Мучительная весна в бескрайне широких степях почти подошла к концу. Здесь, на возвышенности меж гор Алтая, Иньшаня[22], Большого Хингана[23] и Яблонового хребта[24], и зародился центр всея мира – Монголия. На западе этого нагорья возвышался священный Хангай[25], где колосилась зеленая трава и текли чистейшие речные воды. Некто медленно поднимался по гребню горы верхом на коне. Красноватые щеки, впалые глаза, курчавые волосы и борода явно отличали его от монголов. Однако крепостью тела и зоркостью глаз он не уступал монгольским военачальникам.

То был предводитель племени канглов – неоседлого народа, кочевавшего по степям Золотой Орды и известного своей храбростью. Мужчина неспешно скакал верхом, наслаждаясь освежающим ветерком, как вдруг откуда-то издалека донесся крик. Он обернулся. Кто-то мчался к нему на коне. Хотя тот человек находился так далеко, что пока напоминал лишь точку, монгол окинул его зорким взглядом и широко улыбнулся – узнал. Как и спешивший к нему всадник. Оба они, должно быть, видели не хуже ястребов, которых использовали для охоты.

– Давно не виделись, Тогто![26] – широко улыбнулся сквозь густую бороду подоспевший мужчина. Он тоже не был монголом: белокожий выходец из западных степей, он относился к другому народу кочевников – кыпчакам[27].

– Ну наконец ты прибыл, Чонгур![28] Тебе решительно не подходит твое имя. Буду звать тебя Черепахой.

– Возникли кое-какие обстятельства… где принц?

– Вон там, – кивнул в направлении холма Тогто.

Поодаль от военного лагеря, средь высоких холмов чуть ближе к вражеским землям, находилась нейтральная степь, куда не осмеливались ступить ни свои, ни чужие. Проследив за взглядом Тогто и оглядев горный хребет, возвышавшийся вдалеке, Чонгур, что означает «ястреб», кивнул.

Человеком, которого они звали принцем, был Хайсан – правнук Хубилая и племянник нынешнего императора Тэмура. Хан Хубилай почил, но его вечный противник – Хайду из рода Угэдэев – до сих пор был жив. Старику уж миновало семьдесят лет. Когда он одолел и изгнал джинона[29] Гамалу, старшего брата императора, вместе с его сыном Есун-Тэмуром, его величество император почуял неладное на западной границе и отправил туда Хайсана. Формально он был послан героически противостоять Хайду, однако на деле все было куда сложнее. Хайсан мог притязать на право унаследовать престол, что было совершенно некстати для супруги императора, поэтому та подстрекала Тэмура выслать племянника из Тэдо. В некотором смысле его изгнали из города, чтобы помешать борьбе за становление преемником императора.

Однако Тэмур не стал высылать Хайсана с пустыми руками. Он вверил ему кочевой корпус выходцев из неоседлых племен – кэшиков[30] прежнего каана. Потомки кочевников, населявших обширные степи на севере и северо-востоке от Каспийского моря, они славились своей врожденной храбростью. А из желания добиться высокого положения и разжиться богатствами они сражались яростно и, если на то был приказ, не страшились ни воды, ни огня, потому даже монгольские воины, считавшиеся сильнейшими во всем мире, поражались этим белокожим кочевникам: кыпчакам, асам и канглам. А возглавляли этот конный корпус Тогто с Чонгуром.

– О каких обстоятельствах ты говорил? Как будешь объяснять принцу Хайсану, почему послал воинов вперед себя, а сам прибыл на несколько месяцев позже? – спросил Тогто у Чонгура. Тот, вздрогнув, покачал головой.

– Если он не поймет этих обстоятельств, мне не жить. За мной всюду следовала Беки.

– Ба! – улыбнулся Тогто, вместе с тем понимая обременительность положения товарища. – Так ты не выполнил приказ Хайсана избавиться от этой занозы? Это дискредитирует тебя как командующего имперскими кэшиками, Чонгур.

– Даже если бы он поручил это тебе, ничего бы не изменилось! Тем более на сей раз в этом замешан и мой сын… Мне не остается ничего, кроме как уповать на снисхождение принца.

– Но здесь им не игры, Чонгур, мы на поле боя. И Хайду не единственный наш враг.

– Я знаю, знаю, – нахмурившись, проворчал он: негромкое напоминание от Тогто звучало для него сродни непрошеному совету.

Поднимаясь по склону, устланному зеленым ковром мягкой травы, минуя огромный военный лагерь, они глядели вниз, и их взору открывалась граница, вдоль которой не было ни единого колышка. Неясно было, где на просторах широкой степи заканчиваются владения императора и начинаются земли, подконтрольные Хайду. Однажды их войска столкнутся в битве, и одно сокрушит другие – тогда-то и будет определено, кому здесь властвовать. Но теперь Хайсан вдруг ступил в глубины степи – так далеко, что облик его кажется Тогто и Чонгуру лишь точкой, – и расхаживает там, словно эти земли уже принадлежат ему, чем беспокоит не только вражеское войско, но и свое собственное.

– Это дискредитирует тебя как командующего имперскими кэшиками, Тогто. Как ты мог отпустить его одного?

– Даже ты не смог бы ничего поделать! Разве ж в силах кто усмирить упрямство Хайсана? Из-за этого мы с минганами и джагунами ежедневно находимся в состоянии повышенной готовности.

– Но здесь ведь нет никого, кроме нас? – прищурив свои ястребиные глаза, огляделся Чонгур. Тогто пожал плечами.

– Они прячутся там, где их не видно. Где даже их дыхания не слышно, сколь близко ни подойди. Любой, кто приблизится к Хайсану, умрет, не успев и стрелу выпустить.

– Прячутся на косогорье так, что их не видно… – Глаза Чонгура сузились пуще прежнего, пока он силился разглядеть своих людей в невысокой траве, едва доходившей ему до лодыжек. Но они так и оставались невидимы. Тогто, наблюдавший, как Чонгур вертел головой, слабо улыбнулся. Он был рад убедиться в том, что воинов не отыскать, но вскоре задумался о чем-то, и тогда его улыбка померкла.

– Куда ты отправил эту бедовую девчонку? Почему ее нигде не видно?

– Велел ей ждать. Сперва я должен предстать перед Хайсаном и просить о прощении.

– Разве эта Беки из тех, кто станет ждать, стоит лишь повелеть? – Глубокое сомнение звучало в голосе Тогто. Он торопливо обратил взор на принца. Крик ужаса сорвался с его губ.

– Чонгур! Смотри, что ты наделал!

Вслед за Тогто он окинул взглядом степь, и его раскрасневшееся лицо вмиг побледнело. Пустив скакуна галопом, к Хайсану скакала девушка; только что она миновала перевал.

– Черт возьми! Тогто, пошли воинам сигнал. Вели не нападать на нее! Если дочь кереитского[31] нойона[32] погибнет здесь…

– Но за ней кто-то гонится… Кто он? Убийца? – увидев человека, следовавшего за девушкой, Тогто замер. Тогда Чонгур выхватил у него стрелу-свистунок и пустил ее в воздух. Полое древко стрелы взмыло ввысь, и по округе разлетелся звук свиста.

– Поздно, Чонгур! Они слишком близко!

– Я не позволю ни Беки, ни этому человеку умереть здесь! Он мне благодетельствовал!

Чонгур словно безумный помчал коня вниз по склону. Ударами подгонял своего скакуна и Тогто.

В размышлениях о Хайду, чей лагерь, должно быть, разбили где-то за Алтаем, Хайсан ступал далеко на запад. Если он сумеет разбить старого волка в этой войне, еще на шаг приблизится к тому, чтобы стать следующим кааном. В жилах кипела кровь. Он чувствовал: решающий момент не за горами. Победа в их битве, грандиозной и жестокой по сравнению с мелкими сражениями, в которых прежде принимал участие Хайсан, сделает его всеобщим героем и величайшим воином на земле – тем, кто наконец заставит Хайду, поражение которому не сумел нанести даже его прадед, Хубилай-хан, преклонить колени. Хайсан наслаждался свежим воздухом священного Хангая и грезами о прекрасном будущем, как вдруг вздрогнул, заслышав тонкий голосок, который, казалось, никогда не раздастся на поле боя.

– Хайсан! – еле слышно донеслось откуда-то издалека. Голос звучал расплывчато и тихо, но юноша признал его, даже не видя ту, что звала его. Неужто даже командующий имперскими кэшиками Чонгур, которому он так доверял, потерпел поражение? Хайсан обернулся, и его глаз вдруг свело судорогой. Ему навстречу действительно скакал незваный гость. Волосы девушки развевались на ветру, а лицо озаряла сияющая улыбка.

– Беки! – ласково прошептал он, хоть и продолжал хмуриться.

Раздался хруст. В мгновение ока вокруг Хайсана возник полукруглый схрон. Почуяв угрозу безопасности господина, багатуры[33], прежде маскировавшиеся в траве, разрыв землю, выскочили из укрытий. Готовые безжалостно расправиться с врагами и убийцами, лишь те посмеют подойти к принцу, воины натянули тетиву монгольских луков, нацелившись на приближавшуюся девушку. Не успел Хайсан повелеть им опустить оружие, дюжина стрел пролетела по воздуху и к лицу и телу Беки.

– Нет! Остановитесь же, идиоты! – закричал он шокированно, а девушка тем временем съежилась, готовая упасть с коня. Еще не затихло эхо вскрика Хайсана, а стрелы уже пролетели точно над скакуном Беки. Так и не достигнув цели, они просвистели вдаль и в конце концов упали в траву. Темноликий молодой мужчина, скакавший вслед за Беки, подоспел вовремя: прижал ее к себе и спрыгнул из седла, уворачиваясь от стрел. Убедившись в том, что те пролетели мимо цели, багатуры, не печалясь о безуспешности первой атаки, обнажили клинки и направили их на молодого мужчину, который, сжав Беки в руках, катился прямо к ним. Среди этих воинов были и монголы, но в основном принца окружали белокожие кочевники, которые управлялись с клинками куда увереннее, чем с луком и стрелами.

Быстро взмахнув ногой, мужчина сбил одного из воинов, бросившихся вперед, и плечом прижал его к земле. С легкостью вырвав оружие у белокожего багатура, он вскочил, опираясь на спину поверженного мужчины. Бросившиеся на него кочевники валились наземь, словно колосья кукурузы. Одних он бил клинком, других ногами, кого-то и вовсе сшибал локтями и коленями, но нельзя было точно сказать, кого чем: молодой мужчина был слишком быстр. Настолько быстр, что, казалось, ни разу не коснулся земли, пока не уложил всех воинов, набросившихся на него.

Хайсан распахнул рот в изумлении. Багатуров было немного, но все они входили в состав личной гвардии каана и подчинялись лично принцу. Хотя он собственными глазами видел их поражение, не верилось, что какому-то человеку удалось в одиночку одолеть столь искусных воинов. Когда мужчина, возвышавшийся над багатурами, разбросанными по земле точно опавшие листья, повернулся к Хайсану, тот почувствовал напряжение, которое давно уже не ощущал.

– Кто ты?

Ответа тот человек не дал, лишь бросился на принца с клинком на изготовку. Что за чертовщина! Хайсан и подумать не мог, что ему придется беспокоиться о сохранности своей жизни еще до столкновения с многочисленной армией Хайду. Однако стремительная атака незнакомца не напугала – он и сам был воином огромной доблести. Даже наоборот: он был взбудоражен возможностью сразиться с могущественным воином, так легко одолевшим его багатуров. Сейчас никто из подданных не смог бы прийти ему на выручку. Пред этим грозным воином на ногах стоял лишь один человек: сам Хайсан. Некому было помочь ему в этой битве, и принц обнажил свой клинок.

Слыша, как собственное сердце все громче стучит в груди, он направил оружие на приближавшегося врага. Как только молодой мужчина оказался на должном расстоянии от него, Хайсан полоснул клинком. Исхода могло быть лишь два: либо он распорол грудь врагу надвое, либо тот упал. Однако принц стоял на том же месте, а вот противник так и не рухнул ему в ноги с распоротой грудью. Его и след простыл. Как так? И это после удара Хайсана, который полагал, что в этом мире нет того, кого он был бы не в сих заметить и сразить, во всяком случае с такого расстояния!

Это не было бахвальством. По части военного дела Хайсана и впрямь признавали лучшим из лучших во всей империи. Что за человек этот молодой мужчина, раз ему удалось так легко уклониться от удара принца? И можно ли считать его обычным человеком? Ответа на этот сомнительный вопрос у Хайсана не было. И снова хруст! Принц уже слышал, как с этим звуком люди выскакивали из схронов.

Даже не оглядываясь, он понимал, что произошло. Все его багатуры, скрывавшиеся в траве, уже были повержены и разбросаны по земле. Та же участь настигла тех, кто явился в эту степь в ожидании возможности напасть на Хайсана. Все эти убийцы ничтожно, как и его собственные воины, пали от рук молодого мужчины, который, уклонившись от атаки принца, промелькнул мимо него.

А было все и впрямь так, как предполагал Хайсан: повернув голову, он увидел, как у него за спиной, подогнув ноги, падает лицом в землю последний из убийц, что еще держался на ногах, а молодой человек отбросил клинок, словно в том больше не будет нужды. В ногах у него валялись поверженные враги, лишь он один стоял непоколебимо. При виде этого Хайсан затрепетал. Испытанное им чувство было сродни упоению – оно вскипает от желания прикоснуться к чужой силе, которое воин испытывает при встрече с противником, превосходящим его по силе.

– Ваше высочество Хайсан!

– Вы не ранены?

Когда запыхавшиеся Тогто и Чонгур добежали к Хайсану, опасность миновала. Поверженные одним ударом воины со стонами катались по земле. Кровью, однако, никто не истекал, поэтому, похоже, им скорее надавали тумаков и отпинали, но никак не порубили и не закололи. Одолевший их всех – будь то багатур или убийца – молодой мужчина подошел к так и не поднявшейся девушке и поставил ее на ноги. Все произошло в мгновение ока, и оттого Хайсан с Тогто и Чонгуром лишились дара речи и некоторое время молча смотрели друг на друга. Тишину нарушила девушка: пнув одного из людей принца, она вынудила того застонать от боли.

– Ты вообще понимаешь, в кого стрелял? Да ты хоть знаешь, кто я?

– Прояви снисхождение, Беки. Он виновен лишь в том, что пытался меня защитить, – улыбнувшись, обратился Хайсан к рассерженной девушке и пальцем указал себе за спину. – Лучше уж пинать тех людей. Они виновны в том, что пытались меня убить.

– Убийцы, посланные Хайду? – прошептал помрачневший Тогто, окинув незнакомых мужчин, на которых указывал принц. Их было свыше десятка.

Лицо Чонгура тоже посинело и помрачнело.

– Это моя вина. Это я позволил убийцам тайно проникнуть сюда столь легко и напасть на ваше величество…

– Если смотреть на это так, Тогто, моя вина не меньше твоей. Я прекрасно понимал, сколь опасна эта степь, но продолжал неторопливо прогуливаться здесь. А ты лишь пытался защитить меня настолько, что даже своим багатурам велел скрываться под слоем земли. Это я спровоцировал Хайду. И я же подарил ему удобный момент для нападения. Не тебе нести за это ответственность, – великодушно успокоил принц командующего своими кэшиками, который от стыда не смел и голову поднять. Увидев спокойную и открытую улыбку Хайсана, Чонгур прошептал ему на ухо:

– Возможно, их подослала императрица.

– Допросить их, конечно, нужно, но добиться все равно ничего не сможем. Даже если их действительно подослала она, они представятся людьми Хайду. В них мне интереса нет. А вот… – он посмотрел в сторону нежно улыбавшейся ему девушки, на стоявшего у нее за спиной незнакомца, если быть точнее, – тот куда любопытнее.

Принц быстро окинул мужчину острым взглядом. Тот был высок, но слегка худощав и впечатления сильного человека не производил, однако осанка его была ровной, а сам он не был лишен изящества. Он-то не производит впечатление сильного человека? Хайсан удержался от смеха. Совсем недавно он собственными глазами видел могущество умений этого молодого мужчины. Но, как бы то ни было, как следует разглядеть его внешность было нелегко. Лицо было грязным, а редкая борода – неухоженной, отчего выглядел он грубо и диковато. Нечесаные волосы ниспадали на плечи и закрывали большую часть его лица, даже зрачки.

– Это раб Беки.

– Раб? Он-то? – нахмурился от слов Чонгура принц. Старая, рваная и грязная одежда мужчины, из которой тут и там торчал черный мех, пахла зловонно, что и впрямь делало того похожим на заключенного или раба. Вот только было в нем нечто такое, отчего назвать этого молодого человека простым рабом язык не поворачивался. Хайсан спешно направился к девушке. Когда он приблизился, ее раб опустил взгляд вниз – на свои спутанные волосы. Так страшится, что не может и в глаза посмотреть ребенку императорской семьи? Но Хайсан чувствовал: здесь замешано нечто большее.

– Вот я и приехала, Хайсан, – вдруг возникла прямо перед ним девушка, о которой он совсем позабыл из-за этого необычайного мужчины. Для человека, который только что едва не лишился жизни, улыбалась она слишком ярко и искренне.

Его высочество умиленно улыбнулся ее простодушию.

– Чонгур привез тебя аж досюда?

– Даже если б он оставил меня где-нибудь в гоби[34], я последовала бы сюда, – пожала плечами и вздернула носик она. Хайсан громко рассмеялся ее уверенности. Ходила молва, что великодушие его сравнимо с морскими широтами, и он свою репутацию оправдал: молча простил девушке безрассудство, с которым она последовала за ним прямо на поле боя. В некотором смысле в том была и его вина.

Звали девушку Беки, и была она дочерью нойона из рода кереитов, что проживали в бассейне реки Тула[35]. Неподалеку оттуда располагается Каракорум, бывшая столица Монгольской империи, где Хайсан некоторое время руководил армией, потому ему удалось завести дружбу с людьми из разных племен и сословий. Местной влиятельной знати хотелось быть поближе с принцем, чье положение не исключает престолонаследие, а воинам были по душе его легкий и живой нрав и выдающиеся таланты.

Так и Хайсану были по душе способные и храбрые воины, а различий между ними он не делал: неважно, монгольская ли в них текла кровь, молоды они были или стары. И Беки, страстно влюбленная в принца, изо всех сил старалась добиться признания своих навыков военного искусства, вот и отправилась на поле боя следом за ним. На самом деле навыки ее были скромны, зато энтузиазм – велик настолько, что принц нашел ее милой и позволил ей прибывать в его орду и отбывать, когда она пожелает. Беки была чрезвычайно избалована и истинно огорошила родителей и командующих имперскими кэшиками, когда заявила, что последует за Хайсаном на Алтай, чтобы сразиться с Хайду. Его величество, прежде безмолвно соглашавшийся с ее капризами, тоже этого не одобрил.

– Я стану Хутулун-Чаха[36] вашего высочества, – решила она и упорно держалась принца.

Хутулун-Чаха, дочь Хайду, была воительницей, что сражалась на поле брани не хуже любого воина. Поговаривали, что среди всех детей ею отец дорожил больше всех, ведь она, одевшись в мужские одежды, проявляла храбрость во многих сражениях. Хайсан махнул на это рукой:

– Мне это ни к чему. От такой взрослой дочери вынужден отказаться.

– Я буду верноподданной, а не дочерью!

– Пусть даже так, от подданного, который не способен рубить головы, на войне не будет проку. Клинки и стрелы – это тебе не украшения, – прямо сказал он.

Беки плакала у него на груди, но даже так не сумела добиться его согласия, поэтому тайно присоединилась к войску, державшему путь к Хангаю. Вскоре ее обнаружили и отправили домой, но она не сдалась и спряталась в повозке, которая перевозила припасы. Это, конечно, тотчас раскрылось. Подобное повторялось несколько раз, но даже тогда Хайсан скорее удивлялся, чем гневался, пока Тогто с остальными тихонько роптали, мол, это поощряет плохие манеры девчонки.

В конце концов Хайсан приказал Чонгуру, который добрался до Алтая первым и уже вел там бои, отвезти Беки в Каракорум и во что бы то ни стало держать ее там. Но она вновь последовала за принцем. Его высочество тихонько вздохнул, и смех его стих. Он погладил девушку по голове, словно та была ему младшей сестренкой.

– Если бы я привез сюда такую красавицу, как ты, Беки, тотчас бы разлетелись слухи. Даже старику Хайду пришлось выдать Хутулун-Чахой, на которую ты так желаешь быть похожей, замуж, потому что всюду его бранили за то, что он с собственной дочерью обращается как с любовницей. Выдать тебя за кого придется я не могу, а сам брать тебя в жены не собираюсь – для меня ты ничем не отличаешься от моего годовалого сына Хошила.

– Я тоже не хочу становиться твоей супругой, ни капли. За вашим высочеством я следовала как за господином, а не как за мужчиной.

– Что? Так я не интересен тебе как мужчина?

– Нет, совсем нет.

Хайсан от души рассмеялся.

«Я ведь сказала правду, так отчего он смеется?» – надувшись, посмотрела на него Беки.

Немало похохотав, принц вдруг сделался серьезным.

– Тогда тебе незачем находиться здесь, Беки. Возвращайся в Каракорум.

– Нет! Я ведь сказала, что хочу совершать подвиги в бою!

– Беки, у меня нет лишних воинов, которым можно было бы поручить твою защиту. Но и отправить твоему отцу тело его погибшей дочери я не могу.

– Я не умру ни за что! Точно говорю!

– Черт возьми, Чонгур! Как величайший воин племени кыпчаков мог не справиться с восемнадцатилетней девчонкой и привезти ее сюда? – сдавшись ее желаниям, поднял руки Хайсан и ехидно улыбнулся командующему своими кэшиками.

Тот низко склонил голову, и за него немедленно ответила Беки:

– Он был у меня в долгу. В уплату я попросила отвезти меня к Хангаю и снискать у вашего величества позволения мне участвовать в войне.

– В долгу? Ты обеднел до того, что протянул пред ней руку, Чонгур?

– Если быть точнее, он обязан моему рабу. Тот спас жизнь его сыну Эль-Тэмуру: уберег от медведя в низовье реки Селенги[37].

Заслышав слово «раб», Хайсан вновь устремил взгляд на высокого молодого мужчину, что стоял за спиной у Беки. Его высочество неясно хмыкнул. Быстро протянув к рабу руку, он откинул его волосы, закрывавшие большую часть лица, назад – словно занавес сдернул. Не смея сопротивляться, тот нахмурился. Хайсан внимательно оглядел его открытое и ни капли не обеспокоенное лицо. Уголки губ хмыкавшего время от времени принца странно дернулись. Погодя, он отпустил волосы раба и убрал руку, а затем жестом велел Тогто приказать багатурам схватить убийц.

– Его отведи к моей орде, Тогто. Он спас Беки и меня, мы обязаны его наградить.

Затем Хайсан обратился и к Беки с Чонгуром:

– А с вами двумя мы поговорим. Я не могу просто забыть о том, что вы ослушались моего приказа. Воинский кодекс важен и в моем лагере.

Следуя приказу принца, все, кроме них двоих, отправились обратно в лагерь, что располагался на холме. Когда Тогто с воинами удалились, Хайсан подхватил несколько напряженную Беки, что неотрывно глядела на скрывшегося вдали раба, и усадил ее на собственного коня. Он был совсем близко, и голос его звучал очень мягко для человека, который недавно напоминал о кодексе.

– Расскажи мне, Беки. Как командующий моими кэшиками оказался в долгу перед твоим рабом? Что приключилось с милым Эль-Тэмуром?

– Мы отправились на охоту к Далай-Нуру[38]. Он убедил меня поехать – сказал, если увлекусь охотой, позабуду о войне. Но это было лишь предлогом. Потом Чонгур заявил, что не желает возиться со мной и Эль-Тэмуром, и скрылся с охотниками, оставив меня с десятилетним ребенком у Селенги.

– Чушь! – воскликнул тот, покраснев, но Хайсан не обратил на это внимания и жестом велел Беки продолжить рассказ.

Воодушевившись, она вздернула носик к небу и продолжила:

– Он бросил нас на берегу реки, и мы не знали, куда идти, поэтому сели прямо там и решили хоть борца[39] развести в воде да поесть, но я нигде не видела своего раба. А ему до́лжно всегда находиться подле меня. В суете я бросилась бегать кругом и искать его. Так разволновалась, что совсем позабыла об Эль-Тэмуре. А затем я услышала чудовищный крик. Кроха Эль-Тэмур выл от ужаса. Без памяти я бросилась на шум. Огромный медведь встал на задние лапы, будто вот-вот готов был заглотить малыша одним махом. Чонгур тоже бросился на крик, но времени было слишком мало, чтобы он успел помочь. Он бы и стрелу пустить не успел, как голову Эль-Тэмура оторвали бы огромные лапы того медведя.

– Тогда-то и примчался твой сбежавший раб? Примчался и убил медведя с той же ловкостью, с какой недавно уложил убийц и моих багатуров?

Беки гордо кивнула. Словно говорила: «Так все и было!»

– Мой раб был безоружен, Хайсан.

– Так он завалил медведя голыми руками? Его кулаки не кажутся такими уж сильным.

– Он не завалил его голыми руками, это правда, но правда и в том, что мой раб был безоружен.

Тут встрял Чонгур:

– Он в мгновение подлетел к медведю, пнул его в челюсть и, обняв моего сына, вытащил у того из-за пояса клинок и ударил зверя. Он был проворен и точен. И дело не в каких-то навыках. Такого можно добиться лишь после долгих лет муштровки…

– Так ты утверждаешь, что угрозами заставила Чонгура привезти тебя на поле боя лишь потому, что твой раб спас его сына? Что за вздор!

– Я вовсе не угрожала ему. Но командующий кэшиками вашего величества был так тронут, когда Эль-Тэмур оказался в безопасности, что велел мне сказать, чего я желаю. И я сказала.

– Я говорил с рабом, – не выдержав, вновь попытался встрять Чонгур.

Беки ухмыльнулась.

– Поэтому ты позволил ему сбежать? Не сам ли говорил, что «Великая Яса»[40] Чингисхана предписывает казнить за такое? Тогда так и надо было поступить!

– Да ты бы отказалась, предложи я десяток рабов взамен.

– Мой раб ценнее сотни других!

– Стоп! – нахмурился Хайсан, и Чонгур с Беки не осмелились и дальше спорить прямо перед ним. – То есть твой сбежавший раб спас Эль-Тэмура, а Чонгур в благодарность закрыл на это глаза? И ты стала грозить ему и напоминать о том, что всякий человек, отыскавший беглого раба, но не вернувший его господину, должен быть предан смерти? Поэтому Чонгур был вынужден привезти тебя сюда?

– Да.

– Да, господин.

Беки и Чонгур ответили в унисон.

– Разве раб, о котором ты говоришь, не тот же человек, которого я отправил в лагерь вместе с Тогто? Если Чонгур помог твоему рабу сбежать, то что это за человек?

– Мой раб не сбежал.

– Беки закричала, испугавшись медведя, и он вернулся, чтобы спасти ее.

Нахмурившийся Хайсан вдруг рассмеялся.

– То есть он сбежал, но вернулся, чтобы спасти ребенка от медведя, а потом снова сбежал, но снова вернулся, чтобы спасти свою госпожу? Интересный он человек.

– Он особенный, ваше высочество! – Необычайно заблестели глаза девушки. Принц усмехнулся: чувствовал, что «особенным» раб был для самой Беки.

– Вот и причина, почему ты не видишь во мне мужчину. Поэтому и привезла его с собой?

– Если мне будет грозить опасность на поле боя, он поможет.

– Никогда не слышал, чтобы воин отправлялся в поход вместе с рабом, который будет его защищать. Так ты была уверена, что ни за что не умрешь, потому что настолько ему доверяешь? Сильно, сильно, Беки! – с улыбкой сказал он. Почувствовав усмешку в голосе принца, она покраснела от стыда и недовольно стиснула зубы. Окинув ее взглядом, Хайсан, словно пытаясь успокоить девушку, спросил: – Как его зову, Беки?

– Юсуф.

– Юсуф? Это его настоящее имя?

– Настоящего имени я не знаю. Назвала его в честь персонажа священного писания, в которое верую: братья ненавидели Юсуфа и продали его в рабство в Египет, где позднее он стал правителем. Уверена, мой раб не всегда был бесправным, – ответила Беки, держа в руке серебряный крест с драгоценными камнями, который всегда носила на шее. Как и большая часть кереитов, она была последовательницей несторианского учения[41].

Среди монгольской знати большинство исповедовало буддизм, однако немало было и мусульман с несторианами. Чингисхан к верованиям относился снисходительно, и потому «Великая Яса», которую он оставил после себя, гласит, что уважать должно все религии, ни одну не принижать. Хотя сам Хайсан был глубоко религиозным человеком, учение предков он уважал, поэтому никак не подвергал сомнениям веру Беки. Неважно, как ее раба звали на самом деле и в чью честь она дала ему новое имя. Важно лишь, что таланты его велики по сравнению с низким положением. Небрежно, тщательно следя за собственным тоном, дабы тот не выдал вдруг нахлынувшего любопытства, принц спросил:

– Так где и как ты получила своего Юсуфа, Беки?

– Отец сказал, что купил его, когда оправился в Ганьсу[42] вслед за правителем Аньси[43]. Юсуфа, израненного и избитого до полусмерти, тогда поймали при попытке к бегству. Его тогдашний господин угрожал выбросить его в пустыне Такла-Макан, но отец предложил вместо этого продать Юсуфа ему – за немалые деньги. Все отговаривали его от покупки: кому, мол, нужен умирающий раб, но отцу понравился его взгляд, поэтому он не отступился от своего решения. Так отец и спас Юсуфа.

– А как его получил предыдущий господин?

– Я слышала лишь, что он выкупил его у проезжего торговца. Продать раба в таком состоянии нелегко, поэтому и цена была невысокой. А что было прежде, я не знаю – Юсуф ничего не рассказывает. Возможно, его изранили до того, что даже воспоминаний о прошлом не осталось.

Хмыкнув, Хайсан притих и погрузился в раздумья. Долго молчал, а потом посмотрел на девушку и заговорил серьезнее, чем когда-либо прежде:

– Отдай мне Юсуфа, Беки.

– И речи быть не может, Хайсан! – отказала она и спрыгнула с коня. – Ты ведь уже слышал! Я не променяю Юсуфа и на сотню рабов. Даже на тебя не променяю.

– Он тебе нравится? Хочешь жить с ним и воспитывать детей?

– Какая разница! – раскрасневшись, бесстрашно закричала она. Хайсан по-настоящему разозлил ее. Беки терзалась от бесчувственности принца, который истолковал ее искреннюю, наполненную заботой любовь как животное желание. Однако он и теперь не остановился, а напротив, вновь подтолкнул ее к ответу.

– Ты слышала хоть одну историю о дочери знатного нойона, которая влюбилась в своего раба и вышла за него? Не думаю. Зато, полагаю, о рабе, что имел связь с дочерью своего господина, а затем убил ее, – вполне, Беки.

– Ничего не было! И Юсуфа совершенно не интересуют девушки!

– И ты тоже его не интересуешь. Так?

– А этого можно было и не говорить! – стиснув зубы, заплакала Беки: не чувствуя и капли вины, Хайсан ударил по больному.

– Ох, Беки, – ласково позвал принц. – Если ты отдашь мне Юсуфа, он сможет вступить в бой как мой подданный. А если одержит победу, сможет стать нойоном, а не рабом. Если ты выйдешь за одного из моих багатуров, твой отец не станет протестовать с пеной у рта. И вот тогда-то – да! Я смогу устроить ваш брак. И даже больше: если ты отдашь мне Юсуфа, я не стану отсылать тебя обратно в Каракорум. Давай вместе пересечем Алтай.

Беки сморгнула слезы. Тщательно обдумав слова принца, она все же согласилась.

– Хорошо, я отдам тебе Юсуфа. Но позволь мне прояснить: я делаю это лишь потому, что хочу остаться здесь в качестве воительницы. А это моя благодарность за твою щедрость, Хайсан, – гордо вздернула покрасневший нос она, чем заставила принца разразиться довольным смехом.

– Спасибо, Беки! Теперь ты Юсуфу не госпожа, а просто девушка, можешь его соблазнять.

– Да я ведь не ради этого! – снова покраснела она и, не выдержав, вскочила на коня и ускакала вперед, петляя меж кибитками лагеря.

Тогда Чонгур подошел к Хайсану, который, не в силах сдержать смех, глядел вслед Беки, и осторожно заговорил:

– Обычного раба делать багатуром? Не стоит ли еще раз обдумать это…

– Не ты ли восхищался человеком, спасшим твоего сына? Да ты и сам видел, как он уложил больше десятка минганов и джагунов, чтобы спасти Беки. Кроме того, он спас от убийц и меня самого. А я сомневаюсь, что они менее умелы, чем мои багатуры. Навыки этого человека невообразимы.

– Если судить его по навыкам, все так.

– Если судить по навыкам? Значит, есть в нем нечто, что может помешать стать моим воином?

– Когда Юсуф спас моего сына, он предстал передо мной, и я заметил, как он держит себя. Юсуф спокоен и благороден, но в его спокойствии столько силы, что оно способно подавить остальных. Он кажется человеком, который осмелится не подчиниться воле своего господина, если та будет идти вразрез с его собственными суждениями.

– Теперь я жажду быть его господином лишь сильнее.

Чонгур, не находя слов, глядел на улыбавшегося ему Хайсана. Не успел он опомниться, как они уже добрались до лагеря орды принца, где их встретил ожидавший Тогто.

– Вам письма из Тэдо и Корё, – вежливо передал их он.

Вытащив и просмотрев полученные известия, принц, слабо улыбнувшись, хмыкнул.

– Это от Иджил-Бухи. Как поживает императорская семья? – притворился знающим Чонгур, и Хайсан тотчас свернул письмо.

– Велит остерегаться убийц императрицы. Если б только письмо нашло меня чуть быстрее, Иджил-Буха! Хотя… быстрее или медленнее, а результат все тот же. Как бы то ни было, он прекрасно справляется со своей задачей.

– Самые надежные люди также и самые подозрительные. Нет ли чего в письме из Корё? Такого, что заставило бы подозревать его.

Взглянув на письмо в руках принца, Тогто прошептал:

– Человек, пославший его, подобен ядовитой змее. Он притворяется, будто поддерживает меня, но может укусить в любой момент. Но вот если он укусит врагов! Не зря говорят: от яда столь же пользы, сколь и от лекарства.

– Разве Иджил-Буха потерял трон Корё не из-за тех же людей, что послали это письмо?

Услышав ответный шепот Чонгура, Хайсан оглядел свою орду. Вместо того чтобы ответить на вопрос, он тихонько спросил у Тогто:

– Что с рабом Беки?

– Разместил среди багатуров.

– Хорошо, а теперь отойдите подальше. Близко никого не подпускать. Особенно Беки: если придет, не давайте ей войти, пока я не позволю.

– Есть.

Оставив командующих обмениваться любопытными взглядами, Хайсан вошел в свою юрту. Посреди нее стоял раб Беки. Стоявший подле него багатур мановением руки принца ветром унесся к орде. Когда в юрте остались лишь Хайсан и раб, воцарилась тяжелая, словно после бури, тишина. В ней шаги его высочества звучали необычайно громко. Было слышно, как он рухнул на стул, покрытый тигровой шкурой, налил себе немного вина и пригубил, раб же тем временем стоял неподвижно, словно его и вовсе не было в той юрте.

– Тебе интересно? – кивнул на письма Хайсан. Взгляд раба, прежде прикованный к ним, медленно опустился вниз. – Написано на уйгурском. Сможешь прочитать? Ну конечно, сможешь! – Подойдя к нему, принц поднес сложенные письма прямо ему к лицу. – Узнаешь бумагу? Белая и блестящая, как нефрит, – корёская бумага, которую люди Южной Сун[44] считали предметом высочайшего качества. Узнаешь? Ну конечно, узнаешь!

Досадливо встряхнув письмами, он дотла сжег их в пламени свечи, стоявшей на столе. Раб на мгновение поднял взгляд на танцующий огонь, но тотчас вновь опустил его. Когда на пол посыпались мелкие щепотки пепла, Хайсан повернулся к молодому мужчине и громко закричал:

– Знаешь только уйгурский? Нет, конечно, ты говоришь на монгольском, тюркском, персидском и китайском. Даже на языке Корё! Удивительный ты человек, Юсуф! Для раба, которого перепродавали тут и там. Тебя ведь Юсуфом звать, да? Или мне стоит, как и раньше, называть тебя Ван Лином?

Раб посмотрел на Хайсана, глаза его были пусты, словно у статуи. Принц расхохотался.

– Что? Думал, не вспомню? Уж как бы я забыл! Возлюбленного друга Иджил-Бухи.

Лин избегал смотреть ему в глаза. Словно неважно было, помнит ли его Хайсан, – тому, похоже, не по душе было иметь с ним дело. Это пуще прежнего обрадовало принца.

– Мы больше десяти лет не выделись! Когда там это было? Последний раз я видел тебя в Тэдо – вместе с Иджил-Бухой. Отвечай, Ван Лин. Нет, Юсуф.

– Это было пять лет назад.

– Значит, не повреждал ты голову, как думает Беки, – все помнишь. Пять лет… сильно ж ты изменился за это время.

Вспоминая, как Лин тенью следовал за Иджил-Бухой по Тэдо, Хайсан слегка высунул язык. Он запомнил его, потому что часто, хоть и не каждый день, встречался там с Воном. Однако принц едва узнал его подле Беки. Как только этот некогда ухоженный юноша с белоснежной кожей превратился в грязного человека со спутанными волосами и косматой бородой!

Два года назад, как раз перед тем, как его отослали из Тэдо, Хайсан ненадолго встретился с Иджил-Бухой, но Ван Лина, которому должно было находиться рядом, подле Вона не было. Тогда Хайсан в шутку спросил своего названого брата, где ж его возлюбленный. Тогда, удивленный ответом, он сильнее прочего удивился поведению наследного принца.

– Я слышал от Иджил-Бухи, что ты уже мертв.

– …

– Но как ты угодил в руки работорговцу? Заблудился?

– …

– Отпустить тебя обратно к возлюбленному? Иджил-Буха лишился трона и живет в Тэдо пленником, из-за моей двоюродной сестрицы Будашир ему приходится несладко. Отправишься утешить его?

– Мертвым некуда возвращаться.

Хайсан зловеще улыбнулся. Так и знал! Он был уверен, что все верно понял, когда признал в рабе Ван Лина: его выбросил собственный правитель. Но почему? Принц был любопытен, но не желал тратить силы на то, в чем разобраться все равно бы не смог. Вопрос не в том, что приключилось с Лином, который теперь угодил ему прямо в руки, но в том, чего Хайсан сможет добиться от него. Тот до сих пор стоял, и принц поманил его к себе и усадил на тигровые шкуры. Налив ему вдоволь вина, он поднес чарку к губам Лина:

– Работай на меня, Юсуф.

– Я лишь ничтожный раб.

Его высочество не изволил сердиться на наглеца, который не принял у него из рук вино, и рассмеялся.

– Ты спас Беки. Взамен я сделаю тебя нойоном, а не рабом. Если справишься, сможешь даже стать командующим вроде Тогто и Чонгура! Желаешь чего-то еще? Просто скажи! В благодарность за спасение моей жизни я добуду тебе то, чего ты желаешь, что бы это ни было. Пойдем со мной, Юсуф.

– …Если вы скажете, чего на самом деле хотите от меня, я подумаю об этом.

– Подумаю?! Ты еще будешь переговоры со мной вести? Сколько дерзости для раба! – разразился смехом Хайсан. До того громким, что грудь ходуном заходила. До того сильно, что слезы выступили на глазах. Но вдруг принц понизил голос: – Я стану кааном. Обязательно стану! Но этому не бывать, если я не завершу несколько дел. Во-первых, мне нужно избавиться от старика к западу от Алтая. Тогда в империи отступит всякий, кто сомневался в моих способностях или принижал их. Во-вторых, до́лжно взять под контроль аристократию имперского дворца. Это возьмут на себя мать с братом. В-третьих, проявить осторожность и не позволить ни матери, ни младшему брату инакомыслия – это я поручил Иджил-Бухе. Если осуществить все это, я смогу унаследовать престол каана, в который так вцепилась хатун.

– Хотите, чтобы я пошел на битву с Хайду?

– Ты, конечно, будешь полезен на поле брани. Я возлагаю на тебя большие надежды. Но есть еще кое-что.

Вино расплескалось – Хайсан низко склонился к Лину и прошептал тише прежнего:

– Если только Иджил-Буха замыслит иное, убей его.

Прежде невозмутимый взгляд Лина вспыхнул. Когда он вздрогнул всем телом, Хайсан широко улыбнулся.

– Он чрезвычайно талантлив. А его природное обаяние притягивает людей. Я буду оберегать и лелеять его, пока он подпитывает мои силы, но стоит ему отвернуться от меня – заставлю его дорого заплатить: его предательство очень ранит меня. Но собственными руками мстить я не стану. Ведь я же его анда[45], его великодушный и умеющий прощать суверен. Если настанет день, когда мне придется подослать к нему убийцу, это будешь ты, Юсуф.

– Потому что вы не желаете, чтобы кто-то заподозрил в его смерти вас или ваших людей? Хотите, чтобы он был убит из личных мотивов, а не в угоду дворцовым интригам?

– Быстро схватываешь. Тебе это даст шанс отомстить. Смертью отомстить правителю, который так жестоко выбросил тебя. И больше не придется волноваться, не подошлет ли он очередного убийцу к тебе.

– А если Иджил-Буха вас не предаст?

– Что ж, если так, оно и лучше всего. Правда, как ни печально, в таком случае отомстить ты не сможешь. Иджил-Буха – мой драгоценный анда. Но вне зависимости от его судьбы ты получишь то, чего пожелаешь. Что угодно! Разве ж можно условиться на что-то лучшее, Юсуф? – тихо спросил Хайсан и протянул Лину вино. Тот взглянул на свое отражение, мерцающее на поверхности прозрачной красной жидкости, плескавшейся в золотой чарке. Он медленно забрал ее у принца. Когда Лин приподнял ее в знак уважения, Хайсан радостно откинулся назад и удобно устроился на стуле, украшенном тигровой шкурой.

– Чего ты желаешь?

– Скажу, когда пошлете меня к Иджил-Бухе. – Отвернувшись от хмыкнувшего Хайсана, Лин залпом осушил чашу с вином.

Турфан[46]. Западный город-оазис, что лежит на середине торгового пути, соединяющего восток и запад континента; торговцы величают его Караходжо. В переводе с уйгурского Турфан означает «впалая земля» – в этой низине, словно в чаше, собираются горячие воздушные потоки, что гуляют по пустыне, отчего в городе стоит невероятная жара. Красные горы огромной протяженности возвышаются над старыми земляными валами и отражают солнечный свет, из-за чего внешне напоминают поднимающееся пламя, которое делает местную жару еще более ощутимой. Само их название – Огненные горы – дает понять: от температуры спирает дыхание. Однако для тех, кто в своих странствиях на тысячи ли нередко сталкивается с огромными горными хребтами и обширными сухими пустынями, Турфан – желанное и ценное место, где можно отдохнуть и обменяться информацией с другими путниками.

Преодолевая раскаленные пески и песчаные груды причудливых форм, группа мусульман-ортоков[47] возвращалась на родину; с собой они везли свыше сорока верблюдов, навьюченных деньгами, которые им принесла успешная торговля в Тэдо, да причудливыми драгоценностями, купленными на серебро местной знати. Наконец торговцы добрались до Турфана – благоденственного, словно драгоценный камень пустыни, места отдыха. Теперь они дадут своим уставшим телам отдохнуть, а затем разузнают, нет ли каких новостей, и закупят припасы, чтобы продолжить свой дальний путь. Один из них, Азиз Абдул Малик Абу Бакр, подошел к одному из братьев ханьской крови[48], что шел в самом конце их каравана.

– Наконец добрались до Караходжо. Сегодня заночуем здесь.

Его наречие понимал лишь младший. На вид ему было лет шестнадцать-семнадцать, но он прекрасно говорил на нескольких языках. Юноша перевел слова Азиза своему старшему, и тот, на вид тридцатилетний мужчина, проницательно кивнул.

Эти братья, встречавшиеся каравану в каждом крупном перевалочном пункте на пути из Тэдо, теперь стали им товарищами. Азиз и его спутники получили десяток серебряных балышей[49] – обязались указать тем дорогу на Самарканд, а по прибытии им причиталось вдвое больше. Братья были людьми великодушными и щедрыми: платили за верблюдов, чтобы ехать верхом, оплачивали еду и напитки всюду, где караван останавливался.

Азиз с удовольствием взял на себя заботу о братьях. Предположи кто, что его забота оплачена лишним балышем, который он получил втайне от остального каравана, он бы яростно возражал и твердил, что такие домыслы оскорбляют его преданность самому Богу. Азиз чувствовал к ним странное влечение с того мгновения, когда впервые увидел братьев. Он сам предложил им вместе пересечь пустыню и добраться в Ланьчжоу[50].

Друг на друга братья были совершенно не похожи, объединяло их другое: мягкость характера и обаяние. Они были богаты, но не высокомерны, и частенько раскошеливались, что приходилось Азизу по душе.

Особую любовь он питал к младшему из братьев. Прежде всего он считал впечатляющей и достойной похвалы решимость, с которой тот пустился в нелегкий путь в столь юном возрасте. Когда сам Азиз впервые покинул Дамаск[51], откуда он родом, лет ему минуло достаточно, чтобы живот его раздулся, как кожаная баклага, заполненная водой. А этот юноша – человек куда общительнее своего грубоватого брата, – хотя и был буддистом, проявлял щедрость и выказывал почтение Богу, которого почитали торговцы. А главное – лицо его было мягким и прекрасным словно персик – прямо как у юноши небывалой красоты из старой сказки. Благодаря этому юноше Азиз наконец понял те самые строки: «За красоту все хвалят нос, поистине»[52] и «Так прекрасен он, что с небес ему служат ангелы»[53]. Во всем караване Азиза не было ни души, кто не смотрел бы с восхищением на этого юношу, которого Бог наделил талантом и красотой.

Одно лишь вызывало подозрения. Братья представились родными, но внешне они совсем не походили друг на друга. Если уж в настолько разных людях течет одна кровь, это истинное чудо божественной гармонии. Кроме того, китайский этих ханьцев был посредственным. На монгольском они изъяснялись не хуже самого Азиза, но меж собой перешептывались на языке, который мусульманским торговцам был совершенно незнаком. Быть может, их гереджи[54] были поддельными. Однако и это не преуменьшало привязанности Азиза к братьям. Возникни какие непредвиденные обстоятельства, пострадают лишь они – за свою помощь караван уже получил солидную оплату.

– Угощайтесь. Слышал, это место славится виноградом. – Лучезарно улыбнувшись, младший из братьев протянул Азизу доверху наполненную корзину. Ах, эта улыбка, что расцвела подобно бутону, покрытому утренней росой и огретому палящим солнцем! Даже привычные к самым трудным странствиям торговцы были так измотаны, что не находили сил улыбнуться. Потому Азиз благодарил Бога за эту улыбку юноши, благодаря которой его усталость испарилась, как после свежего винограда.

– Виноград Караходжо дороже драгоценностей. Доводилось попробовать? – спросил он и протянул корзину обратно юноше, покачавшему головой. Когда тот, положив виноградину в рот, широко распахнул глаза, Азиз схватился за живот и расхохотался, не в силах сдержать свое веселье.

– Ради всего святого, что ж такого внутри этого винограда? – невинно вопрошал рассмеявшийся вслед за ним юноша, чем заставил Азиза захохотать еще громче. Ведомый восхищением от насыщенной сладости виноградинок, таявших на языке, китаец протянул свои тонкие белые пальцы к корзинке.

– Он пропитан жаром солнца. Дождей здесь не бывает, лишь зной, поэтому все местные фрукты сладки и вкусны. Виноград, персики, гранаты – все они на вкус как рай.

– Но без воды деревьям не вырасти, – оглядевшись, запротестовал юноша. Однако вскоре он убедился в том, что, хотя земля, покрытая красной почвой, и была сухой, рядом было поле, покрытое виноградными лозами да отбрасывающими тень зелеными деревьями, и в глазах его промелькнуло недоумение.

– Все верно, – вторил ему Азиз, – без воды деревьям не вырасти. Потому-то люди и используют кяриз, чтобы талая вода с вершин Тяньшаня[55] стекала прямо сюда.

– Кяриз?

– Это длинный канал, который вырыли через равные расстояния от подножья горы досюда, чтобы вода могла течь под землей. Его сделали, чтобы пустыня не крала воды Тяньшаня и те поступали прямо сюда. Местная земля сурова, но люди обуздали и ее. А поскольку они сумели ее обуздать, здесь стал расти самый вкусный в мире виноград – особый божий дар для бедуинов.

– Сладкий плод преодоления тягот, – тихо пробормотал юноша и воззрился на виноград, который держал в руках. В тени, что отбрасывала его широкополая шляпа, его лицо, преисполненное печалью и скорбью, отдавало бледностью слоновой кости. Такое порой случалось. В такие моменты юноша выглядел не по годам зрело. Ему точно шестнадцать? Наблюдавший за ним Азиз вдруг перевел взгляд в ту сторону, откуда доносился радостно зовущий его голос.

То был Хасан Каши, которого он некогда повстречал в Багдаде. Хотя они были выходцами из разных сословий, встреча с давним знакомым в чертогах бескрайней пустыни ощущалась сродни обретению потерянного брата. Правда в том, что все мусульмане – братья.

– Давно не виделись, Хасан. Откуда прибыл?

– Из Алмалыка[56].

Путешествовавший с Азизом юноша вздрогнул, чему тот рассмеялся.

– Да, этот город не преклоняется пред кааном. Известное же дело: мы путешествуем по всему миру. Вы с братом попали в незнакомый мир. Здесь, в Караходжо, служат и каану Тэмуру, и хану Хайду. Ничего не поделать: район срединный.

– А это кто? – кивнул Хасан на ханьских братьев, с которыми говорил мусульманин. Азиз едва заметно махнул рукой – не о чем, мол, беспокоиться.

– Они уже некоторое время странствуют вместе с нами. Эти братцы никогда не покидали пределов Улуса каана, вот и страшатся Хайду.

– Передай им, что бояться больше нечего! Хан Хайду слег и оправиться не может. Поговаривают, теперь уж никогда не оправится.

– Что? Правда?

– Слышал, как несколько дней тому назад близ Алтая хан вышел на бой с армией, которую вел Хайсан, племянник каана?

– Нет, не слышал. Интересно-то как! Неужто старого героя одолел молодой принц?

– Отчего бы и нет! Теперь уж его стоит величать новым героем, а не простым молодняком. Ему всего двадцать один, а он уже одолел опытного змия! Сперва положение армии каана было невыгодным, но принц лично выступил вперед и переломил ход сражения. Два дня спустя в битву вступил хан Дува[57], но итогов битвы изменить он не смог. Великого хана Хайду победил и лично ранил молодой принц, к которому он относился с пренебрежением. Подле его высочества сражался великий эмир[58], который, говорят, пустил стрелу в хана. Его же стрела ранила в колено и Дуву – тот рухнул наземь, и с поля брани его уносили. Поражение было разгромным.

– Если хан Хайду и впрямь не оправится, чаша весов склонится к власти каана. Тогда у торговцев вроде нас самих работки поприбавится.

– Конечно. Все будет зависеть от действий хана Дувы. Уж несколько дней все только об этом и говорят…

Вокруг торговцев-мусульман стали собираться и другие. Всех взволновал крупный поворотный момент в этой войне, который мог определить будущее целой империи, однако больше прочего их взволновал возможный рост собственной прибыли. Пока противоборствующие силы ведут войну, торговать на дальние расстояния нелегко.

По мере развития морских путей, что огибали Индию, сухопутные пути, пролегавшие через пустыни, приходили в упадок. В те годы хан Газан[59], правитель государства Хулагуидов, проводил политику умиротворения по отношению к египетской династии мамлюков[60], что способствовало развитию торговли и позволяло надеяться на завершение конфликта, расколовшего империю на две части. Для торговцев это было ужасной новостью.

Когда те начали бурное обсуждение, младший из ханьских братьев, прежде слушавших разговор Азиза и Хасана, тихо отошел в сторону. Торговцы не обратили на это внимания, и тогда старший брат облегченно заговорил с младшим:

– О чем они говорят, госпожа?

– Ну вот опять, опять! Говорила же: здесь я юноша, твой младший брат. Зови меня по имени, по имени!

– Но нашего языка все равно никто не понимает.

– Ты не знаешь этого наверняка. Безопаснее звать меня по имени, братец.

– Но это… нелегко.

– Ох, ты такой же, как Лин, – надулась Сан, глядя на смущенную улыбку Чан Ыя.

С той ночи, когда Тан помогла ей, переодевшись нищенкой, сбежать из порта и пересечь море, минуло четыре года. В отличие от Сонхвы и всех остальных, рассудивших, что лучше им будет обосноваться в уединении и держаться вдали от людных мест, Сан выбрала Тэдо. Она приняла решение после того, как стало известно, что Вон лишился трона и был отозван обратно в Тэдо. Это ошеломило остальных.

– Если Вон попадет в беду, Лин обязательно придет ему на помощь. Поэтому надо держаться неподалеку от него.

– Но если прежний государь прознает об этом, мы погибли. Ты хочешь ехать туда даже теперь, когда он явил свою гнусную и своенравную натуру, скрывающуюся под красивой личиной? Ты ему больше не друг. Не мне судить о других, но для нас он ничем не лучше бешеного пса.

Выслушав дрожавшую, но упрямо протестовавшую Сонхву, Кэвон с остальными поддержали ее. Это, пожалуй, было естественно: в конце концов, они едва не погибли из-за Вона. Сан их прекрасно понимала. И вовсе не собиралась никого принуждать.

– Вы все можете уйти. На самом деле вы давно могли это сделать – я знаю это и ценю, что вы оставались здесь, чтобы помочь мне. В Тэдо я отправлюсь одна. Не хочу доставлять вам еще больше неудобств.

– Мы с Нантхой оправимся следом. Может, я и не смогу помочь ничем, но буду рядом, – заговорила Пиён, что прежде оставалась тихой, словно вновь лишилась возможности разговаривать. Меж Кэвоном, Ёмбоком и Пхильдо повисло долгое молчание. Молча наблюдавший за ними Чан Ый, приосанившись, сказал:

– Я тоже последую за вами, госпожа. Предчувствие подсказывает мне, что Суджон-ху прибудет в Тэдо.

– Станете рисковать жизнью из-за одного лишь предчувствия? Думаете, господин явится к прежнему государю даже после того, как тот едва не убил его? Его величество, должно быть, велел ему никогда не возвращаться, и теперь уж Суджон-ху сдержит слово и ни за что не вернется, – раздраженно выплюнула Сонхва.

Ответом ей был тяжелый голос Чан Ыя:

– Господин держит слово, потому он и вернется. Чтобы забрать госпожу. Он предположит, что она находится в руках прежнего государя, поэтому, чтобы отыскать ее, он сперва отправится на поиски его высочества.

– Где это видано, чтоб проданный в рабство мог приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится? Уж лучше отыскать его самим – неважно, сколько времени это займет.

– Он не из тех, кто сможет вести рабскую жизнь. Господин найдет способ сбежать и вернуться к госпоже.

Сан оказалась меж Сонхвой и Чан Ыем.

– Довольно. Вы не обязаны тратить время на поиски Лина. Я сама его отыщу. А вам пора отправиться обустраивать новую жизнь. Поэтому, Сонхва, забирай остальных и отправляйтесь в безопасное место…

– Совсем дуреха? Предлагаешь нам уйти и расстаться с тобой прямо сейчас? Кто сказал, что ты будешь до самого конца нести за нас ответственность? – ворчала Сонхва, взваливая на плечи свои пожитки. – Вперед, в Тэдо!

Так они и поселились там все вместе. На деньги, вырученные с драгоценностей, что отдала им Тан, открыли постоялый двор. Молва об этом чистом и тихом местечке разошлась среди людей и привлекла богатых торговцев, многие из которых были иностранцами. Город был крупным, за год туда стекалось несметное количество заморских торговцев. Благодаря людям, приезжавшим в Тэдо со всего света, Сан довелось услышать истории, какие она никогда не слышала в Корё. Навострив уши, она внимала каждой и спрашивала лишь об одном: о проданных в рабство.

Вместе с Чан Ыем она направилась в Мёнджу, чтобы разузнать о «тяжело раненном рабе корейской крови примерно двадцати четырех лет» и торговцах, которые его выкупили. Она просмотрела все записи о людях и товарах, которые местные чиновники обманом доставляли в порт, и даже попыталась воспользоваться связями ортоков, что находились в Мёнджу, но так и не сумела узнать хоть что-нибудь о том, где находится Лин.

Сан терпеливо наблюдала за окружением Вона в Тэдо и выжидала, а затем объявила, что отправляется в Самарканд. Ее единственной подсказкой так и оставалось выцветшее письмо, которое ей отдал Вон.

– Это письмо доставили бывшему государю больше трех лет назад. Даже тому, кто его отправил, известно лишь, что Суджон-ху продали в рабство. Никто не знает наверняка, правда ли его увезли в Самарканд или он до сих пор находится где-то еще, – пытался остановить ее Чан Ый, но никому не по силам было сломить ее упрямство.

В конце концов Чан Ый оставил управление постоялым двором на Сонхву и всех остальных, а сам, притворившись старшим братом Сан, пустился с ней в странствие длиной в тысячу ли. И вот они прибыли в Караходжо. Всю дорогу Сан мучила его требованием называть ее по имени. С того самого дня, когда они обосновались в Тэдо, она повторяла, что нет нужды и дальше проявлять к ней почтение.

– Я не член монаршей семьи, и титулов у меня нет. Мы все равны. Отныне и говорить мы будем на равных. Зовите меня Сан, все вы. Хорошо?

Пока остальные испытывали смущение и неловкость, Сонхва, и прежде говорившая с госпожой неформально, без колебаний поддержала ее идею. Остальные же выражались уклончиво или старались удержаться от обращения «госпожа». В течение нескольких лет они открыто общались с Сан, и со временем неформальное общение стало естественным само по себе. Даже Пиён, которая, казалось, никогда не сможет отказаться от привычного обращения, стала относиться к Сан так, словно та была ей подругой того же возраста, и только Чан Ый так и не сумел перестать звать ее «госпожой», хотя и стал говорить с ней чуть свободнее. Он спокойно воспринимал переход на «ты» от людей, чей статус был ниже его собственного, но в отношении Сан себе такого позволить не мог. Вот и приходилось терпеть насмешки Сонхвы, которая все твердила, что его «чинушья натура слишком возвышенна да суетлива».

Так и сейчас Чан Ый не смел обращаться по имени к Сан, что называла его братом. Он вновь вежливо поинтересовался:

– Так о чем говорят торговцы? Они выглядят взволнованными.

– О сражении монголов на Алтае. Похоже, исход войны становится все более благоприятным для императора, – разочарование отразилось у нее на лице. – Вот бы они обсуждали привезенных из Корё рабов!

Чан Ый кивнул. Вместе они направились вдоль крепостной стены, возведенной из земли, и прошли через рынок, где были выложены горы фруктов. Солнце до сих пор припекало.

– Здесь так жарко, что я чувствую себя куском мяса, оставшимся на крышке казана.

– Я тоже. Если бы сами не приехали сюда и не увидели все своими глазами, разве ж поверили бы, что в мире есть такое место?

Сняв шляпу, Чан Ый пробормотал что-то, пока утирал пот со лба, а Сан поддакнула. Они присели за столик у лавки, накрытой шатром, и заказали сутэй цай[61].

– Мы немало преодолели, так ведь? Куда мы прибыли?

В ответ на его вопрос Сан пальцем нарисовала маленький круг с краю стола.

– Вот здесь Тэдо, откуда мы начали свой путь. – Она провела длинную линию внутри круга, который остался на поверхности стола, покрытого тонким слоем пыли. – Прошли через Чанъань[62] и отправились в Ланьчжоу, где встретили Азиза и остальных, так? Там мы заплатили им за верблюдов и отправились дальше в Дуньхуан[63] через равнину, напоминавшую длинный проход. Эта часть пути называется коридором Хэси[64]. Из Дуньхуана мы направились чуть севернее и, ненадолго остановившись в Хами[65], прибыли сюда, в Караходжо. Сейчас мы находимся вот здесь. – Нарисовав небольшой кружок в конце линии, проведенной справа налево, Сан указала на него пальцем.

Оглядев длинную полосу, Чан Ый осторожно спросил:

– Значит, мы почти на месте?

– Нет. Азиз говорит, это только половина пути. А еще он сказал, что отныне будет по-настоящему тяжело.

Сметая белесую пыль со стола, Сан провела длинную линию влево от кружка, обозначавшего Караходжо, он же Турфан.

– Теперь мы направимся вдоль южного подножия ТяньШаня. Так прибудем в Кучу[66]. Быть может, ты слышал о государстве, которое называется так же. В давние времена на Западе существовало самое большое государство. Это и была Куча. Если оттуда двинуться на запад, попадем в Кашгар[67]. Раньше он принадлежал государству Шулэ. Если доберемся туда, увидим и Цунлин[68], откуда берет свое начало Тянь-Шань.

– Значит, добравшись до этого Кашгара, мы вскоре прибудем и в Самарканд?

– Можно и так сказать, но, говорят, пересечь Цунлин – дело непростое. На фарси эти горы называются Памир. Это значит «плоская крыша». Это священное место, «крыша мира», где берут начало все высокие горы. Тянь-Шань, Куньлунь, Гималаи, Гиндукуш, Каракорум – говорят, все они простираются оттуда. И путь туда будет мучительным. Но, как бы то ни было, Азиз сказал, что, едва перейдя Памир, мы достигнем Мавераннахра.

– Маве… что?

– Мавераннахра – означает «заречные земли». Это чрезвычайно плодородный оазис меж двумя реками, Амударьей и Сырдарьей. У спуска с Памира, прямо там, где начинается Мавераннахр, и стоит Самарканд, – рассказывала Сан, настойчиво указывая пальцем в центр кружка, которым отметила цель их странствия. Чан Ый нахмурился. Им предстоял долгий путь. Сан тихонько вздохнула. Нарисовав им карту, она поняла, как далеко еще предстоит отправиться. И не только это. Сумеют ли они отыскать Лина в Самарканде? Или хотя бы его следы? Миновало три года и наступил четвертый, и раз уж Лин не смог вернуться в Тэдо, чтобы отыскать Вона, его, похоже увезли гораздо дальше Самарканда. Вдруг он вырвался из-под власти монгольских ханов и добрался в земли, где правят мамлюкские султаны? В Дамаск или еще дальше – в Эль-Кахиру[69], что лежит за Красным морем. Вдруг торговцы, выкупившие его в Мёнджу, перепродали его другим торговцам, а те – все новым и новым, бессметное количество раз, пока в конце концов он не оказался в руках у карими[70]? А вдруг и вовсе угодил к бледнокожим и златовласым белым, что живут в древней Римской империи?

Среди всех мыслей, что посещали ее голову, не было лишь одной: она и думать не смела о том, что Лин может быть мертв. Понимая ее чувства, Чан Ый не мог заставить себя высказать домыслы о смерти Суджон-ху, хоть такое предположение и было бы наиболее реалистично. После столь тяжелых ран даже Лину было бы нелегко перенести долгое путешествие через море и пустыню. Но даже если он и правда умер, Сан не прекратит поиски, пока не найдет тому подтверждение.

Так и сказала Сонхва: «Сколько ни пройдет, хоть десять лет, хоть двадцать, а она все равно будет ждать. Надеюсь, Суджон-ху явится за ней раньше, чем она превратится в скрюченную старушку».

Чан Ый безучастно глядел на Сан, сдувавшую с пальцев пыль. Она выглядела куда младше своих лет. Быть может, оттого, что была одета юношей, но вместе с тем и потому, что ей от природы досталась прекрасная кожа. Быть может, именно поэтому сопровождавшие их мусульманские торговцы действительно принимали ее за мальчишку, хотя она и была зрелой женщиной двадцати семи лет. Но пройдет десять лет, двадцать – и она станет старой и дряхлой, как обычные люди. Лишь бы она воссоединилась с возлюбленным раньше, чем это произойдет! Чан Ый вновь взглянул на карту, нарисованную на столе из кругов и прямых линий.

На самом деле Азиз преувеличил, когда сказал, что отныне будет по-настоящему тяжело. Путь от Караходжо к подножью Тянь-Шаня был нелегким, но не сложнее их прошлых странствий. Что до прибытия в Караходжо, что после отбытия оттуда путь их был одинаково трудным. Тянь-Шань и вовсе пришелся Сан с Чан Ыем по душе. Зеленая полоса, встретившаяся средь бесплодной земли, покрытой лишь камнями, булыжниками и песчаной пылью, придала им сил.

С поздней весны до конца лета на вершинах величественного Тянь-Шаня, огромного и крутого горного хребта, тают льды и снега, даруя воду подножью. Хотя по мере приближения к пустыне поток пересыхал, в низинах у подножия Тянь-Шаня располагались покрытые зеленью оазисы, местами даже вырастали леса. Жившие там уйгуры, что пасли овец и коз на лугах, тут и там разраставшихся вдоль их пути, выглядели так умиротворенно, что Сан с Чан Ыем сами собой начинали им улыбаться.

– Сейчас здесь красиво, но с начала осени и до конца весны это место превращается в пустыню, поэтому сезон тягот в низовье Тянь-Шаня куда длиннее, – вдруг обратился Азиз к Сан, что увлеклась любованием лугом. Когда она посмотрела в глаза молодой девушке, бродившей средь овец, у нее защемило в груди. Пастушка застенчиво улыбнулась, обнажив свои мелкие, близко расположенные зубки – светлые на фоне ее потемневшей под солнцем кожи. Эта улыбка была сладка подобно винограду, что вырос окруженный жаром пустыни. Когда наступит осень, эта девушка, повзрослевшая средь увядающей травы и кустарников, расправит плечи и, какими бы узкими они ни были, станет выглядеть преисполненной достоинства. Все время, что они ехали мимо луга, Сан не отпускал необъяснимый всепоглощающий восторг.

Там, где заканчиваются луга, всегда начинаются пески. Дюны и причудливые скалы из песчаника, которые не увидеть в Корё, привлекли внимание Сан и Чан Ыя. Пустыня была бескрайней. Бескрайняя, безлюдная и одинокая столь же, сколь безлюдная, пустыня заставила их почувствовать это одиночество, но не то, какое испытываешь в дремучем горном лесу. Эта земля была пустынной, но и в ее пустоте скрывалась своя красота. Она проверяла людскую выносливость и приглашала обнажить себя и пройти средь песков. Всякий, кому удавалось преодолеть эти тяготы, обретал сладкие, как мед, плоды и воду.

Дабы пыль, вздымавшаяся ввысь порывами ветра, не попадала в глаза, Сан посильнее опустила полы шляпы и прикрыла глаза. Бесчисленное множество торговцев преодолевали этот путь перед ними, однако на сухой земле, дочиста омытой ветрами, не было ни единого верблюжьего следа. Совершенное воплощение древности. В чувствах, глубоко отличных от тех, что она испытала на лугу, Сан заговорила:

– Ни один человек не смог бы жить здесь, Азиз.

– Да. Такла-Макан – пустыня чрезвычайно опасная. Ее название так и переводится с уйгурского: «место, откуда нет возврата». Даже летними ночами здесь стоит такой холод, что стук зубов разносится на десятки ли, – добавил он, и вдруг глаза его заблестели, словно вспомнилось что-то. – Говорят, где-то в Такла-Макане живут люди. Обосновались средь песчаных дюн пустыни, вдали от Караходжо, Кучи и других городов, и живут словно отшельники.

– Посреди пустыни, где даже воды нет? Как же это возможно?

– Не посреди пустыни – такого я не говорил, просто где-то в Такла-Макане. Должно быть, где-то есть крохотные оазисы, куда меньше тех, что мы уже проехали и еще посетим. Уж не знаю, можно ли жить, опираясь лишь на них. Хотя это, понятно, лишь предположения. Мне не доводилось встречать тех, кто хоть раз видел этих отшельников. Зато я слышал, что о них говорят: «Где-то в пустыне живут люди, которые не ведают ни о каане, ни о чем подобном».

– Время от времени они нападают на торговцев? – спросил Чан Ый у Сан, которая переводила слова Азиза на корейский для него. Когда она уточнила это у мусульманина, тот пожал плечами и закатил глаза.

– Слухи о них ходят не лучшие, но распускают их по незнанию. Говорят, эти люди простодушны и бескорыстны. Драгоценности им неинтересны, торговать они не умеют, поэтому вещи, еду – что ни попроси – отдают просто так. Почему? Потому что мы здесь гости. Эта молва переходит из уст в уста. С тех пор как они помогли человеку, заблудшему в Такла-Макане.

– Значит, за скалами из песчаника скрываются не они, – выслушав перевод Сан, выхватил клинок Чан Ый и приблизился к ней. – Держитесь позади меня. Там бесшумно затаилось несколько всадников.

– Азиз, передай началу каравана! Нас поджидает группа разбойников! – обнажила оружие она и вместе с Чан Ыем стала разглядывать скалу. Заметив, что засада их обнаружена, десятки всадников с кличем ринулись на караван. Торговцы вмиг пришли в замешательство. Все они обнажили висевшие на поясах клинки и выступили против разбойников, но большинство из них, ведомые растерянностью, тщетно пали под ударами врагов. Для обеспечения безопасности каравана торговцы наняли турецких воинов мамлюкского происхождения, однако те были в меньшинстве и тоже не сумели противостоять нападавшим. Их отбросили назад.

Разбойники нацелились на середину каравана, где шли навьюченные тяжелыми тюками верблюды, поэтому Сан и Чан Ыю, что замыкали колонну, удалось продержаться чуть дольше. Нападавший, которого атаковала Сан, вскрикнул и упал наземь, и тотчас его товарищ, бежавший следом, нанес удар точно по ее шее. К счастью, Чан Ый был рядом: он сбил с ног напавшего на Сан и выбил из седла того, кто набросился на дрожавшего и не понимавшего, что же делать, Азиза.

– Великие братья! С вами и мамлюкам не сравниться!

Восхищался Азиз не зря, вот только времени на это не было. Турки и торговцы падали один за другим, и в конце концов бандиты обрушили свои удары на последних, кто мог дать им отпор: Сан, Чан Ыя и дрожавшего у них за спинами Азиза.

– Нужно бежать, сейчас же! – закричала она на фарси и повторила на корейском. Ее спутники сочли решение верным. Пока Чан Ый задерживал разбойников, чтобы выиграть немного времени, Сан и Азиз бросились вперед через песчаные дюны. Враги один за другим набрасывались на Чан Ыя сродни рою муравьев, и в конце концов, больше не в силах сдерживать их, он развернулся и побежал вслед за Сан. Началась погоня. Скрываясь от горных разбойников, что мчались за ними под звуки рога, они отчаянно хлестали верблюдов, подгоняя. Они не ведали, куда скачут. Просто мчались все дальше и дальше по пескам. Некоторое время спустя они сбавили ход и попытались отдышаться, вот только к этому моменту ни Азиз, ни Сан с Чан Ыем уже не знали, где находятся.

– Нас больше не преследуют. Мы выжили?

Никто не дал ей ответа, и Сан обернулась, тяжело дыша. Разбойники погоню прекратили – это ясно. Однако вокруг были пески да скалы, а они могли таить в себе куда большую опасность. Они заплутали в Такла-Макане – «месте, откуда нет возврата». Сильный ветер поднимал в воздух столпы пыли.

– Кто-нибудь помнит, откуда мы пришли? – вновь неуверенно спросила она.

Никто и рта не открыл, но их полные смущения лица говорили сами за себя. Сан устремила взгляд вдаль, где простирался песчаный пейзаж, от которого спирало дух. Трудно было угадать, где находится выход из пустыни, и ее красоты обернулись кромешным ужасом.

– Вечно стоять на месте нельзя. Если двинемся хоть куда-нибудь, наверняка набредем на оазис. Отыщем там людей. И сумеем выбраться из пустыни, – оживленно, как и всегда, сказала Сан. Голос ее слегка дрожал, что выдавало непреодолимую тревогу; Чан Ый с Азизом заметили это, но молча последовали за ней. Бок о бок они двигались вперед, и никто из них троих не выказывал страха, гнетущего сердца, – он заразителен. Только позволь ему разрастись, он всех утянет в глубокую яму. Поэтому заблудшие путники натянуто улыбались и подбадривали друг друга разговорами о том о сем. Однако чем дольше они брели по пустыне, тем тяжелее становился этот труд. Вскоре Сан устала: ей все время приходилось переводить слова Азиза и Чан Ыя.

Вдобавок порывы сильного ветра, казалось, окутавшие их тела до последней поры, даже дышать мешали, так какие уж тут разговоры. Глаза застилала песчаная пыль, и определять направление становилось еще труднее. Им оставалось лишь двигаться на запад – вслед за закатом. Все это время они совсем не пили, и вскоре – начиная с Сан – совсем растеряли силы и теперь уже еле удерживались верхом на верблюдах. Даже Чан Ыю нелегко было держать спину прямо.

– Солнце садится. Мы не можем ехать дальше, – выплюнув попавший ему в рот песок, сказал Чан Ый. Все как он и сказал: солнце скрывалось за песчаными дюнами. Большое и красное. Не успели путники залюбоваться его красотой, их лица омрачило глубокое беспокойство. Сгущалась тьма, и все сильнее начинал пробирать холод.

– Нельзя коротать ночь в пустыне прямо так. Давайте-ка сперва посмотрим, что у нас есть, – прозвучал сухой, словно сама Такла-Макан, голос Чан Ыя, которому удавалось сохранять спокойствие лучше других. Они сняли тюки с верблюдов, на которых ехали. К счастью, среди вещей Сан и Чан Ыя оказались свернутые шерстяные одеяла. Они беспокоились о том, что и летом могут выдаться холодные и сухие ночи, поэтому подготовились. Однако в остальном содержимое их тюков было совершенно бесполезно: серебро, деньги, драгоценности и кинжалы – ничего, что помогло бы наполнить желудок или утолить жажду. Азиз и вовсе оказался практически с пустыми руками: большая часть его вещей была погружена на другого верблюда, а два мелких тюка, которыми навьючили перед дорогой верблюда, на котором он ехал, затерялись во время погони. Теперь их, должно быть, заволокло песками пустыни.

– До чего ж тяжело! – похлопал себя по щекам пузатый торговец. – Огонь развести нечем, жажду утолить нечем. И всего два одеяла, чтобы перенести эту ночь, Боже!

Сан с Чан Ыем чувствовали то же отчаяние. Однако слезами и стенаниями делу не поможешь. Усадив верблюдов на песок, они умастились меж ними – будто сговорились, как быть. Ночь предстояло переждать, согреваясь верблюжьим теплом да одеялами. Азиз быстро завернулся в одно из них.

– Я делиться не могу – живот слишком большой. А вы намного худее, так что можете укрыться и общим. Вы же не думаете, что я должен провести всю ночь не укрывшись только оттого, что одеяла ваши? – недовольно заявил Азиз братьям, молча смотревшим на единственное одеяло, оставшееся на песке. Как он и сказал, животы у ханьцев были плоскими – никакого пузика. Да и разве ж они не братья? Лучше уж прижиматься друг к другу, чем делить одеяло с едва знакомым человеком, которого повстречали в пути. Однако, вопреки ожиданиям Азиза, никто из братьев не попытался скорее забрать одеяло. И даже не попросил вернуть второе одеяло. Накрепко укутавшись, торговец наблюдал за братьями, чьи лица были залиты тусклым светом. Когда старший сказал что-то младшему, тот энергично покачал головой. Старший снова сказал что-то, теперь уже чуть громче, и тогда младший, запротестовав, протянул ему одеяло. Так и бранились, не желая уступать друг другу. Вот же странные!

Азиз наблюдал за их спором, облизывая пересохшие губы таким же пересохшим языком. В конце концов старший из братьев насилу завернул младшего в одеяло и прижал его к верблюду, чтобы тот зарылся в теплую шерсть. Заметив полный вины и жалости взгляд юноши, торговец хотел спросить, отчего братьям не использовать одеяло вместе, но не стал. Даже разомкнуть губы было нелегко. Спрятав голову в одеяло, он вслед за братьями прижался к боку верблюда. Быть может, для сна было слишком рано, но им не оставалось ничего другого, кроме как закрыть глаза. Есть и пить нечего. А разговоры лишь отнимают силы. И доброй ночи друг другу не пожелав, все трое закрыли глаза. В царившей тишине на пустыню опустилась ночь.

Некоторое время спустя Сан распахнула глаза. Тело ее ощущалось тяжелым, словно намокший хлопок. Нет, тяжелым, словно она волочила тюки с мешком, – так точнее. Словно во всем ее теле не осталось ни капли влаги. Но как бы она ни устала, заснуть не составило бы труда.

Подняв глаза к небу, она увидела огромную луну, что возвышалась над песчаными дюнами. «Вот-вот наступит полнолуние», – поняла она. Диск луны, словно огромный серебряный шар, висел на черном точно смоль небе. Душераздирающая красота. Для пустыни естественно палящее солнце, но этой ночью луна, казалось, была здесь куда уместнее. Свет залил пустынные земли, разошелся белыми бликами по песчаным дюнам и серебряной пылью разлетелся по пескам.

«Не похоже, что в этом мире живут люди, – подумала Сан. – Вдруг здесь и пролегает путь в загробный мир? И так все и закончится, если я не смогу выбраться из этого песчаного моря…»

Как ни странно, Сан не испытывала страха. Быть может, благодаря магии мягкого света луны. Ей казалось, будто она лежит на краю света. Песок, в который она зарылась спиной, был теплым. Как колыбель, а может, как могила.

«Может, хоть так мы наконец встретимся, Лин. Место встречи почивших так похоже на эту пустыню». – Она слегка приподнялась и сгребла в ладони весь песок, до какого могла дотянуться. Словно время он утекал меж ее пальцев и исчезал словно дни, что Сан провела в разлуке с Лином. Под ее плотно сжатыми кулаками образовался целый замок из песка – тоска, что так долго томилась в ее сердце. Сложив ладони лодочкой, она зачерпнула песка, чтобы укрыть свои бока. Вот и могила, где она будет думать о нем до конца своих дней. По ее щеке скатилась слеза. Казалось, тело ее совсем иссохло, так откуда берутся слезы? Что за дела? Сан слабо улыбнулась.

Она легла на спину и подарила эту улыбку луне, что наблюдала за ней с небес. Ее белый свет, казавшийся холодным, на деле оказался теплее и мягче света Солнца. Тот не желает, чтобы его видели, поэтому беспощадно слепит глаза, луна же открывает людям свое нагое тело, чтобы те любовались им сколько душе угодно. В лучах ее мягкого света Сан казалось, будто она тонет в песке. Будто отправляется в совершенно иной мир. Будто в этом мире исчезает все, что у нее было, а сама она становится чем-то иным. Говорят, после смерти забываешь этот мир. Вот что происходит? Окутанная теплым песком, Сан закрыла глаза. Казалось, в лучах лунного света тело ее превращается в песчинки, а те уносятся далеко-далеко вместе с пустынной бурей.

«А вдруг я первой ступлю в загробный мир и не узнаю тебя, когда и ты окажешься там, Лин? Или встречу там тебя, кому отдано мое сердце, а ты меня не узнаешь? А вдруг мы позабудем друг друга? К чему тогда все время, что я потратила в попытках тебя отыскать?» – вдруг распахнула глаза Сан. Умереть так было бы слишком несправедливо! Словно желая сбросить очарование лунным светом, она резко села. Захрустел посыпавшийся вниз песок. Не только она этой ночью не могла сомкнуть глаз. Чан Ый, съежившись точно мертвый, подрагивал.

– Не спится от холода? – стерев подсохшие слезы тыльной стороной ладони, она протянула ему соскользнувшее ей на колени одеяло. Чан Ый покачал головой. Указав большим пальцем на Азиза, с головой замотавшегося в плед, он ответил:

– Вот бы знать, отчего ему так хорошо спится.

Храп торговца заглушал тихий шепот Чан Ыя.

– Наверное, очень устал.

– Могло быть и так, но попахивает чем-то иным.

– Попахивает? Ты заметил что-то странное?

Чан Ый не ответил. Вместо этого он осторожно приблизился к Азизу и, слегка приподняв одеяло, внимательно осмотрел торговца в лучах лунного света. Что ж там может быть подозрительного? Сан глотнула сухую слюну: предчувствие было недоброе. Медленно и осторожно, чтобы не разбудить мужчину, Чан Ый просунул руку меж грудью и животом торговца. И что-то нащупал. В чем дело? Неужто он в сговоре с разбойниками, напавшими на них днем? Сан напряженно смотрела на Чан Ыя, тот показал ей вещь, которую вытащил у торговца. Напряжение, которое разлилось по всему ее телу вплоть до кончиков волос, вдруг схлынуло, и она рассмеялась в неверии.

– О Небо… Как ему только удалось?

Сан забрала небольшую баклагу, протянутую Чан Ыем, и вытащила купор. Мешочек был довольно тяжелым, из узкого горлышка стал просачиваться душистый, сладких запах. Так когда Чан Ый сказал, что дело «попахивает чем-то иным», он имел в виду запах, а не предчувствие.

– Здесь и на одного человека маловато. Вот он и выпил сам, укутавшись в одеяло. Пейте скорее, госпожа. У вас, должно быть, так пересохло горло, что и говорить больно.

– Но ведь проснувшись, Азиз заметит, что вина стало меньше.

– Он же сам уверял: жажду утолить нечем. Исчезнет лишь то, чего и так «не было». Поэтому сказать ему будет нечего, – усмехнулся Чан Ый.

Сан впервые видела, чтобы этот серьезный воин говорил столь шаловливо. Весело улыбнувшись в ответ, она пригубила вина. Густой аромат тут же наполнил ее рот и забился в ноздри. С самого рождения она не пила ничего столь же сладкого и вкусного. Одного глотка, казалось, было достаточно, чтобы каждая частичка ее тела воспряла. Это напиток заслуживает называться живой водой, а не вином. Осуши она хоть всю баклагу, обтянутую кожей, все равно не смогла бы утолить жажду до конца, однако Сан сделала лишь глоток, а после протянула сосуд Чан Ыю. Жестом он просил ее выпить еще, но она покачала головой. Тогда Чан Ый принял баклагу у нее из рук и, стараясь ни прикасаться к горлышку, сделал глоток.

– Теперь-то ясно, отчего ему так хорошо спится, – рассмеялся он и передал вино обратно Сан. Она сделала свой глоток и вновь отдала вино Чан Ыю. Так, передавая баклагу друг другу, они выпивали по глотку, и сосуд постепенно легчал.

– Думаешь, если продолжим идти на запад, мы действительно сможем выйти из пустыни и вернуться к намеченному пути? – вновь отпив из почти опустевшей баклаги, с заплетающимся языком спросила она. Сан всегда была восприимчива к алкоголю, но этой ночью опьянела сильнее обычного, потому что пила натощак. Одеяло лежало на песке, отброшенное, словно ночь больше не холодила воздух. Наклонив голову, Чан Ый сделал последний глоток протянутого ей вина.

– Если других вариантов нет, остается лишь верить, что все получится.

– А вдруг мы не выберемся? Что, если впереди, сколько бы мы ни прошли, будет только песок? Вино закончилось! – громко рассмеялась она, выхватив у Чан Ыя остатки вина и вылив их себе в рот. Когда не стало последней капли, она отбросила баклагу. – Если не отыщем оазис к завтрашнему вечеру, нас погребет в песках.

– У нас есть три верблюда. Значит, есть и еда.

– Считаешь, пока не кончатся верблюды, все в порядке? А когда съедим их? Что, если и тогда конца и края пустыни не увидим?

– С отчаянием смотреть на будущее? Не похоже на вас, госпожа.

– Правда? Почему?

– Думал, вы ни за что не сдадитесь, пока не встретитесь с Суджон-ху.

– Не сдамся, конечно, – поджав губы, резко поднялась она. Ноги не держали ее спьяну, но Сан казалось, будто стоит она ровно. Уперев руки в боки, она перевела на Чан Ыя мутный и неясный взгляд. – Никогда не сдамся. Буду ждать хоть десять лет, хоть двадцать, сколько бы это ни заняло, буду искать его по свету. Лишь бы только встретиться! Но время от времени накатывает злость. Тоска. Порой мне кажется, что задохнусь и умру, если тотчас же не увижу его!

Чан Ый не нашелся что ответить. Сам он был трезв, а как успокаивать пьяных женщин, не ведал. Ему оставалось лишь молча наблюдать, как эмоции, которые она подавляла в себе, бурным потоком выливаются наружу. Чтобы не лишиться рассудка, порой нужно хоть разок закричать. Так он думал. Но она не кричала.

– Луна светит так ярко, что Ткачиху[71] совсем не видать, – тихо пробормотала Сан, окинув взглядом чернь неба. Чан Ый тоже взглянул наверх. Здесь и правда не было видно, как она и сказала. – Вот и еще один день Ткачихи миновал. А я так ни разу и не помолилась ей о мастерстве.

Она испустила вздох, полный сожалений. Вспомнив, как храбро Сан сражалась с разбойниками, Чан Ый подумал, что такой, как она, о совершенствовании навыков шитья молиться не пристало. И все же счел это милым: выпив вина, стоять средь пустыни в одиночестве и искать звезды, чтобы помолиться о таланте к рукоделию.

– Но как-то раз я загадала Ткачихе желание. И оно тотчас же исполнилось. Представляешь? Тотчас же! Только я загадала увидеть Лина, он тотчас явился мне!

– Простое совпадение, – пробормотал себе под нос Чан Ый. «Молиться звездам и надеяться, что желание осуществится, так по-женски», – подумал он, глядя на Сан, что тянула руки к луне.

– О Луна… – жалобно звала она, – прошу, пошли ко мне Лина. Позволь мне хоть раз увидеть – прямо сейчас, пока эта пустыня, это «место, откуда нет возврата» еще не погребло мои кости под слоями песка. Мне страшно не вспомнить его, если доведется свидеться в загробном мире. Вдруг я пройду мимо, и вовсе его не заметив! Поэтому прошу: пошли его ко мне сейчас, когда мое сердце готово разорваться. Умоляю!

Ветер унес вдаль и рассеял отзвуки ее желания, и Сан замерла, будто в ожидании ответа. Ее лицо, сиявшее в отблесках луны, выглядело крайне серьезным, словно она и впрямь ждала, что Лин вот-вот придет. Однако, в отличие от Ткачихи, Луна, похоже, осталась безучастна к ее мольбам. Воцарившуюся тишину нарушал лишь храп Азиза. Сан ухмыльнулась.

– Что ж, я и не верила, будто желание исполнится, стоит лишь загадать, – глубоко вздохнула Сан.

Что она собирается делать? Пока Чан Ый встревоженно наблюдал за происходящим, она сложила ладони вокруг рта и закричала так громко, что содрогнулась вся пустыня:

– Сейчас же иди сюда, Лин! Вот же болван!

Чан Ый едва не упал с верблюда, к которому прислонился. Пусть на ней и было мужское одеяние, в свете луны Сан выглядела так изящно, что на мгновение показалось, будто сама Чанъэ[72] из Лунного дворца спустилась на землю. Она была пьяна от вина и на ногах держалась неуверенно, однако это вызывало сострадание, а вовсе не смех. Крик, сорвавшийся у нее с губ, звучал незнакомо и жутко, словно донесся с иной стороны песчаных дюн. Вздрогнул не только Чан Ый: резко сел и прежде крепко спавший Азиз.

– Что стряслось? Кто здесь? – Оглядевшись, торговец заметил знакомую баклагу, лежавшую неподалеку от того места, где он спал, поднял ее с песка и вздрогнул. Некогда пухлые стенки стали мягкими и липкими, а от содержимого не осталось и капли. Азиз мгновенно догадался, что произошло, и зло посмотрел на юношу, по щиколотки закопавшегося в песок. Тот пошатывался в темноте. – Вы обокрали спящего! Ни капли мне не оставили!

Чан Ый поднес палец к губам, призывая к тишине Азиза, что, скрипя зубами, возмущался из-за вина.

– Еще чего! Вино мое украли, а теперь ждете, что я буду держать рот на замке? – гневался мусульманин, но Чан Ый не понимал ни слова.

– Прислушайся. Да замолчи же ты, пожалуйста!

Азиз тоже не понимал ни слова. Однако оба они, словно все же условились, замолчали и прислушались. До них донесся едва слышный лязг чего-то железного.

– О Небо! Луна услышала меня! Он приехал! – задрожав, ринулась прочь Сан. Чан Ый подскочил на ноги и бросился за ней. Шаг ее был нетвердым, словно она в любой миг могла упасть. Не схвати он ее за руку, Сан, должно быть, рухнула бы лицом в песок. Но она грубо стряхнула ладонь Чан Ыя.

– Он приехал! Меня услышали!

– Не может такого быть. Это невозможно.

– Но ты же видел, как я загадала желание Луне!

Лязг все приближался. Вблизи он больше походил на перезвон маленьких бубенчиков. Широко распахнувшая глаза Сан, державший ее Чан Ый, схватившийся за опустевшую баклагу и так и сидевший среди верблюдов Азиз – все они замерли. Звеньк. Что-то приближалось к ним из темноты. Неясное, походившее на пришедшую в движение небольшую дюну.

– Лин… – тихонько повторяла она.

Неужто правда он? Чан Ый в растерянности отпустил ее ладонь – все это казалось ему сном. Сан шагнула навстречу приближавшейся черной фигуре. Хотелось быстро-быстро бежать ему навстречу, да только ноги не слушались. Она и сама не чувствовала, как погружалась в песок.

Луна и правда послала его?

В свете лунного диска ей явилась черная фигура. Высокий худощавый человек с навьюченным верблюдом. Лицо его до сих пор было не разглядеть в густой темени.

А может, это встреча после смерти?

Вдруг появившийся в пустыне молодой мужчина, что шел неизвестно откуда и неизвестно куда, не спешил взглянуть ей в глаза.

Позабыл этот мир после смерти? Не узнаёт?

Сан протянула руку.

Она еще помнит!

Когда мужчина приблизился к ней еще на шаг, она почувствовала головокружение. Земля вдруг поднялась и ударила ее по щеке, но боли не было.

Как она и думала: мертвы, оба.

Уткнувшись лицом в песок, Сан потеряла сознание.

Стояла поздняя ночь. Окрестности лагеря, разбитого у Хангая, ярко освещало пламя. Войско одержало великую победу, но и теперь им не было покоя. Поражение Хайду стало поворотным моментом в разрешении междоусобицы в империи, этого не отнять, однако там, за горами, до сих пор, скрипя зубами, поджидали враги. Во всяком случае, так считали все, за исключением небольшой группы приближенных, которые этой ночью безмятежно распивали алкоголь в юрте главнокомандующего Хайсана. Война продолжалась, и конца-края ей не было видно.

Хайсан вновь пустил чарку по кругу. Его лицо, как и лица его багатуров, среди которых был и Чонгур, светилось предвкушением. Однако вовсе не оттого, что за юностью лет он, опьяненный победой, выпивал беспечно. Глаза принца сверкали столь же остро, как и во время боя: ни намека на потерю контроля. Только Тогто, отдернув полог, ступил в юрту, все взгляды обратились к нему. Размеренная улыбка, украшавшая его губы, нашла отражение на лице глядевшего на него багатура – тот тоже улыбнулся.

– Сперва выпей.

Еще не сев за стол, Тогто хотел было заговорить, как вдруг Хайсан протянул ему свою чарку. Пораженный хладнокровием принца, который, известно, ожидал его доклада больше любого другого человека, Тогто опустился на стул и залпом осушил чарку.

– Дува склоняется к этому, – заговорил он, и все, как сговорившись, сжали кулаки. Судя по выражению лица, Хайсан уже обо всем догадался, однако, махнув рукой, он велел:

– Продолжай, Тогто.

– Поговаривают, Хайду теперь уж никогда не оправится. Похоже, он на грани смерти. Хан Дува хочет разделить угэдэйские земли с кааном.

– А кто будет преемником Хайду?

– Преемником назначили Уруса, сына старшей хатун, но хана Дува поддерживает Чапара, самого старшего из сыновей Хайду, бастрюка: добродетелью и смекалкой тот не отличается, потому помыкать им будет легко.

– Урус, его сестра Хутулун-Чаха и другие дети хана не станут сидеть сложа руки.

– Именно междоусобицы средь отпрысков Хайду хан Дува и добивается. Это облегчит сотрудничество с кааном и раздел земель.

Хмыкнув, Хайсан приподнял свою чарку.

– Хан на пороге смерти, а Дува все помыкает сторонниками, что собрались у постели больного. Не стоило Хайду отдавать его ханский престол.

– Дува лишился отца из-за Хайду. Если смотреть на это так, старый хан ему скорее заклятый враг, чем благодетель, – вставил слово прежде молчавший Чонгур. Ах вот оно что. Хайсан кивнул в согласии. Отец Дувы, Борак, был предан и убит Хайду – это произошло в разгар ожесточенной борьбы между улусами, которые нередко объединялись ради общей выгоды и вновь разрывали договоры. Когда Борака не стало, Хайду назначили править потомками Чагатая, однако сыновья погибшего хана восстали против такой воли и организовали мятеж, да и ханы, взошедшие на престолы улусов при поддержке Хайду, оказались бездарны в этой борьбе: многие даже сотрудничали с мятежниками, чем доставляли Хайду неудобства. В конце концов он пошел на уступки и поддержал притязания на престол Дувы, одного из сыновей Борака, – так тот и стал ханом.

А Дува был из тех, кто из всего умеет выгоду извлечь. Чем тратить силы на сопротивление Хайду, он решил стать самым могущественным из его ставленников. И действительно, ему удалось стать вторым из самых могущественных людей в союзе Угэдэйского и Чагатайского улусов, а теперь, когда древо жизни Хайду пало и никогда уж не возродится, Дува и вовсе стал зваться агой[73] в кругах объединенных войск. Он намеревается свершить месть, которую давно вынашивал в своем сердце: уничтожить Угэдэйский улус.

– Но, зная Дуву, прежде чем мстить, он бы поразмыслил, что с этого получит. Отчего он вдруг принял решение так быстро?

– Быть может, когда они потерпели поражение, ему опротивела война. К тому же я слышал, что его колено пострадало сильнее, чем думали сперва: он до конца жизни останется хромым. Полагаю, хан обескуражен из-за ранения.

Хайсан вновь хмыкнул. Он не желал выпячивать собственное приподнятое настроение, потому плотно сомкнул губы. Голос его сам собой стал громче.

– Да, он бросил все, даже собственное оружие, и бежал, только пятки сверкали! Вот только не в том дело. Дува не был обескуражен, он просто понял, что тайные сделки принесут большую выгоду, чем всеобщая война. Он хочет стать новым Хайду, и его первый шаг на пути к этому – объединиться со мной. Что ж, пока – пускай, – неожиданно поднялся со своего места он. Когда остальные тоже поспешно встали, чтобы последовать за молодым принцем, Хайсан вскинув руку, велел им остаться. – Садитесь и выпейте еще. Но слишком уж не напивайтесь. Будете расходиться по кибиткам на нетвердых ногах – накажу. Я пойду воздухом подышать.

Оставив багатуров в своей юрте, Хайсан покинул ее в одиночестве и, взобравшись в седло, направился в заднюю часть лагеря. Оставив позади жилища своих воинов, он вскоре добрался до юрты, стоявшей особняком от остальных кибиток. Она была совсем небольшой, и поблизости не было даже ночного караульного, который бодрствовал на случай неожиданного нападения.

Его высочество откинул полог и без предупреждения вошел внутрь. Хмыкнув тихо и недовольно, он снова вышел на улицу и стал ездить меж кибиток, которые возводили на большом расстоянии друг от друга, чтобы удобнее было кормить многочисленных лошадей. Во тьме, тут и там освещаемой пламенем на случай ночной атаки, царила тишина, которую нарушал лишь ветер. Казалось, Хайсан шел куда глаза глядят, но его острый взгляд тайком оглядывал окрестности – искал что-то. Однако отыскать желаемое было не так легко, и его ночная прогулка затягивалась все сильнее. И тут вдруг из-за холма выскочила чья-то крохотная, словно белка, фигура.

Хайсан ухмыльнулся, и у него на губах расцвела довольная улыбка. Спешившись, он последовал за ускользнувшей тенью. Та направилась в небольшую пещеру на склоне холма, формой напоминавшую яму. На самом деле пещера была совершенно неглубокой и не вполне могла называться пещерой: сидевшего внутри человека можно было разглядеть даже издалека. Тот полулежал у каменной стены, и, заметив его, принц остановился. Факелов вблизи не было, и Хайсану удалось укрыться в темноте. Ни молодой мужчина, отдыхавший у крутого склона холма, ни приближавшаяся к нему девушка не могли заметить принца, зато сам он ясно видел их обоих. Тайно наблюдать, как женщины встречаются с мужчинами под покровом ночи, конечно, не входило в список увлечений Хайсана, но отчего-то глаза его сверкали в темноте.

Девушкой, ускользнувшей из лагеря его величества, разумеется, была Беки. Однажды множество здешних юрт наполнится женщинами, прислуживающими воинам, однако сперва до́лжно одержать победу в войне. Поэтому пока Беки, носившая мужские одежды, владевшая оружием и демонстрировавшая свою храбрость подобно Хутулун-Чахе, дочери хана Хайду, была единственной девушкой лагеря. Сегодня вместо лука и стрел она держала в руках моринхур[74].

– Так и знала, что ты здесь, – отчетливо услышал слова Беки принц. – Ты ведь каждую ночь остаешься здесь до самого рассвета? Думал, наверное, что никто не догадывается, но я-то знаю. Только я и знаю.

«Теперь и я знаю, Беки», – подумал Хайсан. Выходит, он прознал о чужом обычае. Однако, лишь окинув взглядом неподвижно глядевшего в небесную даль Лина, его высочество понял, что тот уже не найдет покоя этой ночью: все потому, что к нему в пещеру явилась Беки. Похоже, она и сама подумала об этом.

– Ты считаешь меня надоедливой, я знаю. И сейчас, наверное, думаешь о том, что придется искать другое место? Но я и там найду тебя, Юсуф, не забывай об этом. Я всегда наблюдаю за тобой.

Вот же ж. Хайсан бесшумно цокнул языком. До чего ж наивно она выставляет себя напоказ. Соблазнить мужчину таким путем – дело нелегкое. Но искусно заполучить чужое сердце, может быть, и не под силу восемнадцатилетней девушке. Однако методы у каждой дамы свои. Беки тихонько присела рядом с Лином, который сидел недвижимо, словно слился с каменной стеной.

– Я всегда наблюдаю за тобой, Юсуф, только за тобой. Впервые в жизни я так далеко от дома и родителей. И здесь столько незнакомых лиц, да и все, кроме Хайсана, меня недолюбливают. Ты единственный, на кого я могу положиться, Юсуф. Поэтому, пусть ты теперь и тайный стратег принца, а не мой раб, не думай слишком уж отдалиться от меня.

Лин повернул голову и взглянул на нее. Хайсан стоял слишком далеко от них, а единственным источником света в ночной тьме была луна, поэтому его величество не мог как следует разглядеть чужое выражение лица, однако легко догадался: ярко и радостно улыбаться тот не стал – тотчас донеслись до него слова Беки:

– Не смотри на меня так сурово. Я пришла не для того, чтобы выпрашивать о чем-то. Я просто… О да! В знак благодарности за защиту в последней битве… хочу помочь твоим раздумьям.

Беки села на камень и опустила моринхур себе на бедра. Осторожно зажала обе струны правой рукой и, взяв в левую смычок, стала водить им, создавая особенно печальную мелодию. Вслед за ней по степи разнесся и ароматный ветер. Играла Беки с трудом, но одинокая и простая мелодия моринхура брала за душу. В ночь полнолуния у холма, что в отдалении от пустынного лагеря, такая музыка звучала истинно уместно. Особенно для одинокого мужчины, который едва ли проявлял эмоции и хранил немало секретов. Взгляд Лина, возведенный к луне, потемнел и затуманился.

«Он слушает!» – сердечнее прежнего заиграла Беки. Учиться игре на моринхуре она начала совсем недавно. И причина тому, что любительница охотиться с отцом принялась за инструмент, была лишь одна: Юсуф.

Когда отец привез его к ним домой, тот был едва живым: сказались раны, большие и малые, да долгое странствие. Отец объявил, что купил этого раба лишь из-за его глаз, и домашние покачали головами. Глазами умирающего денег на жизнь не заработать. Так думала и Беки. Окинув молодого мужчину взглядом, она решила, что он, весь покрытый кровью и грязью, больше похож на растерзанное волками животное, чем на человека.

– Заприте его в амбаре. Еды давайте ровно столько, чтоб не издох, – неожиданно приказал он. Зачем вообще покупать раба так далеко от дома и платить за это огромную цену, если в итоге велишь бросить его, хотя очевидно, что оставленный без присмотра он наверняка умрет? Пока остальные пребывали в замешательстве, Беки выступила вперед:

– А как же лечение? Так он скоро умрет.

– Нет, Беки. Он из тех, кто не подчинится ни смерти, ни собственному господину. Так легко этот раб не умрет. И если я хочу его подчинения, значит, должен терпеливо ждать, пока он покорно не склонит голову сам. А если он и на пороге смерти не поклянется мне в вечной верности, значит, мне ни за что не заставить его, – нежно объяснил он дочери, самой любимой из всех детей, и погладил ее по голове. Понять слова отца было для Беки нелегко: она беспокоилась о рабе, запертом в амбаре. От природы сострадательная, она тайком, чтобы никто не узнал, пробралась к Лину с лекарствами и молоком.

В сильной лихорадке он потерял сознание и лежал в углу, куда его небрежно бросили. Из его пересохших и почерневших как смоль губ вырывалось неразборчивое бормотание, словно он мучился кошмарами. Чтобы осмотреть раны, Беки распахнула ворот его грязных одежд, в которые было облачено его тело. Длинное чогори, отороченное черным мехом, было ужасно изношенным от долгой носки. Собираясь протереть рану на шее мягкой тканью, смоченной в воде, она заметила тонкий шнурок, покрытый кровью, и осторожно потянула за него. Ее пальцы коснулись маленького шелкового мешочка, висевшего на конце шнурка. На внешней стороне, запятнанной кровью и почти потерявшей первоначальный цвет, были вышиты буквы, которые она не сумела прочесть. Что там внутри? Беки попыталась открыть мешочек, но в ее руку вдруг вцепились мертвой хваткой, было не пошевелиться.

Глаза раба ярко сияли сквозь спутанные волосы. Черные зрачки стеклянными бусинами блестели средь голубоватых белков. Беки показалась, будто в этих глубоких, как Далайнор[75], и холодных, как лед, глазах пылал огонь. Лед и пламень – вот так сочетание! Она вдруг поняла, о чем говорил отец, купивший раба из-за глаз. Однако разглядывать их и дальше она не могла: мужчина необычайно сильно вцепился ей в руку.

– Я больше не буду трогать твои вещи, пусти! – стиснула зубы, лишь бы не закричать, она. – Раз ты так силен, отец, похоже, был прав: лечение ни к чему.

Когда он отпустил ее, Беки потерла нывшую от боли руку.

– Кто ты? – тихо спросил он.

Голос его звучал приятно. Но рассерженная Беки неожиданно огрызнулась:

– Тебя купил мой отец. Так что следи за словами, когда говоришь со мной.

– Зачем ты пришла сюда?

– Не могу просто так оставить человека умирать.

Она раздраженно придвинула ему поднос, который принесла. Там лежали кусочки ткани, лекарственные травы, сушеное мясо и кумыс. Безучастно посмотрев на девушку и на принесенное ею, Лин завалился на спину, утратив последние силы держаться прямо. Его рука безвольно упала на пол. Живой мертвец. Вновь посмотрев на него, Беки стала задаваться вопросом, откуда только взялась его неистовая сила. У него на груди лежал мешочек, внутрь которого она пыталась заглянуть. Странный. Оставив его лежать с закрытыми глазами, она покинула амбар.

Следующей ночью Беки пробралась туда во второй раз. Она вновь и вновь твердила себе, что идет лишь убедиться, обработал ли он раны и съел ли хоть что-то. Как она и сказала, не могла просто оставить человека умирать. Если бы не это, и не пришлось бы тайком пробираться в амбар! Беки поджала губы.

Когда она тихо, словно кошка, прокралась внутрь, лежавший на полу мужчина бесстрашно окинул ее взглядом. Он тщательно промыл раны и стер грязь с лица, и теперь его кожа выглядела бледной и гладкой, не сравнить с прошлой ночью. «Как хорошо, что на лице нет шрамов», – неосознанно подумала она. Глаза, что не давали ей сомкнуть глаз, столь же прекрасные нос и губы – и все на одном лице! От восхищения Беки не могла оторвать от него глаз.

– Зачем ты снова пришла сюда? – спросил он.

Увидев, что с подноса исчезла вся еда, которую она принесла вчера, Беки довольно улыбнулась и протянула ему новую еду и чогори. Он, казалось, растерялся.

– Я благодарен за помощь, но тебе лучше не нарушать приказов отца. Возвращайся к себе.

– Если уж помогать людям, так до самого конца. Не беспокойся обо мне, лучше поправляйся скорее.

Даже собственные родители не могли сломить ее упрямства, что уж говорить о рабе! На это, казалось, намекали и ямочки на щеках, которые стали заметны, когда она растянула свои пухлые губы в улыбке. Ничего не ответив, мужчина отвернулся к стене. Так Беки и приходила к нему каждые два-три дня с лекарствами и едой. Даже принесла тайком неимоверно дорогое средство, которое ее отец привез из Тэдо. Она и сама не знала, отчего так усердно заботится о нем, но, как бы то ни было, благодаря этому его состояние значительно улучшилось. Однако раб не отвечал на ее искренность тем же – так и оставался холодным. Беки бесчисленное множество раз спрашивала, откуда он, чем зарабатывал на жизнь и как стал рабом, но он так и не ответил.

Чем дольше он молчал, тем любопытнее ей становилось. Беки была уверена: рожден он не рабом. Она предполагала, что купленный ее отцом молодой мужчина прежде был правителем земель или не последним воином в родных землях, а после потерпел поражение в бою и попал в плен, но даже тогда отказался подчиниться каану. А может, он был богатым торговцем или наследником знатного рода, который пустился в путешествие, но был ограблен разбойниками? Она усердно спрашивала о том о сем, но он лишь молча слушал, даже не хмыкал. Но Беки неустанно продолжала пытаться. Приходя в амбар, она всякий раз уверяла, что хочет лишь дать ему еду и лекарства, но и сама понимала, что это просто предлог. Ночи, когда она без умолку болтала, пока он лежал рядом, были самыми желанными и приятными моментами ее повседневной жизни.

А затем вернулся отец – все это время он находился в отъезде. Он ожидал увидеть, как его раб на последнем издыхании просит пощадить его, и пришел в ярость, когда выяснилось, что тот пышет жизнью.

– Кто ослушался меня и проявил к нему милосердие? Забыли, что «Великая яса» гласит: «Кто даст пищу или одежду полоненному без позволения полонивших, тот предается смерти»?!

– Не бранись на других, отец. Это я ослушалась и разгневала тебя, – преодолев свой страх, вышла вперед Беки.

На нее обеспокоенно взглянул отец:

– Почему ты сделала это, Беки? Почему помогла ему?

– Не оставлять страждущих – Божья воля, отец, – подняла она серебряный крест.

Отец покачал головой:

– Я не желаю винить тебя, дочь моя, но он никогда не присмиреет, если вновь не окажется на грани жизни и смерти. Десяти дней не пройдет – попытается сбежать.

– Я не позволю ему сбежать, отец, обещаю. Ни через десять дней, ни через год, нет, даже через два. Если окажется так, отдай его мне – так я докажу, что он мне покорился.

– Тебя ждет разочарование, уверяю. Он настоящий волк, а не послушный питомец, – горько улыбнулся он и погладил дочь по голове. – Но я принимаю пари. Взамен, если он сбежит, я выдам тебя за Кутлуг-Буху из рода найманов[76].

– За этого болвана! Но ты обещал не выдавать меня за того, кто мне не мил!

– Но это не значит, что тебе не придется нести ответственность за свои слова, Беки. Приручи этого волка и не отпускай. Если не сбежит, я отдам его тебе навсегда. Сбежит – ты выйдешь за Кутлуг-Буху. А если он возьмет тебя в плен и убежит, в том будешь повинна лишь ты одна, Беки.

Выслушав великодушное, но неоспоримое решение отца, она поджала губы.

– Хорошо, отец. Если я на два года удержу его в своих руках, браку не бывать.

Так, взяв раба под свое крыло, Беки назвала его Юсуфом и велела переселить в кибитку почище. И серьезно поведала ему обо всем. Раб выслушал ее, но, как и прежде, остался равнодушен, тогда она в тревоге попросила:

– Просто веди себя спокойно, Юсуф. Терять тебе нечего. Я не стану принуждать тебя к тяжелому труду, и ты можешь и дальше говорить со мной на «ты». Но ни в коем случае не убегай! Я лучше умру, чем выйду за кого-то вроде Кутлуг-Бухи. Понимаешь? Я лучше умру, чем выйду за того, кто мне не мил!

Юсуф слегка нахмурился. Его холодный и бесстрастный взгляд на мгновение переменился, но вскоре вновь стал прежним. В тот миг издалека долетела мелодия моринхура. Музыку играли на празднестве, которое устроили в честь возвращения отца. Беки заметила, как заслышавший струны Юсуф украдкой прикоснулся к груди через ткань одежды. После она часто видела, как чутко он отзывался на мелодию моринхура, поэтому решила обучиться игре на нем.

Но так было не всегда: порой музыка заставляла его погрузиться в себя лишь глубже. В такие моменты выражение его лица, сладостное и наивное, было не понять. В такие моменты Беки казалось, что ее сердце накрепко сжимают в кулак. Но, как бы то ни было, в тот первый дней он долго слушал перезвоны моринхура, а после пробормотал еле слышно:

– Два года… – Наконец подняв голову, он посмотрел ей в глаза и пообещал: – Хорошо, я не стану сбегать, даю слово. Но только до тех пор, пока ты не выиграешь пари.

Беки широко улыбнулась и энергично закивала. Всего-то нужно было завоевать его сердце за эти два года. И он уже никогда не сможет убежать от нее! Уголки ее губ приподнялись, как бывало всякий раз, когда она проявляла упрямство. А Юсуф и правда сдержал обещание. Даже полностью оправившись от ран, он ни разу не попытался бежать.

«До сих пор?» – хмурился ее подозрительный отец всякий раз, как видел раба рядом с Беки. Когда оказалось, что он просчитался, надеясь с легкостью одолеть свою волевую и упрямую дочь, отец девушки забеспокоился. Юсуф был из тех, кто, не пройдет и десяток дней, сбежал бы, пусть даже пришлось бы красть хромую лошадь, однако и месяц, и два месяца, и даже полгода спустя он не предпринял попытки к бегству.

Какое волшебство сотворила его дочь? А если раб смеет дерзко заглядываться на Беки? Если так, нельзя это спускать! Однако внимательно понаблюдав за дочерью и Юсуфом, он понял, что подобные беспокойства беспочвенны. Раб был замкнут и тих, большую часть времени желал пребывать в одиночестве; скорее уж Беки заглядывалась на него. Прознав, что Юсуф искусно владеет оружием, она стала приставать к нему с просьбами обучить и ее. Глядя на румяное лицо дочери, что расцветала подобно розе, он никак не мог оставить все как есть.

Он все ломал голову, как бы дать Юсуфу возможность сбежать, но результаты мало обнадеживали. Повезли его на охоту в бескрайние леса и степи – так он вместо того, чтобы ускользнуть, проявил свои чудесное умение обращаться с луком, стрела его настигла дичь, которую упустили охотники. Даже средь суматохи праздничных дней отправляли в одиночестве в конюшни, но он лишь спокойно наслаждался перезвонами моринхура. Отец Беки, отчаянно желавший заполучить его в момент покупки, теперь отчаянно желал, чтобы тот исчез. Но и убить его было нельзя: упрекнуть Юсуфа было не в чем, а быть обвиненным в трусливом использовании уловок, нарушавших данное дочери обещание, ему не хотелось.

Затем в Каракорум прибыл Хайсан, и, поскольку этот жизнерадостный принц восторгал Беки, ее отец посчитал, что уж это-то будет отличной возможностью разлучить дочь с Юсуфом. С юных лет она проявляла те же воинственность и храбрость, что ее братья, и всегда мечтала ступить на поле брани, как знаменитая дочь хана Хайду, Хутулун-Чаха. Беки ожидаемо загорелась желанием последовать за принцем. Отец притворился удивленным и попытался отговорить ее для вида, но исподволь продолжил поощрять смелые чаяния дочери рассказами о дочери Хайду.

– Твой Юсуф – человек настолько выдающийся, что равнодушен к чужим талантам. Разве ж этот высокомерный раб признает кого-то столь великого, Хутулун-Чаха?

Одним мимолетным замечанием он разжег огонь, в котором Беки вспыхнула, словно сухой лист. Вскоре она тайно последовала за войском принца, направлявшимся к Хангаю, но, как того и ожидал отец, ее обнаружили и прогнали. Он прекрасно знал характер собственной дочери и понимал, что легко сдаваться Беки не по душе, поэтому она раз за разом будет совершать одни и те же глупости. Но в конце концов вернется домой. Пока она вновь безуспешно пыталась добиться желаемого, отец девушки позвал Юсуфа на разговор.

– Ты свободен, Юсуф. Я дам тебе денег сколько пожелаешь, и можешь идти куда твоей душе угодно.

– Не угодно.

Такой ответ удивил отца Беки. Чертов щенок! Сбегает, когда пытаются поймать, но не уходит, когда его отпускают, – одни проблемы от нрава этого раба.

– Вы отдали меня своей дочери, поэтому лишь ей дано даровать мне свободу, – отрезал Юсуф.

Так он и не покинул их дома к моменту, когда Чонгур схватил Беки и привез ее домой. Отец пришел в ярость: минуло два года, как они с дочерью заключили пари. Она победила. Беки не вышла за нелюбимого человека, а Юсуф теперь принадлежал лишь ей. Окончательное поражение отец понес, когда Чонгур пообещал все же отвезти его дочь к Хангаю. Единственное, что ему оставалось, – убедить Юсуфа, который последует за ней на поле брани, позаботиться о безопасности Беки.

В то время они с отцом тревожились о разном. Чем ближе был исход пари, тем больше Беки страшилась того, что Юсуф в конце концов уйдет. Только минует два года, он, должно быть, бесследно исчезнет подобно ветру. День за днем сердце ее болело от страха пред грядущим, и после долгих раздумий она все же решилась осторожно заговорить с Юсуфом:

– Когда уедешь отсюда, забери меня с собой. Тогда ничто тебе не помешает.

– Если пойдешь за мной, сама и станешь помехой, Беки.

– Я воительница! Меня признал сам Хайсан! Я с ранних лет стреляю из лука, а еще ты научил меня обращаться с клинком!

– Это неважно. Если последуешь за беглым рабом, будущее не принесет тебе ничего хорошего.

– Можешь считать меня слабой и смотреть на меня свысока, но я докажу тебе, Юсуф! Докажу, что со своими навыками никогда не стану тебе помехой.

Хоть он и сказал, что совсем не то имел в виду, Беки все равно пошла на риск, чтобы это доказать. Со всей смелостью она попыталась вступить в войну, потребовав от него не решать поспешно и судить ее по смелости и способностям. Однако план совершить подвиг, который произведет впечатление на Юсуфа, тотчас провалился: не успела она и стрелы пустить на Алтае, ее отправили домой. Чем больше он говорил о том, что ее участие в войне не имеет никакого отношения к его побегу, тем упорнее она следовала за ордой Хайсана – безрезультатно.

В глубине души Беки и так знала, что Юсуф ни за что не позволит ей пойти с ним, но становилась все более одержима этими нелепыми доказательствами. И вот все рухнуло: ее схватил Чонгур, а два года остались позади.

Беки выиграла пари, но дрожала в страхе, что Юсуф вскоре уйдет. И, как она и думала, он сбежал без всякого снисхождения: бесследно исчез на Селенге, куда они с Чонгуром отправились на охоту. Если бы он не вернулся спасти Эль-Тэмура, когда на того напал медведь, и если бы сама она притворно не звала на помощь, они с Юсуфом разлучились бы навсегда.

– Да как ты мог только подумать о том, чтобы так просто уйти? Так холодно! Даже не предупредив, не попрощавшись!

– Странно думать, будто беглый раб станет прощаться.

Беки топала ногами от возмущения, но только увидела его равнодушие, как силы совсем иссякли. Но она была из тех, кто не сдается до самого конца.

– Я ни разу не приказывала тебе как госпожа, Юсуф. Но ведь должен раб подчиниться хоть одному приказу той, кому принадлежит? – уперев руки в боки, широко распахнула глаза она. Юсуф нахмурился. Но губы его растянулись в небольшой улыбке, и это придало ей смелости. – Поехали на Алтай вместе. Выйди на поле боя со мной. Защити свою госпожу от смерти, Юсуф.

Прежде чем просить об этом, она все рассчитала. Если Юсуф согласится, она использует его обещание как предлог держать его рядом, пока он не исполнит намеченного. За прошедшие два года Беки поняла, что он всегда держит свое слово. Быть может, принц не позволит ей остаться в лагере и велит вернуться в Каракорум, тогда она не вступит в битву, а у Юсуфа не будет шанса ее защитить. А если хоть на мгновение покажется, что он собирается сбежать, она тотчас отправится к принцу и будет просить позволить ей ступить на поле брани. Принц Хайсан вновь откажет, и тогда приказ так и останется неисполненным. Так будет происходить из раза в раз, пока Юсуф наконец не бросит свои попытки сбежать и не останется с ней. Беки встревоженно ожидала ответа, но он неожиданно бросил лишь холодное:

– Как пожелаешь.

Все оказалось до того просто, что Беки почувствовала легкое разочарование. Может, стоило еще тогда не попросить взять с собой, а приказать? Вместо «забери меня» сказать «забери свою госпожу»? Она сожалела об этом всю дорогу до Хангая.

Когда Хайсан попросил отдать ему Юсуфа, она с готовностью согласилась: посчитала, что сбежать от него будет куда сложнее. Да и «я смогу устроить ваш брак» звучало слишком заманчиво. Теперь, когда объединенное войско Хайду и Дувы разгромлено, принц гарантирует Юсуфу новый статус, ведь в победу он внес не меньший, если не больший вклад, чем любой другой багатур. Во время их личной встречи Хайсан даже обещал Беки, что поддержит их с Юсуфом брак.

Они молча сидели у склона холма, освещенного полной луной. Глаза их были прикрыты, словно их захватила музыка. «Останься со мной, Юсуф, – все печальнее пел моринхур Беки. – Мне не важно, откуда ты и чем занимался прежде. Просто будь рядом, здесь, со мной». Доиграв до последней ноты, она отняла смычок от инструмента, оставив в музыке томительное и тягучее послевкусие.

– Тебе нравится эта песня. Другие тебя не интересуют, но к этой ты прислушиваешься всегда, – сказала она так, словно знала о нем все. Лин криво улыбнулся, и она призналась, покраснев: – Я не умею играть ничего, кроме нее.

Понял ли он ее чувства? Сорвав травинку, он поднес ее к губам и легонько подул.

– Она напоминает свирель, на которой мне прежде играл кое-кто.

– Кто?

Не дав ответа, Лин подул на травинку-свирель. Тонкий и острый звук мало походил на перезвоны моринхура, но было у них кое-что общее. Тихая мелодия, проникающая в самое сердце, песня луны, восходящей в черном небе. Взгляд Лина был устремлен вдаль, глубоко в пустоту. Что он желал увидеть? Беки была печальна оттого, что не могла постичь мрачной тени на его лице. Тело его было рядом с ней, но мысли унеслись вдаль бескрайней степи.

– Ты… – тихонько прошептала Беки, – больше не раб, Юсуф. Хайсан принял тебя. Найди здесь свое место. Своих людей, товарищей, друзей… найди семью.

Он вытащил травинку, которую зажимал меж губ. В ночной тишине его взгляд устремлялся все дальше. Лин казался лишь оболочкой, но Беки говорила с ним, заглушая тревогу, что нарастала в груди, словно высасывая из нее всю душу:

– Хайсан обещал. Сказал, если добьешься успехов на поле боя, он сделает тебя нойоном и поможет устроить твой брак. Ты должен стать моим супругом, Юсуф.

Лин оглянулся на нее. Краснея и не в силах посмотреть ему в глаза, Беки продолжила:

– Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. На поле боя, при дворце и дома.

– Возвращайся в Каракорум, Беки. Тебя ждут родители.

– Юсуф, я говорю, что…

– Война не окончена. Детям здесь не место.

– Я не ребенок! – вдруг вскочила она, и лежавший у нее на коленях моринхур рухнул на холодную землю. – Мне исполнилось восемнадцать! И сейчас я говорю с тобой о браке, не игнорируй меня!

Беки вдруг набросилась на него с пугающей скоростью, и Лин, потеряв равновесие, пошатнулся. Пещера была настолько неглубокой, что даже малейшей неосторожности хватило бы, чтобы выкатиться наружу. А Беки влетела в него с такой силой, что они словно мячик покатились вниз по крутому склону.

– Ты в порядке? Не ушиблась? – Лежа на мелкой траве и чувствуя тупую боль в спине и затылке, спросил Лин у Беки, покоившуюся у него на груди. На ней не было ни царапины: склон, с которого они скатились, был невысоким, а Лин успел притянуть ее к себе, чтобы защитить. Но кое-что сейчас было для нее важнее. Схватив его за ворот, Беки воинственно прижалась к чужим губам своими. Его тонкие губы были столь же холодны, сколь и глаза, в которые она взглянула, оторвавшись от его лица.

– Ребенок этого бы не сделал. Я говорю о тебе и обо мне, о нас. Я хочу быть рядом с тобой. Не с родителями, а с тобой. Где угодно: хоть в Каракоруме, хоть в горах, хоть в пустыне, да хоть в аду. Разве ты не видишь? Я говорю, что люблю! Тебя!

Слезы навернулись на ее пепельные глаза. Заструились вниз и стали падать на щеки Лину. Он спокойно стер их с ее век и сухо сказал:

– Мне жаль, Беки, но в моей истории тебя нет.

– Но ты не оставил меня! Помог избежать свадьбы с тем, кто мне не мил, а когда я испугалась, что на меня набросится медведь, вернулся. Ради меня! Ты выслушал приказ сражаться со мной на Алтае и защищать меня в бою. И даже после этого не сбежал и остался здесь. Меня нет в твоей истории? Ты лжешь, Юсуф!

– Тебя нет в моей истории, но ты напоминаешь мне о той, кто в ней есть, Беки.

– О ком? О том человеке, что играл тебе на свирели?

– …Да.

– Это девушка?

– Да.

– Она похожа на меня? Тоже кереитка?

– Нет, совсем не похожа. Но кое-что в тебе напоминает мне о ней. Ты не можешь оставить другого в беде, ты упряма и своенравна, ты говоришь, что лучше умрешь, чем выйдешь за того, кто тебе не мил, и даже заставляешь меня учить тебя сражаться на клинках – твои слова и поступки во многом похожи на ее.

– Она… умерла?

– …Не знаю. Мне остается лишь надеяться, что это не так.

– Отправишься искать ее?

Лин сел. Едва не соскользнувшая у него с груди Беки крепче схватилась за его чогори. Когда он попытался убрать ее руки от себя, она вцепилась в ткань еще крепче. Он тихонько прикусил губу.

– Я могу скинуть тебя, Беки. Я не груб с тобой лишь потому, что думаю о ней, показавшей мне, каково это – занимать девичье сердце.

Глаза Беки блестели. Ее дрожащие руки отпустили ворот Лина, но вдруг быстро ухватились за тонкий шнурок, висевший у него на шее. Вскочив, она отошла на несколько шагов назад, крепко сжимая в руке выцветший порванный мешочек, с которого свисал порванный ей шнурок.

– Я спасла тебя, Юсуф! – Голос ее охрип, хоть она и не лила слез. – Если б не я, ты бы умер! Если б не я, ты бы не оказался здесь, не встретил Хайсана и не избежал рабской доли! Если б не я, ты бы…

– Я благодарен за это. – Отряхнув колени, он поднялся на ноги и, взглянув на Беки сверху вниз, протянул ей руку. – Но не стану брать тебя в жены, чтобы отплатить за милость. Верни, Беки. Это очень ценная для меня вещь.

– Нет, – спрятав руку за спину, нерешительно отступила она. – Хайсан рассказал мне, что ты преступник и не можешь вернуться туда, откуда прибыл. Поэтому он обещал устроить нашу свадьбу, чтобы ты мог обосноваться здесь, под его покровительством. Мой отец – главный из кереитских нойонов, а моя мать родом из племени конгратов[77]. Если войдешь в мою семью, с твоими навыками ты достигнешь огромных высот. Позабудь земли, куда тебе больше не вернуться, и людей, кого уже не встретить, Юсуф! Если этот мешочек напоминает тебе о родине и о той девушке, пора избавиться от него. Пока он при тебе, ты так и остаешься преступником и рабом! Неважно, что в нем! – кричала она и трясла шелковый мешочек, но, не сумев сдержать эмоций, разорвала его. Несколько длинных тонких прядок вылезли из мешочка и запутались вокруг ее пальцев, точно волны. Их подхватил и унес прочь из степи сильный ветер. – Ой! – Беки и не подозревала, что содержимое мешочка может так легко улететь. Запаниковав, попыталась ухватиться за прядки, но было слишком поздно. Она так сильно испугалась, что уронила даже мешочек и, показав Лину опустевшие ладони, тихонько забормотала: – …Извини, Юсуф. Я и не думала, что…

– Ладно. А теперь уходи.

Голос его не прозвучал ни высоко, ни низко, ни громко, ни тихо. Беки смотрела на него со страхом, но он не сердился. Но от того, как спокойно он стоял на месте, становилось только страшнее. Силясь скрыть дрожь в голосе, она спокойно сказала:

– Это к лучшему, Юсуф. Вот ты и избавился от прошлого. Ее здесь нет, но я рядом и буду напоминать тебе о ней. Я стану ее заменой. Смотри на меня так, как хотел бы смотреть на нее. Думай обо мне так, как хотел бы думать о ней, и обнимай меня так, как хотел бы обнимать ее. Я стерплю сколько угодно.

– Не могу, Беки. Хоть я и сказал, что вы похожи, не могу.

– Почему? Потому что я не она? Но разве ж это обязательно должна быть она?

– Ради тебя. Для одних я до конца жизни останусь преступником, для других – рабом. Мне нечего тебе предложить. Тебе не стоит и дальше тратить время впустую.

– А тебе не стоит тратить жизнь впустую! Лучше подумай, что тебе нужно сейчас!

– Сейчас мне нужно лишь побыть одному.

Беки сморщила нос. Сжала губы так сильно, что они побелели, и, яростно взглянув на Лина, развернулась и убежала. Когда она совсем скрылась вдали, он осторожно ощупал траву там, где прежде стояла Беки. Неужели ветер был настолько сильным, что и мешочек унесло прочь? Но под руки ему попадали лишь тонкие травинки. В поисках мешочка он постепенно отходил все дальше. Но как бы настойчиво Лин ни искал, ему не удавалось найти маленький шелковый мешочек, наверняка валявшийся где-то. Тогда к нему и подошел скрывавшийся в темноте Хайсан. Заметив приближающегося принца, Лин опустился на землю и раздраженно покачал головой.

– Твое воздержание излишне, Юсуф. Беки не так уж плоха. – Наклонившись, он поднял с земли валявшийся моринхур. Он играючи провел по струнам, а затем, пожав плечами, взял инструмент в одну руку, а смычок – в другую. – Не тот она выбрала инструмент. Моринхур обладает силой напоминать людям о позабытом долге. Во всяком случае монголам. Слышал историю о Чингисхане? – подошел он и сел рядом с Лином, будто они были близкими друзьями; тот делал вид, будто не видит Хайсана. Он продолжил весело рассказывать: – Историю о тех временах, когда он, еще не став кааном, влюбился в одну девушку из своего гарема. Ее звали Холлон, должно быть, она была из людей Корё. Забросив дела, он вместе с ней коротал дни у реки Ялуцзян[78]. Чтобы вернуть его в имперский дворец, оттуда отправили человека. То был мастак играть на моринхуре. Когда он закончил свое выступление, Чингисхан вспомнил о своем долге и вернулся во дворец. Похоже на зов степи, правда? А что насчет тебя? К кому моринхур велит вернуться тебе? К Иджил-Бухе? Или к той сопернице Беки, что играла тебе на свирели? Желание, которое ты поведаешь мне, когда придет время, – отыскать эту девушку? – Не получив никакого подтверждения своим словам, Хайсан с нескрываемым любопытством распахнул рот. Однако и тогда он не прекратил подтрунивать и смеяться над Лином. – Если к нему, ты совсем скоро сможешь последовать зову моринхура, Юсуф.

Лишь тогда он оглянулся на принца.

– Я думал, вы пошлете меня за ним, лишь когда война окончательно завершится.

– Хм, тут ты прав. Я еще немного понаблюдаю за происходящим… Но, похоже, благодаря твоим метким выстрелам в Хайду и Дуву все кончится куда проще, чем я ожидал. Со дня на день Хайну не станет, и Дува примкнет ко мне. Останется лишь с его помощью разделить Угэдэйский улус. На Алтае еще держится Мэлик-Тэмур из рода Ариг-Буги[79], вставший на сторону Хайду, но скоро и он попадет мне в руки. Значит, первый шаг на пути к престолу почти завершен. Я собирался лично сообщить, что пришло время как следует проверить мать с братом и Иджил-Буху. И близок день, когда ты, Юсуф, отправишься в Тэдо, чтобы сделать это.

– В Тэдо…

Пристально вглядываясь в темноту, Лин что-то бормотал, и вдруг глаза его стали черны как смоль. Счастлив ли он, сказать было нельзя. Хайсан поджал губы. Как бы то ни было, лицо Лина оставалось серьезным. Желая увидеть, как на его лице отразится смущение, принц похлопал его по плечу и рассмеялся.

– Тэдо не там! Если пойдешь в том направлении, куда глядят твои глаза, окажешься в пустыне. Быть может, твой взгляд сам собой устремляется туда, потому что тебе суждено было погибнуть в Такла-Макане? Если бы отец Беки не отвез тебя в Каракорум, лежал бы сейчас где-нибудь в песках твой скелет.

Лин не смутился и даже головы по направлению к Тэдо не повернул. Его глаза глядели все туда же, будто он и впрямь желал увидеть пустыню. Ну он и скучный! Хайсан остался недоволен. В нем не было ни капли душевности, так отчего Лин заботился об Иджил-Бухе? Не похоже, что чужая красота была бы достаточным объяснением этому. Красивых мужчин в мире, может, и меньше, но все равно немало. И вокруг Лина их было предостаточно. Возможно, причина крылась не во внешности Иджил-Бухи, а в его характере – точно таком, как у самого Суджон-ху.

Ван Лина, эту холодную глыбу, хотелось измучить. Пробиться сквозь толстую корку льда, служившую ему броней, обнажить запрятанную глубоко внутри тонкую плоть и раздавить ее, вынудить сдаться. Быть может, поэтому его так привлекал Иджил-Буха: Хайсан знал, что тот от рождения был волком, который проявлял жестокость и без причин. Вдруг одна мысль промелькнула у принца. А Лин-то небось тоже в растерянности! Принц мысленно хлопнул в ладоши.

– Вот только я не знаю, могу ли довериться тебе всецело, Юсуф, – нахально бросил принц. От его голоса резало слух. И дурно было слышать такое от господина, которому принадлежала вся жизнь Лина – он вправе был ее отнять. – Откуда мне знать, что ты не вступишь в сговор с Иджил-Бухой, не встанешь на его сторону и не попытаешься препятствовать мне? Чрезвычайно опасно отпускать в одиночку человека вроде тебя, чье сердце полно тьмы. Поэтому я подумываю отправить в Тэдо кого-нибудь еще. Как доглядчика за доглядчиком.

– Уже решили, кто это будет?

– Конечно! Никто другой не справится лучше. Вы провели вместе немало времени и давно привыкли друг к другу. За каждым твоим движением будут пылко следить соколиные глаза… – нарочно сделал паузу Хайсан. Когда бесстрастные глаза Лина слегка сузились, принц наконец почувствовал облегчение. – …Да, глаза Беки.

– Если вы надеетесь использовать ее, чтобы привязать меня к себе, затея, должен сказать, бессмысленная.

– Что ж, дело не только в этом. Такие мысли, конечно, тоже приходили мне в голову, но… увидев, как ты относишься к Беки, я передумал. Однако я обязан заботиться обо всех здешних людях. В том числе о ней. Беки всего на три года младше, но мне она как дочь. И мне бы хотелось сделать для нее хоть что-нибудь приятное.

– Вы предлагаете мне тайком следить за происходящим в императорском дворце в Тэдо вместе с ней? Это ведь было важно для вас, разве нет? Теперь вы говорите, что и мне провалиться позволительно?

– Тут уж я доверяюсь твоим навыкам, Юсуф. На дурака, который провалится лишь оттого, что возьмет с собой девушку, ты не похож. Не ты разве поразил Хайду, пока защищал Беки на поле битвы?

– Даже если я предам ваше величество, Беки не сможет тягаться со мной. Доглядчик она бесполезный.

– Если предашь меня, я убью ее. Беки мне как дочь, но если она не справится с поручением, ей придется понести ответственность.

В глазах Лина тотчас вспыхнуло синее пламя. Поймав его холодный взгляд, Хайсан лукаво ухмыльнулся. «Думаешь, я лгу?» – звучало в его ухмылке, прекрасно знакомой Лину. Он видел такие столь часто, что теперь они вызывали лишь отвращение.

– Мне нет дела до того, что с ней станет. Если потребуется, я и собственными руками ее убью, – глумливо улыбнулся он в ответ.

– У меня глаз наметан на людей, Юсуф. Ты этого не сделаешь.

– Вы ошибаетесь, – отвернулся Лин. Довольно хмыкнув, Хайсан поднял инструмент.

– Что ж, увидим позже, прав я или нет. Тебе, похоже, нужно побыть в одиночестве, пойду я. Утешу и обнадежу огорчившуюся Беки.

Он удалился, насвистывая мелодию, которую прежде играла Беки, словно та была привычна его слуху. Оставшись в одиночестве на просторах темной степи, Лин потряс волосами, до того спутавшимися, что напоминали птичье гнездо.

– Тэдо… – тихонько пробормотал он. Под протянутой к земле ладонью беззвучно ломались травинки. Тэдо, зимняя столица Империи. Город, где он некогда жил пленником. Наконец он направляется туда. Туда, где живет Вон, лишившийся трона. Туда, где, быть может, живет и Сан.

«Он точно забрал ее с собой, если только она не умерла. – Медленно подняв взгляд, он вгляделся в темную даль. – Ван Лин не существует, никогда не существовал, так с чего мне исполнять твои приказы? Однажды это тело уже умерло. Не вернусь к его высочеству. Я…» – изо всех сих сжал он кулаки.

– Сан! – будто стон, затерявшийся в тьме, сорвалось с губ ее имя. Если верить Хайсану, там, вдалеке, раскинулась пустыня, откуда нет возврата. В ней, словно пар, растворился и голос Лина, взывавший к Сан. Черная, точно смоль, тьма была ему холстом, и годы спустя хранившим ее лик, так часто вспоминавшийся ему. По-прежнему двадцатитрехлетняя, она тотчас кричала: «Лин! Вот же болван!» Только бы она была жива, хоть рядом с Воном, хоть где, но только бы она была жива! Лин закусил губу. И тут…

– Иди сюда, Лин! Вот же болван! – эхом донесся ее тихий голос, и вновь повисла тяжелая тишина. Откуда он взялся? Вскочив на ноги, Лин огляделся. Луна, степь и тьма – вот и все. Затаив дыхание, он изо всех сил прислушался в надежде вновь услышать Сан. Но вокруг шумел лишь ветер, и оставалось лишь думать, будто ее голос почудился ему от застаревшей тоски.

«И даже так она зовет меня болваном», – рассмеялся Лин и вновь принялся ощупывать траву прямо с того места, где сидел. Казалось, он так и продолжит гнуть спину в отблесках лунного диска, висевшего высоко в небе, пока не отыщет желаемое.

Медленно шагавшая Сан остановилась и стала с интересом наблюдать, как женщина раскатывает тесто в круглые лепешки и лепит те к стенкам большой жаровни, которой пользовались все жители деревни. Она множество раз ела наан[80], но никогда прежде не видела, как его готовят. Обычно для выпекания лепешек использовали жаровни внутри дома – туда помещали тесто, обвалянное в горячей золе и песке, однако сегодня в деревне отмечали праздник, поэтому трапезу разделяли друг с другом, а наан готовили в общей жаровне, куда помещалось по несколько лепешек зараз. Женщина была уйгуркой. Рядом с ней двое мужчин – тангут[81] и бродяга родом из империи Сун[82] – жарили ягненка. Сан пошла дальше по деревне. Монголы и турки-мусульмане черпали воду из общего колодца, а люди из Тибетской империи удобряли ею небольшое поле неподалеку, которое было усеяно зеленью.

– Лобсан, Мигым говорит, нужны овощи.

Лобсан – молодой мужчина с благодушной улыбкой, так подходившей его имени, что в переводе с тибетского означает «благой ум», – забрал у нее корзинку. Он был высок, и, глядя на него, Сан смутно припомнила ту ночь, когда встретила его средь песчаных дюн Такла-Макана, в той части пустыни, которую даже не назвать; припомнила момент, когда приняла его, приблизившегося к ним под звук бубенчиков, за Лина, и горько усмехнулась. Меж собой Лобсан и Лин были ни капли не похожи. Посмотришь при свете дня – и не поймешь, как их можно было спутать. Однако встреча с новым знакомым для заблудшей в пустыне Сан стала огромной удачей. Если бы не он, трое путников не провели бы этот месяц в деревне, а один за другим оказались бы погребены в песках.

С той лунной ночи, когда Сан услышала звон бубенчиков в пустыне, и до сих пор произошедшее казалось ей чередой столь удивительных событий, что приходилось даже задуматься, не было ли все это сном. Она лишилась сознания и рухнула лицом в песок, а очнулась от того, что козленок нежно облизывал ей щеки. Взгляд зацепился за множество одеял из овчины и корейскую кровать, стоявшую внутри какого-то шатра. Женщина средних лет подошла к Сан и, дружелюбно улыбнувшись, предложила миску козьего молока.

– Не торопитесь, пейте понемногу, – заговорила на корёском наречии та; Сан едва не выронила миску в удивлении.

Неужто все это ей лишь приснилось и вовсе она не покинула Корё уж несколько лет как? Не уплыла за море вместе с Сонхвой и остальными, заручившись поддержкой Тан, не открыла постоялый двор в Тэдо и не отправилась на поиски Лина в Самарканд вместе с Чан Ыем? Неужто Вон до сих пор ван, а она так и не сумела вырваться у него из рук? Взгляд сбитой с толку Сан заметался кругом, и тогда женщина схватила ее за руку.

– Пей и слушай. Меня зовут Мигым. Мы находимся в отдаленной деревушке, что лежит глубоко в песках Такла-Макана. Вас с друзьями нашел и привел сюда Лобсан – один из местных. Они оба в безопасности и сейчас отдыхают в другом доме, вы сможете встретиться позже.

– То есть мы в деревеньке где-то в пустыне? В корёской деревеньке в Такла-Макане?

– Нет, здесь живут не только корёсцы. Теперь, считая тебя, нас тут трое. – Видя недоверие Сан, кратко рассказала о деревне и о себе Мигым, уроженка Корё. Она была одной из тех девушек, кого отправили в Юань. Роду она была незнатного, но кое-кто из монгольской знати взял ее в служанки и стал взваливать на нее всяческую работу, даже насильничал над ней, пока Мигым не сбежала из его дома вместе с другим служкой, что родился в империи Сун, – тот пожалел ее. Спасаясь от преследований своего господина, они забрели в пустыню и заблудились, но – как и Сан – были спасены человеком, что приблизился к ним под перезвон бубенчиков. И, равно как и Сан, они очутились в этой необычайной деревне, где бок о бок живут люди с разных уголков мира.

Мигым рассказала Сан о том, что эта деревушка-оазис, где прежде проживали лишь уйгуры, давно уж стала наполняться людьми отовсюду; все началось с появления изгнанного из Монголии шамана и его последователей. Пусть Боорчи прогнали, он не растерял своих сил и потому искал в пустыне и ее окрестностях души, которые чувствовал собственной душой, и приводил их в деревню, откуда бы они ни были и в какой бы семье ни родились. Все, кого шаману удавалось отыскать, без исключения оказывались несчастными душами, нуждавшимися в помощи и спасении, – так вскоре деревушка и превратилась в сообщество совершенно разных людей.

– Так нас спас Боорчи? – спросила Сан.

Мигым покачала головой.

– Боорчи очень стар. Он едва может выйти из своей палатки. Меня и моего мужа Чунь Яна из пустыни вывел Камиль, уйгур. Звук бубенчиков, который мы услышали, шел от бубенчиков Камиля – их Боорчи наделил своей духовной силой. А бубенчики, которые слышали вы с друзьями, принадлежат Лобсану. Он пришел в Куньлунь из Тибета, и его тоже отыскал Камиль.

Мигым продолжила свой рассказ, и Сан узнала, что Камиль и Лобсан были не учениками Боорчи, а лишь молодыми жителями деревни, которые время от времени отправлялись в большой город-оазис, чтобы раздобыть необходимые деревне припасы. Чтобы пересечь пустыню, может потребоваться и духовная сила, но все же физическая – куда важнее в этом деле. А спасение Сан было не следствием таинственного притяжения бубенчиков, а скорее удачей – их с Лобсаном встреча была случайной и, строго говоря, больше походила на чудо. Однако, пусть это и было лишь удачей, события той ночи не стали менее впечатляющими. Сложив ладони вместе, Сан воздала глубокую благодарность Будде. А когда вслед за ней ладони сложила и Мигым, спросила:

– Так не все здесь поклоняются духам Боорчи?

– Никто и не заставляет. Камиль – манихей[83], а Лобсан – буддист, но и он верует не совсем так, как мы. В деревушке есть и мусульмане, и христиане. Мы не отвергаем верований друг друга, а уважаем их. Важно лишь, что мы трудимся на одной земле и вместе заботимся о стариках и детях.

– А если какая проблема появится, кто ее решает? К Боорчи обращаетесь?

– Собираемся все вместе и обсуждаем. Наши старейшины говорят, что мудрость одного – легкий путь к высокомерию. Даже если этот один – Боорчи.

Странное место. Сан вышла из шатра вслед за Мигым и, призадумавшись, оглядела деревеньку. Песок был всюду: и внутри, и снаружи. От остальной пустыни деревню отеляла живая изгородь из тонких кустарников, но она была необходима вовсе не для защиты от внешнего мира, а для спасения от песков, которые приносили порывы сильного ветра. Дома здесь возводились из чего придется, зато внутри их украшали предметами, привезенными из родных краев, поэтому убранство позволяло понять, откуда прибыли жители. За исключением некоторых личных вещей, все здесь было общим. Жители деревеньки набирали воду в общем колодце, выращивали зерно на общем пшеничном поле, а после готовили из его него наан и лапшу, разводили общий скот – овец да коз. В огороде у дома выращивали овощи, которые ели всей деревней, а в самом центре вместе играли все местные ребятишки.

Никто не делает того, что не зависело бы и от других. Каждый выполняет свою работу и помогает остальным в тех делах, какие не осилить в одиночку. Никаких пересуд о праве собственности, никаких обвинений, никаких фокусов с процентами и никаких ростовщиков с должниками. Все пользуются чем нужно и отдают тем, кому нужно. Никто не желает заиметь или истратить побольше.

Бедно, но прекрасно. Хотя на деле эти люди и не считали себя бедняками. Странное место. Сан вновь призадумалась. Эта необычайная деревенька привлекла ее внимание.

– Друг без друга нам не жить – мы это прекрасно знаем, – сказала Мигым. Быть может, именно благодаря суровой среде вокруг подавлялись их внутренние конфликты – и мелкие, и крупные, но взращивались в людях умение находить компромисс и благородство обуздать свой нрав. Однако разве ж всякий может вынести такую аскетичную жизнь?

Мигым добавила:

– Вовсе не каждый, кто попадает в нашу деревню, оседает здесь. Большая часть заблудших в пустыне восстанавливают здесь силы, берут еды и воды в дорогу да уезжают. Они лишь гости, что бывают у нас проездом. Есть в деревне и те, кто, заскучав по родным краям, уезжает, но таких немного. Здешним на самом деле некуда возвращаться. Сама деревня стала им родным краем. Да и мне.

Она поведала и о том, как покинуть это место. Лишь узкому кругу были известны пустынные тропы, однако причиной тому была не столько защита деревеньки, сколько сам переход через Такла-Макан: дорога была чрезвычайно трудной и мучительной. Мигым объяснила, что, когда наступит лето, можно будет последовать за Лобсаном, который отправится в большой город-оазис, чтобы закупиться необходимым. И добавила, что люди, покинувшие деревню, никогда прежде не возвращались: хоть они и шли за Лобсаном, дорогу обратно вспомнить никак не могли.

– Лишь раз летом? Значит, чтобы покинуть деревню, придется ждать целый год?

– Обычно – да, но вы лишь гости, поэтому все будет иначе: жизнь здесь совсем нелегка. Когда мы пошутили, мол, придется ждать целый год, твой друг-мусульманин едва в обморок не упал, – указала она на Азиза, сидевшего в тени шатра и ворчавшего что-то. «Не будь это шуткой, я бы и сама чувств лишилась», – выдохнула с облегчением Сан. Азиз и Чан Ый были вместе с высоким темнокожим мужчиной.

– Это Лобсан, – сказала Мигым, и он тотчас обернулся к ним. От его широкой молчаливой улыбки на душе стало тепло. Ему вспомнилось, как Сан, бросившись к нему, рухнула в песок и потеряла сознание. Подойдя поближе, он пообещал, что через пятнадцать дней отвезет их в Кучу.

И вот сегодня, когда уж больше месяца миновало с того разговора, а до отъезда трех гостей деревеньки остался лишь день, все жители хлопочут над подготовкой безыскусного пиршества.

– Мигым станет грустить, – поделился Лобсан, наполняя корзину свежими овощами. – Она была так счастлива говорить на родном языке. Да и ты сама ей нравишься.

– Я тоже грустить стану. Буду скучать и по Мигым, и по деревне, и по всем местным, – забрав корзину назад, ответила она. Это не было формальностью, оброненной из вежливости. Пусть они и пробыли в деревеньке совсем недолго, здесь, в маленьком оазисе посреди пустыни смерти, Сан увидела частичку той жизни, о которой мечтала.

«Все живут вместе. Мы с Лином, все мы живем вместе: обрабатываем землю, разводим скот, воспитываем детей. Я не член монаршей семьи, и титулов у меня нет. Мы все равны. Отныне и говорить мы будем на равных!» – поделилась она когда-то своим желанием с Сонхвой. А теперь думала, что, если это желание сбудется, их жизнь, должно быть, станет походить на жизнь в этой деревеньке.

– Приезжайте к нам еще. Мы всегда здесь, – с легкой улыбкой пригласил Лобсан, и Сан улыбнулась в ответ. Ей вспомнилось, как Мигым сказала, что люди, покинувшие деревню, никогда прежде не возвращались. Однако Сан кивнула и, развернувшись, пошла обратно – туда, откуда пришла.

Вот и еда почти готова. Вкусный аромат щекочет нос. По пути к дому Мигым Сан видела, как Чан Ый чинит поломанную кормушку, рядом с ним громко болтает одинокий Азиз, а вокруг резвятся деревенские детишки. Когда вода из узкой канавки, что вела от колодца, наполнила как следует отремонтированную кормушку, детвора, радостно закричав, пропустила вперед коз, измучившихся жаждой.

Не успели Чан Ый с Азизом заметить приближавшуюся Сан, дети окружили ее и стали хвататься за руки и за полы одежды. Как и когда-то давно в Корё, она была любимицей детворы. Когда те упросили ее поиграть вместе, Сан отдала корзинку с овощами Азизу и велела отнести ее Мигым. В замешательстве забрав корзинку, мужчина покачал головой, наблюдая, как Сан, смеясь, мчится куда-то вместе с детьми.

– И я принял ее за шестнадцатилетнего юнца! Даже подумать не мог, что она девчонка!

Пузатый торговец повернулся к мужчине, вытиравшему пот со лба рукавом, и громко сказал:

– Но я так и знал, что вы не ханьцы: язык, на котором вы общались между собой, был мне незнаком. Но даже так, пока мы не оказались здесь, я и не догадывался, что вы родом из Каули[84].

Чан Ый этих слов не понял, однако они с Азизом вместе направились к Мигым быстрым шагом. Все время, что они провели в деревне, торговец держался его и постоянно болтал о чем-то своем. Чан Ый научился примерно угадывать значение чужих слов по выражению лица и тону голоса. В размышлениях он глядел то на торговца, похлопывавшего себя по животу, то на корзинку с овощами, которую нес сам.

«Видимо, ворчит, мол, овощей маловато, чтобы утолить голод», – предположил Чан Ый.

– Только увидев вас двоих, я сразу понял: никакие вы не братья. Но и на обычную пару вы не похожу – слишком уж вежливо общаетесь… Она кто-то навроде принцессы? А ты ее страж?

«Жаловаться на недостаток еды ни к чему. Даже одна запеченная лепешка да миска козьего молока будут желудку в тягость».

– Ваши карманы полны серебра и драгоценностей, значит, если уж она и не принцесса, так точно госпожа из богатой семьи. Если отдадите серебро мне, я обещаю умножить его пятикратно! После того как мы покинем это место, конечно. Я лишился всего, что привез из Тэдо.

«Пусть сегодня и празднество, но готовят его довольно скромным, так что он, похоже, опять станет жаловаться».

– Даже мое вино вы выпили! – хлопнул себя по голове Азиз. – Точно! Без моего вина вы бы не пережили ту ночь. Я это к чему: не забывайте о благодарности! В конце концов, именно благодаря мне мы оказались здесь. Нужно сказать твоей госпоже: пусть из всех торговцев впредь водит дела лишь со мной!

Дабы усмирить Азиза, Чан Ый протянул ему кожаную баклагу, висевшую у него на поясе. Внутри был айрак, которым утром всех угощали местные монголы. Лошадей в деревеньке было немного, поэтому готовить его было нелегко и он ценился. Большая часть людей здесь пила ферментированное овечье или козье молоко, однако уроженцы Монголии особенно любили вино из кобыльего молока и готовили его каждое лето. Эти люди, готовые поделиться всем, что есть, сколь бы мало у самих ни было, наполнили айраком и баклагу трудившегося Чан Ыя, уверив, что это утолит его жажду.

Поскольку день был праздничным, а местных вокруг не было, Чан Ый посчитал, что должен хоть как-то сгладить настроение нахмурившегося Азиза, поэтому отдал ему баклагу и забрал корзину. Только мусульманин попробовал освежающий айрак, его выражение лица переменилось. Залпом осушив половину баклаги, он принял строгий вид и решительно заявил Чан Ыю:

– Если ты думал так расплатиться со мной за то вино, все не так просто. Мое вино было для вас живой водой.

– Не беспокойся об этом, можешь выпить все.

Когда Чан Ый ответил что-то на монгольском, Азиз широко разинул рот.

– Вот и договорились! Сделке быть, – облегченно закричал торговец, приобняв Чан Ыя за плечи. Не понимая его слов, тот посмеялся над простотой Азиза, развеселившегося точно ребенок от пары глотков айрака. Дальше они шли плечом к плечу – как близкие друзья.

– Собирайтесь же! Скорее сюда! – вперемешку на разных языках закричали дети, и жители деревни стали собираться возле огромного шатра.

Еда – основа всякого празднества. Всем собравшимся в кругу, какого бы пола и возраста они ни были, подают простенькую незамысловатую еду: лепешки наан, запеченную баранину, овощи. Каждый получает по чуть-чуть, поэтому никто не наедается досыта. Однако это вовсе не значит, что трапеза заканчивается быстро. Долго пережевывая небольшие кусочки мяса, люди мирно пребывали за общим столом. Еда ничем не отличалась от обычной. Зато в честь праздника всем беспрестанно подливали с трудом приготовленный кумыс, и постепенно собравшиеся пьянели все сильнее.

Не обошлось и без музыки с танцами. В зависимости от того, кто принимался за моринхур, барабаны и свирели, менялись мелодии и их тональности. А деревенские танцы были столь же разнообразными, как и местные жители. Здешние умели танцевать под любое исполнение и, только зазвучит музыка, не колебались ни секунды. Если поспевать за мелодией оказывалось нелегко, люди пели и танцевали. Взявшись за руки, дети бегали хороводом вокруг Азиза, запевшего после выпитого айрака. Когда Сан заиграла на свирели, которую возила с собой, запела и затанцевала Мигым. Чан Ый же, хлопая в такт, наблюдал за ними вместе со стариками, которым тяжко было присоединяться к веселью. Танцы и песни продолжались, и постепенно наступала темнота, день клонился к ночи.

– Иди сюда, Сан, – пощелкав иссохшими пальцами, подозвал Боорчи, восседавший на одеяле из овечьей шерсти. Она подошла к старику, на груди у которого, будто ожерелье, висело бронзовое зеркальце. С одной стороны от них люди до сих пор смеялись, болтали друг с другом, пели и танцевали, а с другой – пили алкоголь, приготовленный из молока деревенского скота, и тихонько беседовали. В расставленных тут и там жаровнях, прогревая воздух, потрескивал высушенный навоз. Могущественный шаман, уж ставший стариком, и Сан сидели в отдалении от остальных, поэтому прекрасно слышали друг друга, хоть и говорили негромко.

– Как жаль, что тебе нужно ехать. Неужто я не увижу тебя завтра?

– Да, дедушка, – будто она и впрямь была его внучкой, держала иссохшую руку старика Сан. Он великодушно улыбнулся, и его впалые глаза стали едва заметны под седыми бровями.

– Уже решила, куда направишься?

– Думаю ехать дальше на запад, в Самарканд. Надеюсь, я отыщу там кое-кого.

– А если не сможешь? – медленно и нечетко спросил старик, лишившийся большей части зубов.

Лицо Сан вдруг потемнело, но вскоре вновь прояснилось, и она бодро ответила:

– Вернусь туда, откуда прибыла. Там меня ждут друзья. И тот, кого я ищу, быть может, тоже приедет туда…

– А если отыщешь его, твоя душа обретет полный покой?

– …Наверное.

– Хм, «наверное»… – пальцем нарисовал он круг у нее на лбу. – Здесь, Сан, здесь пролегли темные тени. Ты жаждешь встретиться с ним, но страшишься этого. Что тебя пугает? Боишься, что он изменился за то время, что вы не виделись, и теперь уж он не тот, кого ты знала прежде?

– Нет, вовсе нет. Мне не важно, как Лин выглядит.

– Тогда чего?

– Встретив меня, он наверняка вспомнит и кое-кого еще. Как и я. И до конца своих дней нам придется жить с оставленной им раной на душе.

Она кратко рассказала старику о том, что произошло меж ними с Лином и Воном. Молча выслушав ее, старик тихо спросил загрустившую Сан:

– Ты ненавидишь хана, который прежде был тебе другом?

– Это невозможно. – Слезы навернулись на глаза, и она опустила взгляд. – Вон причинил нам ужасную боль. Поэтому я хотела сбежать и больше никогда его не видеть. Но возненавидеть его не смогла. Он бедный и несчастный человек. Должно быть, он проявил к нам такую жестокость, потому что и сам страдал не меньше. Не знал, как быть со своими чувствами, как развеять свои страдания. Он был нашим другом, но мы не сумели помочь друг другу. Не сумели быть честными друг с другом.

– А что насчет твоего потерянного друга? Он ненавидит хана?

– Не знаю. Думаю, он разделяет мои чувства, но, быть может, все наоборот. Я не знаю всего, что Вон сотворил с Лином. Однако Лин его никогда не забудет. Лишь это… мне известно.

Старик тихонько хмыкнул. Погрузившись в свои мысли, он замолчал на мгновение и осторожно прикоснулся к зеркалу, что висело у него на груди. Трудно было сказать, закрыты или открыты его скрытые бровями глаза, поэтому на первый взгляд казалось, будто он задремал. Некоторое время спустя старый шаман поднял голову и изогнул седые брови.

– Возвращайся туда, откуда ты прибыла, Сан. Туда, где тебя ждут друзья.

– Правда? – засияли ее глаза.

Старик крепко сжал ее ладонь.

– Лобсан мне рассказал: бубенчики зазвенели, когда он услышал твой голос. А когда ты оказалась здесь, я с первого взгляда все понял. Это Менке Тенгри[85] привел тебя сюда, чтобы твоя душа смогла обрести покой.

– Но бубенчики должны звенеть всякий раз, как он движется! – вдруг возник меж Боорчи и Сан еще один человек. – Вас сюда привели не бубенчики, а звезды: я научил Лобсана определять по ним путь.

Шаман облизал свои пересохшие губы, за которыми практически не осталось зубов. В их с Сан разговор вмешался старый уйгур по имени Борхан. Он был стар, как Боорчи, и защищал деревню с тех пор, как туда пришли шаман и его последователи, изгнанные с равнин. Его, как и Боорчи, местные уважали как духовного лидера и старейшину. Он, бывший волхвом, стал шаману лучшим другом и вечным соперником. Пусть они и спорили по пустякам, но десятилетиями поддерживали тесную дружбу.

– Разве я не прав, Сан? – шутливо закатив глаза, призвал он поддержать его сторону. Оказавшись меж двух стариков, она лишь улыбнулась смущенно, а Боорчи потряс ладонью пред глазами друга, будто был раздражен.

– Еще б ты что понимал! Это мои бубенчики помогали отыскать заблудших.

– Благодаря тому, что я научил определять путь тех, кто ездит в город. Сам ведь знаешь: ушедшие отсюда вернуться не могут.

– Сейчас мы говорим о важном. Иди вон туда и пей столько любимого кумыса, сколько пожелаешь, Борхан.

– Мне тоже нужно сказать Сан кое-что важное. Это поведали мне звезды. – Не обращая внимания на недоброжелательный взгляд Боорчи, он отнял руку Сан от шамана, а ее саму развернул к себе, чтобы посмотреть в глаза. – Завтра ты уезжаешь, и о твоей судьбе я спросил звезды. На запад ехать нельзя.

– Я о том и говорил! – рассердился Боорчи, но Борхан притворился, будто не услышал его. Перевернув ладонь Сан, он прикоснулся тремя пальцами к трем точкам.

– Я видел, как три звезды на небе тянутся друг к другу. Сейчас они лишь стремятся друг к другу, но в конце концов встретятся. Думаю, это ты и твои друзья. Один – тот, кого ты желаешь отыскать, еще один… тот, у кого глубокая связь с вами двумя.

– Вот нелепый старикашка! Ты подслушал историю, которую поведала мне Сан!

– Я говорю о хане, который прежде был тебе другом. Вокруг его звезды начинает сгущаться черный туман, и свет ее тухнет.

– Ты говоришь ровно то же, что услышал из моих уст! Разве могли звезды поведать тебе, что друг Сан – хан?

– Я рассказываю что видел! Эта звезда немало влияет на звезды Сан и ее второго друга. Она истрачивает свою силу, а Сан и тот, другой, теперь разлучены.

– Это значит, что с Воном случилось что-то плохое? – встревоженно спросила Сан, пристально глядевшая на старика, что держал ее за запястье. Борхан пожал плечами.

– Черный туман вокруг становится все гуще, и вскоре он потеряется в нем. Не будет рядом тех, кто поможет ему, вокруг останутся лишь ненавистники. Но оттого-то его звезда и притягивает к себе ваши звезды еще отчаяннее.

– То есть я должна вернуться в Тэдо? Туда, где сейчас Вон?

– Вам двоим нужно довести дело до конца. Второй ваш друг тоже прибудет туда, чтобы довершить начатое. Звезды говорят, что время пришло.

– Это я и собирался сказать. А ты меня перебил, Борхан!

– О чем ты? Это я хотел поведать все Сан, а ты лишь начал за меня, Боорчи.

Старики уставились друг на друга, их взгляды схлестнулись. Хотя препирательства этих двоих ничем не отличались от детских склок, они были самыми уважаемыми людьми в деревне. Сан, знавшая, что никто не относится к их советам легкомысленно, конечно, оказалась сбита с толку. Она не могла наивно довериться будущему, которое пророчили ей боги и звезды, но все ж душа ее затрепетала.

– Как мы можем все довершить? Чем все кончится? Что станет с нами тремя?

Лица ворчавших друг на друга стариков стали серьезными. Заметив обеспокоенное лицо Сан, они смягчились, но однозначного ответа дать не сумели.

– Ты узнаешь, только если отправишься туда. Никто не знает, каким будет конец. Но если ты не отправишься туда, не будет и начала.

– Не хотелось бы это признавать, но он прав. Отправляйся туда и поступай так, как велит тебе сердце. И обязательно прислушивайся к своему другу. К голосу его сердца, а не к тому, что произносят его губы.

Старики ласково сжали ее ладони. Почувствовав в них что-то маленькое и металлическое, она опустила взгляд. В одной лежала горсть маленьких бубенчиков, а в другой – крохотная туба размером с ее большой палец. И бубенчики, и туба были согреты теплом.

– Возьми их с собой. Когда вернешься сюда, бубенчики укажут тебе путь, – сжав ее ладонь, обнажил свои беззубые десны Боорчи.

– …Когда вернусь? Я?

– На самом деле этого никто не знает, – озорно улыбнулся Борхан, и шаман кивнул. – Но таков один из путей. Перед каждым человеком бесчисленное множество дорог, все зависит лишь от его выбора. Если наша деревня окажется частью одного из твоих путей, мы всегда будем рады тебе, – сказал Борхан, откупоривая крышку тубы, что лежала в другой руке Сан, и доставая оттуда пожелтевший лист. – Это карта неба, использовать которую я обучил Камиля и Лобсана. Она куда практичнее бубенчиков.

Вновь сложив подробную карту созвездий, Борхан убрал ее в тубу. Краем глаза взглянув на Боорчи, он озорно улыбнулся. Тот, хмыкнув, прилег на свое шерстяное одеяло, громко зевая, словно утомился. Не успели они опомниться, как наступила ночь и люди стали расходиться по домам один за другим. Когда, попрощавшись со стариками, Сан поднялась, в шатре уже почти никого не оставалось. Она вышла наружу и распахнула ворот своей одежды навстречу ночным ветрам пустыни. Скоро наступит холодная осень, а за ней – суровая зима, и все здесь замерзнет. Уехать нужно было прежде, поэтому отъезд назначили на завтра. Откинув голову назад, Сан взглянула на небо.

– Завтра мы наконец уезжаем. Не думал, что придется задержаться на месяц, – не успела она опомниться, как заговорил стоявший рядом Чан Ый. Вслед за ней он устремил взгляд к небу. Ночь стояла ясная, и небо было усеяно бесчисленными звездами. В Корё он не питал интереса к ночному небу, но там звезды были столь же яркими и прекрасными, как здесь. Когда покидаешь дом, все становится предметом тоски. С болью на сердце Чан Ый перевел взгляд с неба на Сан. – Какой совет дали старейшины деревни?

– Вернуться в Тэдо.

– То есть… мы возвращаемся? Хотя зашли так далеко?

– Не знаю, – испустила она долгий вздох. Белый пар вырвался из-под уголков ее губ точно облако и рассеялся. – Как ты и сказал, мы прошли большую часть пути. До Самарканда осталось совсем немного. Если вернемся сейчас, думаю, это еще долго будет бередить мне душу.

– Тогда почему не отправиться в Самарканд, как и планировалось? Разве вы не собирались после вернуться в Тэдо к Сонхве и остальным вне зависимости от того, удастся ли отыскать Суджон-ху?

– А если Лин отыщет Вона, пока я не в Тэдо? Если мы не сумеем встретиться, потому что я решу не возвращаться прямо сейчас? Если, не проявив терпения и в спешке бросившись на поиски, я навсегда потеряю шанс встретиться с ним?

– Сонхва с Пхильдо всегда следят за окружением прежнего вана. Если Суджон-ху найдет его, они обязательно сообщат вам об этом.

– Разве? Лин ведь ни за что не придет к Вону в открытую, так возможно ли это на самом деле?

– О чем вы говорите? – тихо спросил встревоженный Чан Ый. С Сан явно было что-то не так.

– Вону ведь всегда известно, где я, не так ли? Значит, когда Лин найдет Вона, тот сможет рассказать об этом и ему.

– Это подвергнет опасности и вас, и Суджон-ху, госпожа. Прежний ван не оставит вас в покое.

– Нам с Воном нужно разрешить это все, – пробормотала Сан нечто, что не сумел понять Чан Ый, и стала глядеть вдаль черной, точно чернила, пустыни. Ветер, дувший им в лицо, вздымал клубы песка и терзал широко распахнутые глаза. Чтобы защитить их, Сан приподняла ладонь и прикрыла ей лицо. Когда подул странно теплый ветерок, Сан открыла глаза и почувствовала щекочущее прикосновение, обвивающее ее пальцы. Длинная тонкая прядь волос обвила ее ладонь. Сан попыталась ухватиться за нее, но та быстро выскользнула и унеслась прочь с порывами ветра. Всего лишь прядь волос, но отчего-то сердце чудно́ затрепетало. Показалось, будто вместе с ветром, принесшим эту прядь, ее настиг и знакомый аромат.

– Что такое? – обеспокоенно спросил Чан Ый, видя, что она вот-вот заплачет. Прежде глядевшая на свои ладони Сан перевела на него взгляд – глубокий точно колодец. На глаза ее навернулись слезы.

– Я…

– Взгляни на это, нам нужно как следует заключить сделку!

Медленно заговорившая Сан уже не могла продолжить: Азиз спешно выбежал из шатра в поисках украдкой исчезнувшего Чан Ыя и с шумом остановился перед ними. Торговец-мусульманин, чей живот раздулся от выпитого айрака, посмотрел на них и решительно заговорил:

– На словах дела не делаются. Даже те, кто сперва с улыбкой кивает, соглашаясь вложить свои деньги, после обыкновенно отнекиваются: о чем, мол, речь? Будет намного спокойнее, если мы как следует составим договор и засвидетельствуем его! По приезде в Самарканд нам перво-наперво необходимо составить долговую расписку. Я включу в нее расходы на дорогу до Дамаска и стоимость товаров, которые там приобрету.

– Мы не поедем в Самарканд, Азиз.

Слова Сан заставили его напрячься. Повернувшись спиной к ошеломленному торговцу, она взглянула в темноту и тихо, но твердо прошептала:

– Мы отправимся в Тэдо.