Сон Ин швырнул государеву печать на стол. Его глаза, некогда спокойные и умиротворенные, налились кровью и покраснели. «Так и есть», – мог бы ответить Панъён, но не нашел в себе сил произнести это и лишь облизнул губы. – Ты ошибаешься, братец.

Наблюдая за реакцией Сон Ина, Панъён вновь и вновь думал о том, что его ответ был бы верным. Однако его брат решительно качал головой и все отрицал:

– Думаешь, у нас впереди еще тысяча лет? Стареют не только Хон Чабон и Чеан-гон. Государь тоже постарел. Он в том возрасте, когда никто не удивится, если он назавтра сляжет. Если он падет сейчас, прежний ван вновь взойдет на престол. Если мы не предпримем ничего, пока он еще не почил, а его сын не заполучил еще большую власть при дворе императора, мы лишимся всей власти и богатств, которыми обладаем сейчас! Нам до́лжно быть осторожными, братец!

– Понял, понял. Я был узколоб. Извини, – смущенно почесал затылок Панъён, обескураженный Сон Ином, схватившимся обеими руками за стол и зарычавшим на него. Но в душе он все равно оставался уверен в том, что его младший брат вспылил из-за мертвой девушки. Не желая более противиться желаниям Сон Ина, он быстро упаковал подготовленные им листы.

– Передай письма и печать Сон Гюну, главе личной охраны его величества. Завтра он отправится в Тэдо вместе с посольством и приступит к делу.

– Он уже знает, чем ему предстоит заниматься?

– Ясное дело. Думаешь, я велел бы передать письма тому, кто не знает, что делать? – открыто усмехнулся Сон Ин, притворяясь оскорбленным.

«Почему ты рассказываешь остальным все, а я узнаю важное самым последним?» – с недовольством на сердце собрал пустые письма с оттиском печати Панъён. Его не устраивала роль незначительной фигуры, но он молчал. Хотя с ним обходились грубо, благодаря младшему брату он стал тайным посланником и даже завоевал доверие его величества. Внешне Сон Ин казался спокойным и расслабленным, но лишь благодаря тому, что Панъён принимал его нарастающие безрассудство и гнев. Если бы не он, ничего бы не вышло.

«Моя роль в том, чтобы подталкивать брата выполнять его работу как следует, – смирившись с собственной задачей, отбросил обиды он и тихонько покинул комнату. Когда он закрыл за собой дверь, что-то с грохотом упало. – Приступ начался, – пожалел о собственной опрометчивости упомянувший Муби Сон Панъён. Он нерешительно мялся у двери, не смея отойти из страха, что на шум сбегутся люди. – Настолько привязан к этой девке, что в раздражении не может и от прежнего вана избавиться!»

Вздох сорвался с уст Панъёна. Муби, страшная девка, которая и после смерти продолжает завлекать людей. Девка, которая превратила его умного двоюродного брата в безумца, не способного выбраться из круговорота мыслей о ней. Сон Панъён никак не мог понять, откуда взялось это ее таинственное очарование. Пуён совершенно не нравилась ему и пока была жива. Всякий раз, как она легкомысленно и без колебаний являла свое истинное лицо, он испытывал отторжение и неприязнь. Поэтому, находясь с ней, он всегда отводил взгляд. Однако, оглядываясь назад, Панъён понимал, что причиной тому был страх лишиться жизни, если только его окутает ее жаркое обворожительное тело. Страх предаваться ее телу до тех пор, пока вся его жизненная сила не иссякнет, а сам он в конце концов не превратится в пустую оболочку, если он хоть раз прикоснется к ней, порождающей в мужчинах страсть, которую не сдержать. После смерти Муби его опасения, безусловно, оправдались, судя по Сон Ину и старому государю, который скучал по ней даже в окружении множества девушек, в том числе Сукчхан-вонби.

Долго еще в комнате стоял грохот, но он наконец стих, и наступила тишина. Постепенно оттуда стали доноситься странные звуки. Сон Панъён прижался ухом к щели в двери и вскоре вздрогнул, поняв, что слышит рыдания Сон Ина. Услышав жуткий, словно скрип старой мебели, плач, старший из братьев неосознанно отступил на несколько шагов. Ему нелегко было поверить, что в этой комнате слезы льет его двоюродный брат, у которого в жилах течет та же кровь, что у него самого. Панъён с трудом догадался, каким же ядом Сон Ин вынудит лить слезы прежнего государя. Должно быть, Ван Чон окажется в опасности. Они с Сон Ином одного нрава, поэтому вражде их не будет конца, пока один наконец не уничтожит другого. Подумав об этом, Панъён вздрогнул. У него не было другого выхода. Теперь пришло время начинать настоящее сражение. Держа спрятанные письма, он тихонько покинул это место.

Вону нравилось пить чай. Его чувство вкуса было столь же прекрасно, сколь и чувство прекрасного, поэтому по одному лишь душистому аромату поданного ему чая он мог определить, что лежит на сердце у хозяина, который старается оказать ему наивысшее гостеприимство. И даже стремления, скрытые в этом гостеприимстве. Ледяной взгляд сидевшей напротив него женщины сиял холодом.

– Хайсан сказал, что путь к сердцу Иджил-Бухи лежит через чай и каллиграфию, куда более драгоценные, чем красавицы и чай. Ну как? Мне удалось?

Поставив пиалу, Вон широко улыбнулся.

– Уж не знаю, как вам, госпожа Даги, пригодится сердце правителя без страны, но да, удалось.

Сидевшая напротив женщина притворно широко улыбнулась в ответ. Однако это было лишь частью формального гостеприимства. Этот день, когда члены императорской семьи неторопливо, как могло показаться на первый взгляд, наслаждались чаепитием, был поворотным моментом, который определил, объединятся ли они точно товарищи или разойдутся сродни врагам. Свидетельством тому были сузившиеся – в отличие от растянутых в широкой улыбке губ – глаза женщины. Даги-хатун, супруга старшего брата императора и мать Хайсана, была смелой дамой с энергичным характером, которая была полна решимости в будущем получить титул вдовствующей матери императора. Она стучала по столу длинными ухоженными ногтями.

– Не буду ходить вокруг да около, Иджил-Буха. Встань на мою сторону.

– Я уже на вашей стороне, госпожа Даги. Разве вам это неизвестно?

– Нет, я говорю не о Хайсане, а о себе.

Вон, потянувшийся вновь поднять пиалу с чаем, замер, но не растерял своей лукавой улыбки.

– Титул императрицы вам уже не получить. Дважды одна возможность не выпадает. Как бы вас ни печалило, что в прошлый раз я не вмешался в вопрос назначения императрицы, теперь уж с этим ничего не поделать.

Вон видел намерения Даги-хатун насквозь, но та продолжала толковать о минувшем. Поскольку она была вдовой покойного хана Дармабалы, второго из старших братьев Тэмура, ей могли жаловать титул императрицы. У монголов есть обычай брать в жены вдову покойного отца или старшего брата, чтобы защитить ее и имущество семьи, поэтому Тэмур собирался сделать Даги своей императрицей.

У нее было двое превосходных сыновей – достойные претенденты на престол, – а кроме того, она была родом из племени конгратов, самых могущественных из свойственников имперской четы. Чингисхан, чьи мать и жена родились в том же племени, постановил при жизни: коль родится средь конгратов девочка, станет императрицей, а коль родится мальчик, в супруги ему отдадут принцессу. Супруга первого императора Хубилая, мать Тэмура Хохжин-хатун, и его покойная первая императрица тоже были родом из племени конгратов.

Однако Даги не стала императрицей. Конфуцианские ученые, не понимавшие давних обычаев кочевников, яро противились этому, а кроме того, решительно против выступила и Булухан-хатун, ставшая самой могущественной из здравствующих супруг каана после смерти императрицы. На фоне тяжелой болезни императора она, уроженка племени баяут[88], уверенно набирала силу. Поскольку в вопросе престолонаследия ее маленький сын Тешоу был менее вероятным будущим правителем, чем сын Даги, а кровные связи в монгольском обществе были крайне значимы, в случае восшествия Даги на престол положение Булухан тотчас оказалось бы под угрозой, поэтому она воспользовалась несогласием конфуцианских ученых с дарованием сопернице титула императрицы и помешала ей. Так возможность стать здравствующей матерью императора ускользнула у нее из рук. Даги-хатун легко отшутилась, точно и не сожалела о минувшем:

– Это и мне известно. Я желаю стать матерью императора, а не супругой. Ты и сам это знаешь, Иджил-Буха.

– В таком случае мы уже давно на одной стороне, госпожа Даги. Хайсан одержал победу в битве и был назначен правителем Хуайнина[89]. Во всем Улусе не сыскать отпрыска имперской семьи, которого славили бы больше.

– Прославлений недостаточно.

– Недостаточно? Что еще нужно Хайсану, чтобы взойти на престол?

– Мой выбор.

Вон распахнул рот в притворном удивлении. Даги наклонилась к нему поближе и заговорила вдвое тише:

– Послушай, Иджил-Буха. Хайсана считают влиятельным наследником, потому что он мой сын. Потому что я из племен конгратов. Будь моя родословная иной, не привлеки я на свою сторону множество высокопоставленных чиновников и ханов, которые прежде поддерживали великую хатун, урожденную в том же племени, что и я, у Хайсана не было бы и шанса стать правителем. Не всякий победитель сражений становится кааном, не так ли? Даже если он унаследует престол, удержать его без поддержки конгратской знати будет нелегко.

– Хотите сказать, что принц не сумеет заручиться ей?

– Его первая жена родом из племени эхиритов[90], вторая – одна из тангутов[91]. А сам Хайсан много странствует по чужим землям и свободно водит дружбу со всякими. Особенно с багатурами из асов, канглов и кипчаков. Не водить прочных союзов с монголами неразумно.

– Значит ли это, что Аюрбарибада[92] заслуживает быть избранными вами, потому что его супруга родом из племени конгратов? С этим нелегко согласиться, госпожа Даги.

– Я не желаю одного лишь титула здравствующей матери императора. – В ее глазах вспыхнуло неприкрытое желание. Она заговорила тише: – Я не желаю влачить существование в самой отдаленной части дворца. Мне нужен каан, который будет преданно исполнять мою волю. Хайсан никогда не станет делиться со мной властью, но Аюрбарибада – другое дело. Так и с тобой, Иджил-Буха. Если ты желаешь не только вернуть себе корёский престол, но и надолго оставаться агой при имперской семье, придется решить, на чьей ты стороне. И чем раньше ты примешь решение, тем лучше.

– Чего вы хотите от меня, госпожа Даги?

Такой ответ означал, что решение уже принято. Женщина наконец улыбнулась удовлетворенно. Еще долго они пили чай и вели тайную беседу в приятном расположении духа.

– Вот же хитрая лиса, – пробормотал Вон, непрерывно смеявшийся по выходе из дворца Даги-хатун. Еще до прихода туда он прекрасно знал, какова цель их личной встречи и к какому результату она приведет. Быть может, потому что прямо перед отправлением на Алтай Хайсан шепнул ему:

– В первую очередь стоит опасаться моей матери, а не Булухан-хатун.

Сказав лишь это, принц отправился к западным границам, одолел Хайду, вынудил Дуву подчиниться воле императора, а Чапара, сына Хайду, – сдаться, но до сих пор не возвратился в Тэдо. Однажды он вернется, вот только самый доверенный из его родных начал замышлять иное. Вон вновь кивнул.

«Ты был прав, Хайсан. Враги, готовые напасть изнутри, куда опаснее. – Оглядев роскошный дворец, где Даги усердно разрабатывала план, как помешать старшему сыну и проложить путь к трону для младшего, Вон по обыкновению вежливо улыбнулся. – Ты не должен доверять другим. Матери и брату – конечно, но даже мне, хоть именно меня ты просил проследить за ними».

Он взглянул на левую руку. Его чистые ладони без изъянов были прекраснее, чем у девушек. Повертев ей так и сяк, он внимательно осмотрел левую ладонь, но от прежних ран не осталось и следа.

На левой руке у прежнего вана когда-то было две раны. Первая – на пальце, его Вон порезал, когда они с Хайсаном дали дуг другу клятву верности на крови; вторая – на тыльной стороне ладони, куда Сан ударила его клинком, который он сам и преподнес ей в подарок. Один порез доказывал доверие, другой – напоминал о подорванном доверии. И вот годы спустя обе раны бесследно исчезли. Почувствовав опустошение и одиночество, Вон крепко сжал левую ладонь.

– Ничто не вечно, так ведь? – вздохнул он как раз кстати подоспевшему Чин Квану, точно говорил сам с собой.

Тот, на мгновение озадаченный неожиданными словами своего господина, тихо сказал:

– Дошли новости из Кэгёна: его величество направляется в Тэдо ради аудиенции во дворце.

– С чего это вдруг понадобилось старику?

Уголки губ Вона дернулись от недовольства. Он не скрывал враждебности, которую испытывал по отношению к отцу, открыто проявившему враждебность: тот отказался выделять средства на содержание сына в Тэдо, отрезал ему доступ к государственной казне и снял с должностей всех сторонников Вона, в том числе и Ин Ху.

– Он послал Ван Чона сюда в качестве пленника, чтобы тот мог добиться расположения принцессы, так чего ради ему проделывать весь этот путь?

– Разве вскоре не должен был прибыть посланник, чтобы передать прошение вам вернуться на родину? Возможно, его величество лично обратится к императору…

– Не будь наивным, Чин Кван. Думаешь, старик возьмет меня за руку и станет просить вместе вернуться в Кэгён? Этому не бывать, – усмехнулся он, однако на лице его пролегла тень. Даже когда О Ки и Сок Чхонбо, которых обвинили в сеянии вражды меж отцом и сыном, меж двумя ванами, сослали по приказу императора, противостояние Вона с отцом не прекратилось. За спиной старого вана стоит некто, кто беспрестанно продолжает мучить прежнего государя. Войдя в кабинет внутри резиденции, Вон в задумчивости подпер подбородок, а после принялся за кисть.

– Нужно обратиться с просьбой к Сон Ину.

– К убусынджи Сон Ину?

– Да. Каков бы ни был план отца, мы сумеем помешать ему раньше, чем он прибудет сюда. Но необходимо отыскать тех, кто продолжает подавать старику странные идеи, и избавиться от них. Сон Ин был тем, кто поведал мне о заговоре О Ки и братьев Сок Чхонбо и Сок Чхонгёна. Здесь нужна его помощь. Я отправлюсь к императору и буду просить его вернуть вана Корё, а ты вели посланнику, прибывшему из Кэгёна, передать это Сон Ину.

Вон отдал Чин Квану письмо, составленное на одном дыхании. Тот, вежливо приняв бумагу, склонил голову, заподозрив что-то.

– Все члены семьи Сон Ина стали влиятельными фигурами при дворе в Кэгёне. Его отец, Сон Пун, долгое время был приближенным его величества, а его родные братья и старший двоюродный брат занимают высокие государственные должности. Сложно представить, что Сон Ин поддерживает вас, когда вся его семья стоит на стороне вашего отца.

– Представить сложно, но и такие люди бывают. Забыл, что и прежде подле меня уже был такой человек? – небрежно упомянул Лина Вон, и рука, в которой Чин Кван сжимал письмо, задрожала. С тех пор как госпожа из Хёнэтхэкчу Ван Сан сбежала, а сам Вон лишился престола, он ни разу не говорил о Суджон-ху. Теперь раны на сердце затянулись? Собравшись с мыслями, Чин Кван тихо спросил:

– Вы настолько доверяете Сон Ину?

– Доверяю? Я – да хоть кому-то? – рассмеялся он под конец. – Всякий раз, когда я доверял кому-нибудь, оказывалось, что доверие можно легко разрушить. Так что никому не стоит доверять так просто. Даже если это запятнает мою чистую душу, даже если так я погрязну в абсолютном одиночестве, я должен перестать доверять окружающим, если хочу предотвратить новую боль. Не благодаря тебе разве я понял это, Чин Кван? Я доверял тебе, а ты влюбился в мою жену и обманул меня вместе с ней.

– …

– Не беспокойся, Чин Кван. Я уже приказал кое-кому выяснить, где бывает Сон Ин, с кем встречается и чем занимается. Неужели я кажусь настолько беспечным? Тебе бы тоже не помешало время от времени следить, что происходит вокруг. Тебе известно, следит ли кто-то за каждым твоим шагом? Что ж, я вот знаю, что за тобой и правда кто-то следит.

– Ваше величество…

– Раз ты так беспокоишься, почему бы тебе самому не отправиться в Кэгён, чтобы передать письмо Сон Ину? Сможешь заодно убедиться, хорошо ли поживает Тан.

– Ваше величество!

– Пока ты остаешься подле меня и верно исполняешь приказы, она в безопасности. Разве не этого ты желаешь? Иначе бы уже свел счеты с жизнью, не выдержав унижения. Но, если я не прав, ты скажи.

Внутри Чин Квана кипел гнев. Силясь скрыть его, он сильно прикусил губу. Он помолчал несколько мгновений, силясь успокоить взбудораженное сердце, а после негромко ответил:

– Я желаю лишь исполнить свой долг как подданного вашего величества.

– О том и речь! – ударил по столу Вон. – Ведь это единственный способ защитить женщину, которая так дорога твоему сердцу. Я не отправлю тебя в Кэгён, Чин Кван. И никогда не дам тебе и шанса увидеть Тан. Ты даже проблеска надежды на это не получишь.

Чин Кван глубоко вздохнул. При виде злобной ухмылки прежнего вана он почувствовал скорее жалость. Если это хоть немного смягчит гнев Вона, который тот копил в душе и оттого терзал сам себя, мужчина мог принять его детские капризы.

– Я отойду, чтобы исполнить приказ вашего величества. – Быть может, понимая, что его вежливость и учтивость лишь сильнее раздражают Вона, Чин Кван тихо открыл дверь. Снаружи стояла Есыджин, которая как раз собиралась постучать. Бросив взгляд на покидающего кабинет Чин Квана, она вошла внутрь, закрыла дверь и посмотрела на супруга. Искривив рот, он откинулся на спинку стула, и взгляд ее наполнился жалостью.

– Если вашему величеству мил тот человек, зачем его мучить?

– Мил? Тот, кто таит чувства к моей жене? Я не настолько щедр.

– Если душа тянется к кому-то, с этим уж ничего не поделать. Но они не прелюбодействовали, да и твоя первая супруга – вовсе не та, кого ты любишь.

– Ты пришла сюда, чтобы сказать мне это? – раздраженно спросил Вон, вскакивая. – Предлагаешь позволить ему делать все, что захочет, с той, с кем захочет, только потому, что я ее не любил? Если ты думаешь, будто я мучаю Чин Квана из ревности, Есыджин, ты…

– Конечно, я неверно поняла, ваше величество, – не выказав и капли страха, прервала она Вона. – Раны от предательства тех, кому ты доверял, глубоки, я понимаю. Твою гордость, должно быль, разрушило такое поведение тех, кого ты считал своей собственностью. Но разве ты уже не потерял всех, кем дорожил больше всего? Даже если подобное повторится, нанесенные ими раны не исцелятся. Напротив, с каждым разом они станут глубже, а гнев сильнее захватит тебя. Он отдаляет тебя от других, и в конце концов рядом не останется никого.

– Чему я научился на собственном опыте, Есыджин, так это тому, что людей нужно убедить в том, что единственный способ защитить себя и остальных – подчиняться моим приказам и всецело принадлежать мне. Если дам слабину, они ударят меня в спину и спокойно уйдут.

– Ты и правда не понимаешь, что все совсем наоборот? Силой человеческое сердце не удержать. Чем больше ты сжимаешь его в руке и трясешь, тем сильнее оно желает вырваться. Не проверяй искренность тех, кто мил тебе, причиняя страдания, просто будь искренним, прошу тебя!

– А как насчет тебя? – отвернувшись от супруги и глядя в круглое окно, за которым с сухой ветви дерева падали листья, столь же сухо спросил он.

Сперва не поняв вопроса, Есыджин нахмурилась и переспросила:

– О чем ты?

– Ты ведь не сможешь утверждать, будто наслаждаешься жизнью здесь, со мной, так? Но почему тогда остаешься?

– Я жена вашего величества. Мне нужно назвать другие причины?

– Будашир тоже моя жена, но она живет в другом месте и водится с другими мужчинами. Почему ты не уходишь от меня, если я не проявляю к тебе ласки и не питаю чувств? Если даже не стараюсь удержать твое сердце, почему, Есыджин?

– Безмерно благодарю за еще одно напоминание об этом, – покраснев от унижения и стыда, отвернулась она, больше не в силах находиться там. – Если ты думал, будто я так долго оставалась здесь, потому что у меня к тебе чувства, могу уверить, что ты ужасно ошибаешься, Иджил-Буха. Ты, должно быть, считаешь, будто все в мире от тебя без ума. Но я здесь ради того, чтобы своими глазами увидеть твой жалкий и одинокий исход!

Она шумно открыла дверь, и Вон усмехнулся ей в спину.

– Так все же: зачем ты пришла на самом деле?

– Ой, даже не знаю! Тебе наплевать на собственных сыновей!

Есыджин разъяренно удалилась из кабинета, Вон вдруг ахнул и кивнул головой. Словно когда-то позабыл, что у него есть сыновья, а теперь вспомнил. Вздохнув, он вновь посмотрел в окно. В саду, прежде полном густой листвы, теперь стояли одинокие деревья, от которых остались одни лишь серые ветки.

– Исход…

Бусина в рукаве знакомо забренчала, ударившись о его ногти. Украшенная кораллом и янтарем, она долгое время находилась у него в руке и привычно лежала на ладони.

– Неужели ты не придешь, чтобы увидеть мой жалкий и одинокий исход? Даже из ненависти, раз меня не любишь? Сан… – хрипло прошептал Вон, глядя на деревья, чьи ветви переплелись. Он не замечал этого, пока ветви покрывали пышные листья, но голые деревья выглядели так, словно в слезах тянули друг другу руки, чтобы обняться.

– Добро пожаловать, – поприветствовала Сонхва распахнувшего дверь гостя, и тотчас улыбка ее исчезла. Молодой человек лет двадцати пяти, напротив, слабо улыбнулся при виде нее и быстро уселся за столик в углу.

– Кувшин спиртного и тарелку овощей, пожалуйста, – заказал он, взглянув на Сонхву, которая стояла поодаль, скрестив руки. Она отвернулась, громко фыркнув, и тогда он вытащил монеты из рукава и с бренчанием опустил их на стол. – Я не прошу бесплатно. Сегодня я принес.

– Ты же понимаешь, что дело не в деньгах? – Не переставая хмуриться, она принесла спиртное и с грохотом опустила его на стол. Пригубив напиток, он довольно улыбнулся.

– Сладко и освежающе! Я пришел, как только получил деньги, потому хотел выпить его. Пикантный аромат имбиря и корицы, сочетаясь со сладостью и мягкостью груши и меда, создает глубокий и насыщенный, по-настоящему изысканный вкус. Такое можно отыскать лишь здесь!

– Думаешь, скажешь это и тебе здесь будут рады? Пей и проваливай. Не отнекивайся и не рыскай тут взглядом.

– К-кто рыскает? Я-я пришел, потому что мне очень захотелось выпить.

Избегая пристального взгляда Сонхвы, он поглощал алкоголь большими глотками. Звали молодого человека Сунь Жуминь, и был он китайцем народности хань, сочинявшим цзацзюй[93]. Некоторые из его предков занимали довольно высокое положение, однако, поскольку они были ханьскими выходцами из Южной Сун, относились к ним с пренебрежением, и Сунь Жуминь даже мечтать не мог о том, чтобы сдать экзамен для поступления на государственную службу и стать чиновником. Поэтому, как и многие литераторы того времени, он желал прославиться созданием популярных цзацзюй и романов, однако пока оставался неизвестным автором, который написал несколько пьес и поставил их на сцене, но не создал ничего громкого.

– Если будешь просто сидеть здесь и пить, вместо того чтобы писать, как станешь известным? – насмехалась Сонхва.

Он тотчас вздернул голову. Его сухое лицо, казавшееся тонким и моложавым, преисполнилось решительности.

– Дни насмешек надо мной сочтены. Когда я закончу историю, над которой работаю сейчас, стану настолько знаменит, что вы шлепнетесь от удивления. У меня в голове сюжет произведения, которое будет впечатлять сильнее Гуань Ханьцин[94] и Ван Шифу[95].

– Толку от того, что оно у тебя в голове? Руками надобно писать.

– Прежде чем история будет записана руками, она должна переполнить голову, – достал из-за пазухи тонкую тетрадь размером с ладонь и кисть Жуминь. Крошечные записи были разбросаны тут и там по тетради, которую он раскрыл на столе. – Обычно я сперва представляю персонажей: характер, привычки, внешность, любимые фразы и блюда. Когда их очертания проясняются у меня в голове, я понимаю, как им встретиться, расстаться, рассориться. Мужчину я уже описал в подробностях. Он красивый и талантливый конфуцианский ученый, который отправляется из провинции в столицу, чтобы добиться успеха, но он рожден не в ту эпоху, поэтому его никто не понимает, вот он и несчастен. Пока он пытается алкоголем утешить ноющую душу, на него брюзжит свирепый владелец постоялого двора, где мужчина остановился. Однако он вежлив, поэтому молча сносит критику и насмешки, посвящая себя писательству…

– Так, а ну-ка! – воинственно положила руку на талию слушавшая его Сонхва. – И с кем ассоциируется этот владелец?

– Я представляю его так ясно, словно он стоит передо мной. Его китайский плох, но ругательства он использует очень точно. Каждое слово, что вылетает у него изо рта, разрывает в клочья сердца тех, кто их слышит. Он очень могущественный. Хоть и не главный герой, а все равно силен.

– А главный герой, значит, красивый и талантливый в писательстве мужчина, которого хозяин притесняет?

– Он действительно идеален, у него совершенно нет недостатков. Когда я представляю его, образ в голове представляется мне очень ярко. Он словно мой двойник или даже я сам!

– Если будешь писать только самое очевидное, театральные труппы с тобой работать не станут.

– Да ты послушай! На родине мужчина оставил возлюбленную. История начинается с того, что она приезжает в столицу, чтобы его найти. После долгих поисков у нее получается добраться на постоялый двор, где мужчина остановился, но злой владелец обманывает ее и не дает героям встретиться. Он лжет, якобы мужчина не может расплатиться с игорным долгами и находится под стражей, угрожает не отпустить девушку, пока та не вернет все деньги. Владелец намеревается безжалостно принуждать ее к работе, а после продать другому мужчине.

– Кто кому угрожает? – широко распахнув глаза, зарычала Сонхва, и Жуминь вскинул руку, прячась от ее взгляда.

– Это выдуманная история! Не знаешь разве, что чем бесчеловечнее отрицательный герой, тем сильнее он нравится людям? Чтобы все были добры к главным героям, злодею нужно мучить их вдвое сильнее. Почему ты смотришь на меня так злобно? Я тебя чем-то уколол?

– Если какая-нибудь девушка приедет в Тэдо, чтобы найти тебя, я поведаю ей о твоем истинном лице. Уйдет отсюда без всякой лжи и угроз. Проблема в том, что такой девушки нет.

– Так и есть, проблема именно в этом… – вдруг поник плечами и уронил голову набок Жуминь. – Главная героиня выглядит неестественно. Поэтому история не развивается как должна и просто стоит на месте.

Увидев, как он растерял всю энергичность, Сонхва почувствовала, что зашла слишком далеко, и прижала ладонь к губам, плевавшимся ядом. Ее голос слегла смягчился.

– Что тут сложного? Ей достаточно быть красивой, доброй и невинной. Такие и есть героини в цзацзюй.

– Ты говоришь так, потому что не знаешь о главной героине. В красивой и доброй девушке нет очарования. Поэтому героиня моей истории не из тех, кто терпит тяготы и невзгоды в ожидании спасения, – она точная противоположность. Эта девушка побеждает злодея, спасает мужчину и помогает ему прославиться на весь мир.

– Так вот какую девушку ты желаешь. Даже не думаешь добиваться чего-то своими силами, а просто ждешь, пока в этом помогут другие. Всерьез думаешь, будто сможешь написать из этого что-то стоящее? Приди в себя!

Когда голос Сонхвы вновь стал резким, Жуминь спешно схватил ее за рукав.

– Нет, героиня, которую я изобразил изначально, была не такой, а красивой и доброй, как и сказала, терпела угрозы и противилась завлечениям, пока не появился ее возлюбленный, добившийся успеха. Но из-за здешней молодой девушки образ, который существовал у меня в голове, совсем переменился. Если увижу ее еще хоть раз, думаю, смогу четко обрисовать образ главной героини…

– О чем ты? У нас нет никакой молодой девушки, – в растерянности замахав рукавом, поднялась Сонхва, но Жуминь прилип к ней точно пиявка.

– Я видел ее, собственными глазами видел. Ночью чуть больше месяца назад. Тогда я тоже заказал выпивку, а ты гнала меня отсюда. Когда ты выставила меня, я понял: срочно нужно что-то делать. Вот и отправился в бамбуковый лес, что у заднего дворика, а там откуда-то заслышал свирель. Я пошел на звук и увидел, как посреди леса на свирели играла длинноволосая дева. Было темно и разглядеть лицо я не смог, но фигура ее была красивой и изящной, точно у Чанъэ из Лунного дворца! Я слушал ее мелодию, такую грустную, что слезы наворачивались на глаза, но вдруг та госпожа отчего-то прекратила играть и, поднявшись, стала взмахивать свирелью, точно танцевала с клинком. Движения ее были очень сдержанными и плавными, элегантными и грациозными. И тогда я подумал: «Вот она, моя главная героиня!» Даже если бы ее свирель угодила мне прямо в голову, я должен был продолжить наблюдать за ней и рассмотреть ее лицо! Но она вдруг замерла и посмотрела в ту сторону, где я прятался, поэтому я вдруг сбежал. Вот дурак, зачем я только сделал это! Спьяну я был не в себе. Нужно было подойти и поговорить с ней!

– Тебе просто привиделось спьяну. Я повторю: нет здесь никакой молодой девушки. Кроме меня и той, что поднимается вон там, женщин здесь нет, – указала она на Пиён, которая шла вверх по лестнице, чтобы прибрать комнаты на верхнем этаже. Жуминь недоверчиво покачал головой.

– Нет, она была стройной и нежной для матери ребенка, но это точно был кто-то другой. Та красавица не была настолько исхудавшей и маленькой, она выглядела выше и стройнее.

– Ты много раз захаживал сюда и сам знаешь. В нашей семье есть лишь мы с матерью ребенка, четверо взрослых мужчин, девятилетний мальчик и мой неразумный…

Не успела Сонхва договорить, как сверху донесся громкий шум и юноша вместе с ребенком сбежали вниз по лестнице, слегка задев Пиён.

– Остановись, Нантха! Это вещи нашего гостя! Если ты сломаешь их или еще что-то натворишь, тебе не поздоровится от тетушки!

– …младший брат, – стиснув зубы, договорила Сонхва и громко закричала на Нантху с Сан, которые сбежали вниз и, смеясь, носились по первому этажу.

– Говорила же вам не бегать! Не носитесь по всему дому только потому, что гости ушли! Из-за вас двоих лестницы не бывают чистыми! Я отдала вам комнату, чтобы вы могли заниматься, так что происходит! Вечером останетесь без мяса, Нантха, Сан! – закричала она, и наступила тишина.

Кажется, больше всего на них повлияла последняя фраза. Не по возрасту крепкий Нантха сморщился, протянул Сан круглую коробку с крышкой, которую держал в руках, и обеспокоенно зашептал что-то. Та весело рассмеялась.

– Все в порядке! Если поднимешься в комнату и как следует почитаешь, тетушка даст тебе мяса. А если поможешь маме прибраться, получишь вдвое больше! – подмигнула Сонхве Сан. Все это время та смотрела на них сурово, поэтому, когда она кивнула, мальчишка почувствовал облегчение и поспешил наверх за Пиён.

– О, давно не виделись, братец! – заметив Жуминя рядом с Сонхвой, подошла к нему Сан.

Тогда молодой человек наклонил голову и пробормотал:

– Да, та девушка была ростом с младшего брата владелицы, а не с мать ребенка.

– О чем это он?

– Напился, вот и несет чушь. Нам пора заниматься делами. Раз допил, возвращайся к себе и пиши наконец руками, а не только в голове все сочиняй.

Сан, не знавшая, что они обсуждали, задала вопрос Сонхве, но та отвечать не стала, просто отодвинула стакан от Жуминя и подтолкнула того к двери. Пока она грубо вытирала стол тряпкой, он, прижав письменные принадлежности к груди, обратился к Сан:

– Вот ты! Ты-то помог бы мне! Помог еще разок взглянуть на ту девушку, что была на заднем дворике. Лишь она одна может быть моей героиней! Прошу! Я ради этого произведения жизни не пожалею!

– Ха-ха, о чем это ты…

– Я о девушке, которая играла на свирели у бамбукового леса. Она исполняла танец со свирелью вместо клинка! – подскочил к ней Жуминь, и Сан, в удивлении отступив назад, бросила недоуменный взгляд на Сонхву. Та глубоко вздохнула и покачала головой, мол, ничего поделать не могу.

– Тебя и правда не унять. Человек, которого ты видел там, – мой младший брат, вот он перед тобой.

– Что?

– О чем это ты? Сестрица!

Жуминь и Сан, широко распахнув глаза, глядели на спокойно стоявшую рядом Сонхву.

– Моему брату двадцать, но он большой негодник. Ты, похоже, видел его. Он вечно катается по земляному полу вместе с Нантхой, хотя тот на десять лет младше. Вечно перепачкается, и по несколько раз на дню приходится одежду менять. С месяц назад он носился вместе с Нантхой и на радостях уронил чан с навозом, который собрал Кэвон, и извалялся в нем. Когда отмылся, оказалось, что переодеться ему не во что, вот я и дала ему одежду мамы Нантхы. Я так разозлилась, что прогнала его из дома, он и начал играть на флейте, растрепав волосы. Так что молодая девушка, которую ты видел, была моим братом, извалявшимся в навозе. Но ты был так пьян, что разглядел в нем Чанъэ из Лунного дворца. Братец мой и правда симпатичный для парня. Теперь, когда вспомнила об этом, все сошлось, – продолжала лукавить Сонхва.

Жуминь тем временем прищурился и взглянул на стоявшую неподалеку Сан. Даже на расстоянии вытянутой руки она почувствовала, как сильно от него пахнет алкоголем, и озорно улыбнулась. Молча поглядев на нее, он сильно наморщил нос.

– Это точно был не братец Сан, – уверенно заявил Жуминь. – Лица я не разглядел, но это была молодая девушка с прекрасной фигурой. Насколько бы я ни был пьян, ни за что не спутал бы ее с парнем, который постоянно носится и шумит. Даже мельчайшие движения кончиков ее пальцев заставляли трепетать своей элегантностью и грациозностью. Даже лучшим актерам Тэдо было бы нелегко показать такое. Почему? Да потому что это дано той девушке от природы. Парень бы не осмелился изобразить такой танец. Значит, вывод один: ты лжешь, потому что не желаешь показывать мне ту девушку. Кто она такая? Почему ты ее прячешь?

– Вывод таков: ты несносный пьяница. Прекрати вмешиваться в чужие дела и проваливай отсюда! – взмахнув тряпкой перед лицом Жуминя, Сонхва вытолкал его за дверь. Он умолял позволить ему увидеть ту молодую девушку, которую они скрывали, но Сонхва наконец выставила его на улицу и захлопнула за ним дверь. Вернувшись к недоумевающей Сан, она фыркнула:

– Парень-парень, да куда уж! Тридцатилетняя женщина.

Смех, который Сан пыталась сдержать, вырвался наружу, но вскоре она стала серьезной.

– Мне двадцать девять. Не накидывай лишний год.

– Ладно, хорошо. Двадцатидевятилетняя женщина. Насколько ж надо баловаться, чтоб тебя за двадцатилетнего парня принимали и девушку в тебе не видели?

– Все благодаря тому, что я ношусь тут как безрассудный мальчишка. Разве ж был бы такой результат без усилий?

– Это твоя сущность, а не результат усилий. Но в чем бы ни было дело, веди себя осторожнее. Сунь Жуминь, конечно, тот еще пьяница, но он настойчив. От таких головной боли больше, чем от чиновников.

– Хорошо, обещаю, – улыбнувшись, подмигнула Сан. Она была очень активной, «юнцом, похожим на девушку», как сказал когда-то Кэвон. Даже в свои двадцать девять она, уже не столь юная, выглядела как пушистенький парнишка, который поздно повзрослел. Когда Сан попыталась выйти через заднюю дверь, Сонхва схватила ее за руку.

– Сегодня ночью тоже пойдешь?

Оглянувшись на нее, Сан легонько улыбнулась. Сонхва скрестила руки и недовольно нахмурилась.

– Ты вкладываешь в это душу и сердце. Неужели думаешь, прежний ван поблагодарит тебя за еженощные старания?

Сан продолжала нежно улыбаться, но улыбка ее отдавала горечью. С тех пор как она прервала свое странствие на пути в Самарканд и вернулась, незаметно прошло два года. Больше года она провела вдали от Тэдо, а возвратившись, несколько месяцев разведывала обстановку, чтобы понять, что за опасность угрожает Вону и как ему помочь. Встретиться с ним она не решилась, поэтому стала наблюдать за королевской семьей и дворянами, прибывшими из Корё. Несколько раз она под маской пробиралась туда, где жили присланные в Тэдо пленники, и подслушивала тайные разговоры; так она узнала, что группа людей, которая пыталась избавиться от Вона, еще когда тот был наследным принцем, пробралась и сюда и продолжает поддерживать связь с людьми из королевского дворца в Кэгёне. Сторонники нынешнего государя, поддерживающие установленную власть, и сторонники прежнего вана, желающие вернуть на престол Вона, враждовали и втайне вели ожесточенную борьбу.

Конфликт разрастался и становился все более запутанным по мере того, как каждая из сторон заручалась поддержкой императорской четы Юань – влиятельные люди были немало обеспокоены вопросом престолонаследия: Тэмур тяжело болел, а имя будущего императора оставалось неясным. Сонхва беспокоилась, что Сан рисковала своей жизнью ради сбора информации, поэтому пришла в ярость, когда увидела, что та вот уже несколько дней подряд ускользает из дома каждую ночь.

– Я правда не понимаю. Ты хочешь помочь прежнему вану даже после всего, что он сделал? Ты до сих пор считаешь его другом? – Не получив ответа, она слегка повысила голос. – Почему ты вернулась с полпути, хотя отправилась искать Суджон-ху? Почему, вернувшись, тратишь время впустую и ходишь абы где? Сколько ты собираешься оставаться в Тэдо? Если думаешь, что Суджон-ху явится за прежним ваном, так и следи за прежним ваном! Зачем подслушивать разговоры дворян? Зачем ты приехала в Тэдо? Не ради встречи с Суджон-ху, а ради спасения прежнего вана, да?

– Хоть ты и не понимаешь этого, Сонхва, я не могу не помочь Вону. Не могу холодно притвориться, будто он мне не друг. Я ведь рассказала тебе о мудрых старцах, которых я встретила в пустыне. Они сказали, что, пока я буду помогать Вону, Лин найдет нас и мы сможем встретиться.

– Сколько месяцев прошло с твоего возвращения? Если б не вернулась, уже добралась бы до Самарканда и даже дальше. Если они такие великие предсказатели, почему не сказали тебе, где находится Суджон-ху?

Сан почувствовала, будто ей в грудь вонзили острый гвоздь. Вернувшись в Тэдо, как того и советовали Боорчи с Борханом, она стала сожалеть. Тогда ей казалось, будто, возвратившись, она тотчас сможет встретиться с Лином, но это была лишь иллюзия. Сан убедилась в том, что вновь свидеться с ним практически невозможно, а Вону угрожают политические противники. Отправься она тогда в Самарканд, было бы не так тоскливо!

Однако она больше не предпринимала попыток отправиться в странствие по Великому улусу. Особенно теперь. Подслушивая корёских дворян, Сан застала важный тайный разговор там, где нынче живет Сохын-ху Ван Чон. Человек, который перешептывался с Ван Чоном, был послом, прибывшим из Корё. Молодой мужчина был обескуражен известием о том, что посол привез прошение отправить прежнего вана обратно в Корё, поэтому посол попытался его успокоить, и Сан отчетливо услышала, как тот сказал: «Это не входит в намерения его величества. Вот что на самом деле замыслил государь, поэтому вам не о чем беспокоиться. Эти послания помогут избавиться от прежнего вана и возвести на корёский престол вас».

С того дня Сан рыскала по месту пребывания посольства в надежде заполучить «послания», о которых Ван Чону поведал мужчина, с которым он встречался. Сонхва подробностей не знала, поэтому для нее эти ночные вылазки были лишь поводом для беспокойства. Понимая ее чувства, Сан улыбнулась, хоть у самой и было тяжело на сердце.

– Мне нужно подготовить кое-что во флигеле. Я пойду, принеси ужин туда, пожалуйста.

– Этим могут заняться и Пхильдо с Чан Ыем. Почему идти туда обязательно тебе?

– Потому что так нужно.

Мягко отодвинув Сонхву, что не давала ей пройти к задней двери, Сан вышла на улицу. «Прости, Сонхва, – мысленно обратилась она к глядевшей ей вслед подруге. – Думаю, нам с Воном пришло время довести дело до конца. И сделать это я должна своими силами». Та громко крикнула молча уходившей Сан:

– А как же гости? Я не сильна в китайском и толком не понимаю, что они говорят!

– У тебя есть Нантха. Он говорит так же хорошо, как и я. Да и гостям он нравится.

– Ладно, ну и делай что хочешь! Что бы там ни случилось, когда ты уйдешь! Да пожалуйста!

Сердитый голос Сонхвы вдруг переменился – кто-то зашел к ним.

– Добро пожаловать! – закрыв заднюю дверь, засеменила она меж столами. Ее голос звучал необычайно мило, будто говорил и вовсе другой человек, быть может, оттого что она говорила не по-корейски. В такие моменты становилось ясно, что она рождена, чтобы держать свое заведение. Оставив позади встречающую гостей Сонхву, Сан легким шагом направилась дальше.

– Место выглядит чистым. Давай остановимся здесь, Юсуф! – крикнула на монгольском какая-то девушка, которую снаружи ожидал спутник. Сонхва тоже немного понимала в монгольском, поэтому звать Нантху, наверное, не потребуется. Сан прошла через задний дворик и направилась к флигелю, что стоял за бамбуковым лесом.

Когда Жуминя выставили за дверь, уйти он не смог. Хозяйка постоялого двора уверяла, что девушка на заднем дворике померещилась ему от опьянения. Так на самом деле это был молодой мужчина, переодетый в женский наряд, а вовсе не прекрасная девушка? Это не могло не ввести в уныние Жуминя, который целый месяц без конца воображал, как же выглядит та красавица. Но и признать такую правду и отступить было ему нелегко: та девушка, танцевавшая в тусклом лунном свете, покорила его сердце. На самом деле он просто желал увидеть ее еще хоть раз, а не нуждался в этом, чтобы ярко изобразить главную героиню произведения, которое после сочтут шедевром. Но ее даже не существовало! От этой утраты ноги его ослабели.

– Не верю! Тело ее точно не было мужским! – сжав кулаки, бормотал он, качая головой. – Я не могу отступить просто так. Мне нужно увидеть все своими глазами! Тем более сегодня я почти не пил и совсем не пьян.

Он чувствовал, как начинает действовать спиртное, но с той ночью в прошлом месяце это было не сравнить. Вдруг грудью почувствовав прилив сил, Жуминь двинулся вперед, прижимаясь к боковой стене здания. Тогда это и произошло. Оглядевшись, он заметил, как из ниоткуда появился высокий мужчина. Он стоял, держа в руках вожжи, и глядел на Жуминя сверху вниз, лицо его было невозмутимо. То был еще один гость постоялого двора. Невольно показавшись незнакомому мужчине в столь неестественном виде, он так растерялся, что не сумел прижаться к стене быстро, как лягушонок, и так и застыл полусидя, в смешной позе. Короткое молчание меж ними – мужчиной, чье лицо скрывал низко надвинутый на глаза черный саткат[96], и широко распахнувшим глаза Жуминем – нарушило появление миловидной девушки, выскочившей из-за двери.

– Я хочу остановиться здесь! Как тебе, Юсуф?

Мужчина в шляпе повернул голову к повисшей у него на руке девушке, затем взглянул на Жуминя, до сих пор жавшегося к стене, молча стряхнул с себя руки своей спутницы и повел лошадь прочь от постоялого двора. Девушка, не заметившая Жуминя, недовольно топая ногами, последовала за мужчиной.

– Что тебе не нравится? Я хочу ночевать там, Юсуф!

Жуминь подумал, что мужчина мог счесть его подозрительным. Он и правда выглядел подозрительным. Однако и мужчина в черном саткате, похоже, был непрост, раз ушел, не сказав ни слова хозяйке постоялого двора лишь потому, что увидел подозрительного писателя.

Писателя, которого, похоже, совсем не трогали дела мирские. Обрадованный тем, что не попался хозяйке гостиницы, он обогнул стену и направился к заднему дворику. Однако, в отличие от прошлого раза, когда проникнуть за постоялый двор не составило труда, теперь все оказалось куда сложнее из-за высокой ограды, которая затрудняла возможность самовольно забраться во дворик.

«Посмотрите-ка на это. Если человеком, которого я видел, был Сан, к чему тогда строить ограду? За ней явно что-то спрятано!» – подогревали настойчивость молодого человека его подозрения. Жуминь тотчас лег наземь и принялся рыть яму под оградой. Почва, к счастью, оказалась не слишком твердой, и копать всю ночь не пришлось. Тем не менее потребовалось немало времени, чтобы прорыть достаточно глубоко, чтобы мог подлезть человек. К моменту, когда он пробрался под ограду и попал на задний дворик, наступила глубокая ночь. Жуминь копал так усердно, что холодный ночной воздух казался ему едва прохладным. Попытавшись подняться на ноги, он снова упал на живот. Глаза его обнаружили черную фигуру, быстро движущуюся в темноте ночи. Одежды ее были необычны: все черное, даже ткань, скрывавшая глаза. За спиной висел клинок.

«Вот кого я тогда видел!» – с первого взгляда понял Жуминь. Ловкие и скрытные движения человека в черном были гибкими и изящными, прямо как у танцевавшей девушки из его пьяных воспоминаний. Следуя за человеком с покрытым лицом, который перемахнул через ограду, Жуминь быстро прополз через подкоп еще раз – в обратную сторону. Нет, украдкой не увидать! Сжав кулаки, он вновь взглянул на черную фигуру. Не успел опомниться, как она умчалась через длинное ограждение, соединяющее меж собой переулки и крыши. Совершенно протрезвевший Жуминь побежал со всех ног. Ему, обыкновенно занимавшемуся лишь писательством, нелегко было перемещаться по переулкам и вместе с тем наблюдать за человеком с покрытым лицом, который мчался поверху, однако ему удавалось поспевать.

В ту пору китайцев народности хань притесняли ужасно жестоко, поэтому Жуминю не было позволено свободно разгуливать по ночам. Любой ханец, что нарушал строжайший комендантский час, который начинался вечером и заканчивался с рассветом, лишался головы на месте: падал наземь и умирал как предатель, замысливший измену, – никаких возражений против обвинений. Улицы были необычайно пусты, однако человек с покрытым лицом, похоже, не заметил погони. Так, бросившись за ним и, к счастью, не угодив в лапы патрульным, Жуминь оказался у довольно высокого и роскошного особняка. Прислонившись к дереву неподалеку, он наблюдал, как черная фигура перескочила через ограду.

«Это становится затруднительным!» – подумал он.

Таланта перескакивать ограды у него не было. Не зная, что же делать, Жуминь отошел от дерева и зашагал вдоль ограды. Заколебавшись на мгновение, он забрался на лежавший рядом камень, чтобы взглянуть на территорию особняка. Внутри было тихо. Во дворе горело лишь несколько факелов, в комнатах и коридорах стоял мрак. Жуминь мог лишь предположить, что человек с покрытым лицом находится в одной из комнат.

Раз он пробрался внутрь с клинком за спиной, перемахнув через ограду посреди ночи, хозяином особняка этот человек точно быть не мог. Он промышляет воровством или у него есть иная причина проникать внутрь? Жуминю не хотелось думать об этом человеке как о простом воришке. Эта черная фигура украла его сердце, и, быть может, именно в ней он увидел Чанъэ из Лунного дворца. Героиня его произведения – воительница, которая карает злодея и спасает своего возлюбленного. Где закон, который запрещает делать это, покрыв лицо? Разум Жуминя спутался: сюжет, который он представлял, смешался с реальностью.

Вдруг он услышал чей-то голос и опомнился. Двое мужчин, проходивших через внутренние ворота, вели разговор. Выглядели они как слуги. Быть может, решили быстро обойти двор и убедиться, исправно ли работает охрана, прежде чем отправиться спать. Если бы все осталось как есть, возможно, ничего бы и не произошло. Слуги не стали бы открывать все двери в длинном коридоре и тщательно осматривать комнаты. Однако Жуминь, опустивший подбородок на ограду, наблюдал за происходившим крайне встревоженно. Человек с покрытым лицом мог и не заметить приближения слуг, значит, его могут и схватить! Жуминь подобрал с земли маленький камушек и бросил его. Было отчетливо слышно, как он ударился о колонну. Этот звук, должно быть, привлек внимание человека, который скрывался где-то в коридоре, но его заметили и двое слуг. Вздрогнув от испуга, они быстро обернулись и, увидев голову Жуминя, высунувшуюся из-за ограды, закричали так громко, что, казалось, затрясся весь особняк. Когда молодой человек соскользнул вниз и стал искать путь к спасению, из-за ворот и из коридора уже гурьбой выбегали люди.

«Да нас обоих теперь схватят, потому что я пытался помочь!» – Вместо того чтобы убежать от особняка, запаниковавший Жуминь оббежал ограду и стал думать, что же ему говорить, если его схватят. Если сказать, что он заглянул за ограду, потому что заволновался из-за неизвестного вора, никто не поверит. Но и выдумывая себе оправдания, он не забывал беспокойства о том, удалось ли скрыться человеку с покрытым лицом. «Он, небось, и не знает, кто ему помог! А я теперь в опасности из-за него! Но даже если он никогда не узнает, на какие жертвы мне пришлось пойти, я буду доволен, если хотя бы сумею выбраться отсюда!» – затуманился от чувств его взгляд.

А слуги тем временем выскочили из особняка и, заметив Жуминя, погнались за ним. Заметив у них в руках длинные дубинки, он опомнился. Лишь тогда его подкашивающиеся ноги вновь обрели силу. Вот только преследовавшие его слуги оказались намного быстрее. Кроме того, Жуминь, изо всех сил мчавшийся от гостевого дома за человеком в маске, и так был измотан, поэтому его бы в любом случае нагнали и ударили дубинкой по затылку. Это был лишь вопрос времени.

– Спасите, спасите! – невесть кого просил он. Лишь это ему и оставалось. Но кто бы знал, что это сработает! Кто-то схватил Жуминя за загривок и оттолкнул в сторону, но это оказался не один из гнавшихся за ним слуг, а человек с покрытым лицом, который, как думал молодой человек, давно сбежал. Он спокойно обнажил свой клинок, и слуги застыли в удивлении. Сумеет ли он сбить с ног сразу несколько противников, если будет двигаться так же грациозно, как и той ночью минувшего месяца? Сердце Жуминя забилось с надеждой. Будь это цзацзюй, человек в маске с легкостью одолел бы всех пятерых одним ударом. И хотя молодой человек надеялся, что возвышавшийся над ним спаситель, закрывший его собой, окажется столь искусным мастером, сердце Жуминя колотилось так сильно, что он не сумел открыть глаза и взглянуть сам. Увидев, как в воздухе мелькнуло несколько дубинок, и услышав раздавшиеся крики, он, закрыв голову обеими руками, опустился на корточки. От одних лишь звуков мощных ударов у него дрожали руки.

– Беги к лесу! Быстрее, братец!

Жуминь опустился плоскими ягодицами на пятки, но, услышав этот короткий оклик, приподнял туловище.

– Ты, ты…

– Беги, сейчас же!

Он понимал, что не располагал временем убеждаться, кем был человек в маске. Несколько слуг с дубинками в руках уже пошатывались, но его спаситель отнюдь не был непобедим. Он взмахивал клинком, но лишь угроз ради, а не с целью нанести удар – это заметил не только Жуминь, но и слуги. Те стояли справа. Он со всех ног бросился в лес.

И далеко убежал, но, запыхавшись, едва не упал. Колени подогнулись, а силы совсем иссякли, и он кубарем прокатился меж деревьев. Только Жуминь перевел дух и прислонился к одному из стволов, рядом, тяжело дыша, опустился последовавший за ним человек в маске. С пустым лицом Жуминь глядел, как от вдохов и выдохов вздымается черная ткань на чужом лице.

– Ты в порядке? – спросил человек с покрытым лицом, поглядев на Жуминя и указав на его лоб. Приложив ладонь к лицу, тот почувствовал липкую кровь. Похоже, он поранился, пока кубарем катился по лесу. Потирая лоб рукавом, он сглотнул с трудом.

– Бра-братец Сан? Это правда ты?

Ответом ему был долгий вздох. Хотя Жуминь уже догадался обо всем сам, когда Сан стянула ткань с лица, он все равно удивился. И разум, и сердце его пребывали в смятении. Почему Сан, скрыв лицо, пробралась в особняк и что это вообще за место, ему было совершенно неинтересно. Важно было другое: как и сказала хозяйка постоялого двора, человеком, которого он принял за Чанъэ из Лунного дворца, была Сан. И невероятно впечатляюще и драматично оказалась раскрыта тайная сторона Сан, которую он прежде считал лишь шаловливым парнем, который с годами не взрослеет. От того, как пот стекал по ее скрытому тканью лицу, как спадали взмокшие волосы, как спокоен был взгляд, у Жуминя захватывало дух, и сердце его трепетало даже сильнее, чем месяц назад.

– Как же так! Ты ведь парень, как я сам! – покраснев, опустил глаза Жуминь. На душе у глядевшей на него Сан тоже было неспокойно, она пребывала в замешательстве. В особняке, куда она пробралась, жили послы, прибывшие из Корё. После нескольких дней тщательного наблюдения она обнаружила, какие комнаты чаще посещал Сон Гюн, корёский чиновник, который вел тайные беседы с Сохын-ху, и, наметив ночь, когда всех прибывших ожидали на приеме у прежнего вана, она решила отыскать «послания», которые могли представлять угрозу для Вона. Однако она не только не добилась желаемого, но и упрочила настороженность его противников – вскоре разойдутся слухи о том, как в особняк проникли недоброжелатели. На сердце было тяжело точно от свинца: план отыскать тайные послания и доставить их Вону не просто провалился, но и усугубил положение. Не менее серьезной проблемой была и реакция обнаружившего ее Жуминя. Она сама и вся ее семья, проживавшая на постоялом дворе, могли оказаться в опасности. Был лишь один выход: навсегда закрыть ему рот, но даже мысль об этом заставляла Сан содрогаться. Увидев, как он застенчиво наклонил голову, она ощутила ядовитую горечь на языке.

– Братец… – с трудом заговорила она. – Сможешь притвориться, будто ничего не знаешь, и не задавать вопросов обо всем, что сегодня произошло, обо всем, что ты видел? Сможешь молчать, будто вообще ничего не видел, даже во сне?

– Я не должен об этом говорить? – В глазах Жуминя читалась непонятная обида.

Сан быстро кивнула, и он, подсев поближе, точно привязанный, быстро заговорил:

– Я-я готов помочь, о чем попросишь! Даже если не знаю, что там произошло…

– Ты поможешь тем, что не станешь спрашивать об этом и вовсе позабудешь все. Одно твое необдуманное слово может погубить меня и всю мою семью. Если так случится, я…

«…не смогу оставить тебя в живых», – прикусив губу, не договорила она. Не догадываясь о ее мучениях, Жуминь, чей взгляд был полон решимости, быстро ответил:

– Не беспокойся! Я никому не расскажу о произошедшем сегодня ночью.

– Сонхва… сестрице об этом тоже знать нельзя.

– Хорошо.

– Другим членам моей семьи и Нантхе – тоже, ни за что.

– Хорошо, доверься мне! – Схватив Сан за руку, он крепко сжал ее ладонь. Судя по глазам, он был полон решимости не обмануть оказанного доверия. Можно ли ему доверять? Точно ли он будет держать рот на замке? Ее глубокая тревога никак не ослабевала.

«Что будет с Воном? Известно ли ему хоть что-то о заговоре против него? – От этих мыслей ей стало еще тревожнее. Вдруг сегодняшняя ошибка обернется непоправимым! На сердце было тяжело. – Что мне делать? Что мне теперь делать, Лин? Как бы ты поступил на моем месте?»

Она вновь вздохнула и, откинув голову на дерево, закрыла глаза.

Лин открыл глаза. Пора было выдвигаться. Когда непрерывно ворчавшая Беки заметила это, ее голос зазвучал громче:

– Тот постоялый двор был намного лучше. Здесь пахнет плесенью. И одеяла истрепавшиеся, сам посмотри. Сколько еще нам придется находиться в таком месте?

– Пока не вернемся к Хангаю. Иди к себе в комнату, Беки.

Даже колкости были лучше постоянного молчания. Наклонившись поближе к заговорившему с ней Лину, она заскулила:

– Не хочу, там холодно – окна дребезжат. Я останусь тут.

– Как хочешь.

А это что за дела? На лице оживившейся было Беки появились ямочки, но Лин тотчас поднялся и надел черную шляпу. Когда он, проверив висевший на поясе клинок, завершил свои приготовления, путь ему вдруг преградила веснушчатая девушка.

– Куда ты опять собираешься в одиночестве?

Ответа не последовало. Это происходило уже множество раз, и Беки стоило бы привыкнуть, но, как ни странно, всякий раз она начинала злиться. Выносить это и дальше нет сил! Положив руку на свою тонкую талию, она встала перед дверью.

– Ты не забыл, Юсуф? Моя задача – следить за тем, что ты делаешь и как ты это делаешь. Куда бы ты ни ходил, тебе лучше перестать просто оставлять меня здесь. Сегодня я непременно последую за тобой, – твердо заявила она, но Лин оттолкнул ее и направился к выходу.

– Юсуф! Ты игнорируешь приказы Хайсана? – повысив голос, затопала ногами она, и рука Лина, тянувшаяся к ручке, замерла.

– Ну так иди следом, – оглянулся он. Глаза его не были видны из-под ткани, но спокойный голос звучал не слишком сердито. – Но с собой я тебя не возьму, Беки. Ты просто пойдешь следом.

– Как ни назови, все одно, – натянула шляпу она и последовала за ним в приподнятом настроении.

– Это совсем разные вещи. Ты просто идешь следом, поэтому мне нет дела, потеряешься ли ты.

– Тебе не о чем беспокоиться. Думаешь, я потеряюсь?

– Мне нет дела до того, что с тобой случится, если ты останешься одна на улицах Тэдо. Даже если встрянешь в передрягу, поранишься или лишишься жизни.

Ямочки вновь появились у нее на щеках. С губ сорвался слабый звук, ни капли не похожий на смех. Не повышая и не понижая голоса, Лин сухо продолжил:

– И не болтай больше как попало о правителе Хуайнина. Никто не должен знать, что ты дочь из знатного рода кереитов. Если люди заподозрят хоть что-то, тебя настигнет смерть от руки Хайсана, которого ты так уважаешь.

Побледневшая Беки тихо открыла дверь и вышла из комнаты, не сказав ни слова. Когда они с последовавшим за ней Лином покинули постоялый двор, ее взволнованно бившееся сердце замедлило ход.

Она тоже понимала, что Юсуф в Тэдо не ради развлечений. Они проделали весь путь сюда, чтобы разузнать о политических противниках героического правителя Хайсана. Однако какой бы важной ни была задача Юсуфа, Беки все равно была взбудоражена. Всю свою жизнь она провела в Каракоруме, и Тэдо был для нее совершенно новым миром. Как бывшая столица Монгольской империи, Каракорум тоже был огромным городом, но сейчас он находился в упадке. В сравнении с ним Тэдо выглядел поистине достойным императора городом. Люди, товары, зрелища – всего здесь было в достатке.

Беки едва исполнилось двадцать, и роскошное убранство новой столицы ее очаровало. Тем более она прибыла сюда вместе с Юсуфом, о котором грезила уже несколько лет. Ее влюбленное сердце безудержно стучало в груди. Однако после черствого предостережения она почувствовала, будто ей на голову, затуманенную мечтами, вылили ушат холодной воды. Они шли вдоль ярких улиц ночного города, заполненных редкими диковинками, но Беки была подавлена.

«Из-за кого мы отправились так далеко?» – Хотя ей и было известно, что Юсуф должен следить за кем-то, она понятия не имела, что это за человек, ради которого они прибыли в Тэдо. Он оставлял ее одну, и Беки была вынуждена в ожидании коротать ночи без сна на убогом постоялом дворе, который ей не нравился.

«Тебе нужно лишь следовать за ним, Беки. Вот твоя задача, – сказал ей Хайсан и добавил: – Это отличный шанс добиться его, борись!» До чего обстоятельный человек! Вспомнив о нем, Беки вздохнула. По сравнению с мужчиной, который шел прямо перед ней, Хайсан был пылким и неизменным в своем поведении. Вот только быть она желала не с ним, а с тем, кто шел по улице рядом с ней. Наверное, уже за одно это «рядом» стоит быть благодарной. Сердце Беки заходилось в разочаровании, но она неустанно следовала за Юсуфом, быстро устремившимся вперед.

Однако смотреть лишь в затылок возлюбленному девушка не могла: слишком уж многое привлекало ее внимание. В душе у нее поднималось негодование – идти дальше приходилось раньше, чем она успевала как следует рассмотреть сбрую высоко качества, изысканные женские украшения, прекрасную одежду и обувь, расшитые разноцветным шелковыми нитями. Особенно неприятно – настолько, что захотелось закричать на Юсуфа, – стало, когда Беки заметила молодых влюбленных, которые вместе выбирали украшение для девушки, а почти все рыночные прилавки остались позади. В раздражении она изо всех сил схватила его за одежду, а когда он оглянулся, выпятила губы.

– Хочу вот это.

Он окинул незаинтересованным взглядом прелестные мешочки для благовоний, на которые Беки указывала кончиком пальца, и не то что останавливаться, даже замедлять шаг не стал.

– Ну так купи, – бросил он куда-то за спину.

«Купи ты!» – хотелось закричать ей, но она сдержалась. Юсуф не был одним из тех мужчин, кого заинтересовали бы благовония. И тем более – тем, кто стал бы покупать кому-то мешочек для них. Но…

«Почему это было так ценно для тебя?» – с силой сжала ладонь с левой стороны груди она. Нащупала небольшой мешочек, скрытый под одеждой. Тот самый мешочек, который два года назад она отобрала у Юсуфа возле подножья Хангая. Она протянула ему пустые ладони, будто упустила мешочек вместе с прядью волос, унесенных ветром, а на самом деле быстро спрятала его в рукав. Прятать нечто драгоценное для другого человека было, конечно, ничуть не весело, но и возвращать мешочек не хотелось: Юсуф был слишком одержим им. Пусть даже Беки и знала, что одержим он был не обычным мешочком для благовоний, а мешочком, подаренным «кое-кем». Нет, она не могла вернуть ему мешочек, как раз потому, что знала все это. Но и сжечь его или выбросить не сумела. Беки и без того чувствовала себя глубоко виноватой, а висевший на груди мешочек для благовоний и вовсе стал для нее тяжким бременем.

– Спешите видеть! «Воительница-чжаожун»[97] – самая популярная цзацзюй в Тэдо! Элегантные песни, захватывающие танцы с клинками! Такое хочется пересматривать снова и снова! Коль все пропустите, пожалеете! – ухватился за Юсуфа мужчина, который раздавал листовки в конце улицы; шея его раскраснелась от прилившей крови. Одну из листовок он вручил Беки, которая упорно следовала за своим спутником. На небольшом листике, исписанном китайскими иероглифами и монгольским письмом Пагба-ламы, была нарисована девушка с клинком в руках. Беки, никогда прежде не видевшую цзацюев, текст на листовке заинтриговал. Понравились ей и перезвоны пипы[98], на которой беспрестанно играл музыкант, что сидел позади зазывалы. Сама того не осознавая, она громко вскрикнула:

– Как интересно!

Не только Беки, но и многие другие собрались в полукруг, разглядывая листовки под звуки пипы. Зазывала кричал все громче:

– Участвует Люй Джунбу, самый женственный актер во всем Тэдо! На сей раз он продемонстрирует чудеса владения клинками в полете! Не упустите шанс увидеть Люй Джунбу в новом амплуа!

Беки оторвала взгляд от листовки. «Мы просто обязаны посмотреть эту пьесу прежде, чем вернемся к Хангаю», – решила она и взглянула на стоявшего рядом Юсуфа горящими глазами. Что? Увидев рядом лишь тучного мужчину, она вздрогнула. Беки огляделась, но так и не увидела того, кого искала.

«Боже, да он бросил меня!» – Не в силах решить, куда идти, она так и стояла посреди оживленной улицы. Беки чувствовала себя точно потерянный ребенок, разлучившийся с родителями в незнакомом месте. Она, конечно, не ожидала, что отправится с ним на вечернюю прогулку будто влюбленные, но и не ожидала, что он исчезнет вот так.

«Он ни за что не оставит тебя одну – слишком уж ответственный», – бодро уверял ее Хайсан. Хлюпая носом, Беки принялась сильно тереть глаза рукавом.

– Ответственный, конечно! Поэтому и оставил меня тут, – выплевывая слова, пробормотала она, а после отправилась обратно тем же путем, каким пришла.

Оглянувшись, Лин увидел, как Беки, низко натянув шляпу на опущенную голову и что-то бормоча себе под нос, направилась к постоялому двору, где они остановились. Затем и обернулся. С тех пор как они покинули Хангай, он не мог не беспокоиться о безопасности Беки. Хайсан, обещавший тотчас отправить Лина в Тэдо, продержал его на алтайском поле боя еще два года. Виной тому был Чапар, который выступил против войск императора, хоть все и ожидали, что он склонится пред Тэмуром вместе с Дувой. Однако, потерпев поражение, он в конце концов сдался и инициировал перемирие. Лишь получив в награду за свои свершения земли Хуайнина и титул правителя, он послал Лина в Тэдо – решил, что так тот принесет столь же пользы, сколько и на поле брани. Хотя его отъезд в столицу и отложили на некоторое время, в конце концов Хайсан все же сдержал свое обещание. Как, впрочем, и обещание приставить к нему лишнюю головную боль – доглядчика.

«Я доверяюсь твоим навыкам, Юсуф. Что бы ни случилось с Беки, отвечать за это будешь ты. Помнишь? Я предупреждал», – сказал он.

Перед отъездом Хайсан с широкой улыбкой предложил Лину выпивку, пока они сидели в ханской юрте лишь вдвоем. Тот молча принял чарку, осушил ее залпом и ушел. Монгольский принц не раз лично подчеркивал, что свою задачу – раскрыть тайные намерения и сговоры влиятельных лиц императорского двора – Лин должен выполнить совершенно секретно. Намерение отправить в столь важное и опасное странствие еще и Беки можно было расценить лишь как желание насолить.

Хоть Лину было и не по душе позволять Беки идти до постоялого двора в одиночестве, он лишь ускорил шаг. У него были дела поважнее и посрочнее безопасности девушки. Губы его давно побледнели от усталости, но он точно ветер направился прочь от оживленного центра столицы, который они миновали вместе, к отдаленной и куда менее многолюдной дороге – к лесу.

– Если прежний ван разузнает об этом, нам всем конец, – дрожащим голосом объявил корёский чиновник несколько дней назад в кабинете видного чиновника по имени Баян. Тряслись и шуршали послания, которые он держал дрожащими руками. Глядевший на него сарт[99] цокнул, поглаживая кучерявую бороду. Этот цветноглазый чэнсян[100], получивший монгольское имя Баян лично от каана Хубилая, был внуком Сеида Аджаля, знаменитого первого наместника самого Хубилая, а настоящим именем его было Абу Бакр. Он пользовался глубоким доверием почившего и нынешнего императоров, поэтому вот уже десяток лет служил в великом императорском секретариате[101] в улусе и считался главным среди всех сановников императора. И был Баян «тарканом», что означает человека, которому дозволяется безнаказанно совершить до девяти ошибок. Он нехотя ответил стенавшему корёсцу:

– Однако в этом документе излагается прошение вана Корё об аудиенции у императора. Его величество уже отказал ему и приказал вернуться обратно в Кэгён, и тот уже развернул лошадей от Согёна. Поводов принять это нет – ничего не поделать.

– Это уловки прежнего вана. Он препятствует встрече отца с императором…

– Уже слишком поздно. Я не могу принять эти бумаги. Если только вы не предоставите их в качестве доказательств для доноса о злодеяниях Иджил-Бухи.

– Это бы уничтожило вана и корёских сановников, которые всем сердцем преданы его величеству императору и императрице. Предыдущий ван уже догадался о существовании этих писем и подослал в мои покои своего человека, чтобы тот выкрал их. Он намеренно пригласил всех послов, включая меня, к себе на прием. И вы предлагаете мне в открытую предоставить в качестве доказательств тайные послания, которые мне едва удалось защитить? А как же секретность?

– Как бы то ни было, иного пути нет, – раздраженно махнул рукой Баян, поднимаясь. На лице его отражалось недовольство. – Дела такого рода стоит организовывать частным образом, дабы не создавать проблем окружающим. Вы и так уже направили в великий императорский секретариат прошение о возвращении Иджил-Бухи в Корё, приложив к нему тайное послание об истинных намерениях нынешнего вана. Вы должны быть благодарными за то, что я просто закрыл на это глаза.

– Разве ж мог я забыть о вашей милости? Но и вы, полагаю, не забыли моих стараний. Молю, спасите меня на сей раз, – опустив на стол завернутую в шелк шкатулку, осторожно подвинул ее к Баяну корёский сановник. Однако тот холодно отвернулся.

– Нет, так нельзя! Больше ничем помочь не могу. Либо бесследно уничтожьте послания, либо найдите другие способы передать их императору! Это единственный совет, который я могу дать.

Как ни умолял его склонивший голову мужчина, отвернувшийся от него Баян оставался непоколебим словно скала. В конце концов сановнику пришлось покинуть кабинет чэнсяна, прижимая к груди с десяток тайных посланий. Он с сожалением поглядел на принесенную шкатулку, но забрать ее не решился.

Лин, тайно следивший за Баяном – тот вызывал особую обеспокоенность у Хайсана, поскольку имел большое влияние на императора с императрицей, но, в отличие от монгольской знати, не заботился о родословной будущего преемника престола, – был потрясен неожиданно полученной информацией. Почувствовав, что Вон, о котором он не забывал ни на минуту, находится в опасности, Лин немедленно последовал за корёским сановником, которого выставили из кабинета. Ни днем ни ночью ему не было покоя: он не только наблюдал за Булухан-хатун и ее сторонниками, как того предписывали его обязанности, но и пристально следил за корёскими послами и всеми, с кем те контактировали. Тайные послания, оказавшиеся проблемой, находились в руках у Сон Гюна, главы личной охраны его величества. Когда Баян отказал ему в поддержке, тот бегом бросился к человеку, который оказался не кем иным, как старшим братом самого Лина – Сохын-ху Ван Чоном. Выслушав жалобы Сон Гюна, тот предложил представить сановника человеку, который мог помочь в разрешении его проблемы. Они условились провести встречу за день до отбытия посольства на родину – в чиновничьем приказе седьмого ранга.

Туда-то и направлялся оставивший Беки Лин. Опасаясь опоздать, он помчался навстречу порывам холодного осеннего ветра, а вскоре, оказавшись в нужном месте, перелез через ограду и спрятался. Увидев брата во дворе, он облегченно выдохнул, но вскоре нахмурился. Как и ожидалось, его старший брат Ван Чон был не один, вот только Лин никак не мог догадаться, кого увидит.

– Сегодня мне подождать внутри? – взглянув на высокого Ван Чона, застенчиво спросила низенькая женщина. Лин несколько смутился, заметив, с какой нежностью они, освещаемые мастерски изготовленным каменным фонарем, глядят друг на друга. Он тоже знал эту женщину. Прошло немало времени с тех пор, как он видел ее в последний раз, но помнил до сих пор: это была Будашир, супруга Вона.

Лишь теперь он вспомнил, что она живет отдельно от мужа. И что поселилась монгольская принцесса именно в чиновничьем приказе седьмого ранга. Ходили слухи, что она не в лучших отношениях с супругом, поэтому ее встреча со старшим братом Лина – давним противником Вона – и нашептывания ему сладостных речей явно были чем-то большим, чем обычной встречей. Подавив неприязнь, Лин прислушался.

– Пока нет, – зазвучал сладкий, точно мед, голос Ван Чона. – Если все кончится благополучно, мы сможем видеться и в освещенных местах. И мне не придется больше сетовать на темноту, которая мешает разглядеть ваше прекрасное личико.

– Правда? – Ребячливый голос Будашир, обычно ясный и высокий, звучал приглушенно и гулко: она прижималась к груди Ван Чона. И счастливо улыбалась, притираясь щекой к его одеждам. – Чем еще я могу помочь? Я сделаю что угодно. Все, что только смогу.

– Вы уже оказали мне огромную помощь. Предоставили желанное место, пригласили сюда людей, с которыми мне нужно встретиться. Теперь у меня осталось лишь одно желание.

– Какое? Расскажешь мне?

– И в будущем быть опьяненным вашим сладким ароматом, прямо как сейчас. – Склонив голову, Ван Чон прижался носом к шее принцессы, достававшей ему лишь до груди. Не стерпев щекотки, она рассмеялась, вскрикнула со смехом и, извиваясь всем телом, глубже прежнего зарылась в его объятия. Слышать и видеть это было неловко, поэтому скрытое тьмой лицо Лина раскраснелось. Он не находил себе покоя: пред ним стояли его старший брат вместе с супругой Вона. Влюбленные, быть может, желали, чтобы это мгновение длилось вечно, но вот Лин желал лишь, чтобы Сон Гюн явился поскорее и прервал их. Ван Чон, будто ему передались чувства брата, нежно и осторожно отстранил принцессу.

– Уже пора. Нужно поскорее зайти внутрь.

– Ты скоро навестишь меня снова? – спросила она, быстро переплетая их пальцы, когда Ван Чон отошел на пару шагов и отпустил ее руку.

– Конечно.

– Когда станешь ваном?

– Быть может.

– Я и тогда буду супругой государя?

– Разумеется.

Их короткий, будто уже отрепетированный разговор вдруг прервало чье-то покашливание. Державшиеся за руки Ван Чон и Будашир одновременно оглянулись и заметили Сон Гюна, который, не зная, как быть, переводил взгляд по сторонам. Поняв, что время отправляться в постель и правда наступило, Будашир отошла от Ван Чона, помахивая широкими рукавами. Проходя мимо Сон Гюна, она окинула его ледяным взглядом.

– Ни капли манер!

Ее тонкий, но высокий и звонкий голос еще долго звучал у него в ушах даже после того, как Будашир ушла. Лишь убедившись, что она и впрямь удалилась, Сон Гюн, сгорбившись, подошел к Ван Чону.

– Прошу прощения, что испортил ваши драгоценные мгновения. Я торопился, чтобы прибыть вовремя, но лишь разозлил вас. Прошу, не будьте со мной слишком суровы.

– Упрекать тебя в этом мне ни к чему. Почему не явился раньше? Вот в чем ты действительно виновен, – раздраженно бросил Ван Чон, поправляя одежды, измятые обнимавшей его принцессой. – Вы с Боксу оба такие, слишком свободные. Понимаете, насколько важен сегодняшний день, но все равно медлите.

– А Боксу – это…

– Да, именно тот, о ком ты думаешь. А вот и он идет.

Сон Гюн лишь притворился, будто догадался обо всем, а во двор тем временем медленно вошел тот, чье имя вдруг вспомнилось Лину. Его упитанное лицо, блестевшее в свете огня, было гладким – ни единого волоска на подбородке. Некоторое время назад Лин уже видел этого мужчину: то был Ли Боксу, евнух родом из Корё, которого особенно лелеяла Булухан-хатун. Дрожа, хоть он и был укутан в пушнину, мужчина медленно приблизился к ожидавшим его на другом конце двора.

– В такой холодный день вы захотели встретиться на открытом дворе, господин Сохын-ху?

– Думаю, нам повезло, раз не пришлось встречаться где-нибудь высоко в горах. Дело тайное, поэтому давайте закончим его поскорее и разойдемся, будто этой встречи и вовсе не было.

Ван Чон подал Сон Гюну знак, и тот протянул Ли Боксу такую же шкатулку, как предлагал Баяну, и евнух принял ее так естественно, будто она принадлежала ему. Он аккуратно потряс ее, чтобы проверить, много ль она весит, и довольно кивнул, приподняв кончики губ.

– А теперь давайте послания, – велел он, и Сон Гюн, чей встревоженный взгляд бегал по сторонам, вытащил из-за пазухи стопку писем. Приняв их одной рукой[102], Ли Боксу наморщился. – Так много?

– Достаточно будет передать три-четыре письма, остальные – в помощь, – без колебаний ответил Ван Чон.

Чуть наклонив подбородок, евнух спрятал их под пушниной. Поскольку сам он был толст, Боксу удалось незаметно убрать целую стопку писем под одежду.

– А теперь разойдемся, будто вовсе и не встречались.

Неторопливо развернувшегося евнуха остановил Ван Чон:

– Знаешь, что нужно делать?

– Принцесса рассказала мне основное. Но разве нельзя просто отослать императрице тайное письмо и оклеветать в нем прежнего вана?

– На этих листах стоит государственная печать Корё. Даже если пустые еще остались, портить их нельзя.

В знак того, что он об этом не забудет, Ли Боксу осторожно прижал их покрепче. Лишь пристально посмотрев на него несколько раз, Ван Чон позволил евнуху уйти. Когда это произошло, Сон Гюн наконец свободно вздохнул, освободившись от тяжкого бремени, от которого сердце сжималось.

– Теперь я спасен. И все благодаря вам.

– Это лишь начало. Как вернешься в Кэгён, подробно расскажи «ему» обо всем. Его величество не сумел добиться аудиенции императора из-за козней прежнего вана, и мы не знаем, что произойдет, когда императрица получит эти послания. Нужно срочно попытаться добиться позволения вану прибыть ко двору.

– Я как раз собирался доложить все по возвращении в столицу.

– Тогда на этом и распрощаемся. Никому не следует знать о нашей встрече.

Даже отослав Сон Гюна, Ван Чон не стал поспешно уходить, а остался на месте. Поскольку это место ему не принадлежало, Сохын-ху следовало немедленно покинуть его, как Сон Гюну с Ли Боксу, но отчего-то он продолжал бродить по двору под порывами холодного ветра. Размышляя о том, что еще замыслил его брат, Лин тихо ожидал, сливаясь с темнотой в своем черном облачении.

– Ну когда ты наконец предстанешь предо мной? – прошептал его старший брат, и Лин вздрогнул. Однако вскоре облегченно вздохнул – понял: что Ван Чон, не ведая о его присутствии, разговаривает сам с собой. Вскоре раздался новый шепот. – Госпожа из Хёнэтхэкчу, нет, Сан…

То был тревожный зов. Лин бросило в дрожь сильнее, чем от резких порывов ветра. С тех пор как он слышал ее имя из уст других людей, минули годы. Ему захотелось схватить брата за грудки и велеть сейчас же рассказать все, что тому известно о ней. Но наблюдая издалека за Ван Чоном, который, закрыв лицо обеими руками, страдает от бессилия, Лин понял, что тот тоже мучается от неспособности побороть тоску и ничем не отличается от него самого, годами скитавшегося у границ империи и не ведавшего, где находится Сан.

В смешанных чувствах от увиденного – совсем недавно его брат миловался с Будашир, а теперь страдает по Сан – Лин перебрался через ограду. Пламя каменного фонаря опасно колыхалось на ветру.