Все эти Ли только кажутся равнодушными, но на самом деле они одержимы боевыми искусствами, пусть и не осознают этого. Ха-ха!

– Господин! – один из воинов в черном остановил свою лошадь возле Шэнь Тяньшу, спешился и поклонился: – Господин Тун обыскал все ущелье, но следов Му Сяоцяо не обнаружил. Он хочет знать, что нам делать дальше.

– Немедленно выступаем. Встречаемся с группой Уцюя в Юэяне! – приказал Шэнь Тяньшу.

– Тогда господин Цю… – неуверенно заговорил боец, стоявший рядом.

– Ах, господи-и-ин? – протянул Шэнь Тяньшу.

От его холодного взгляда спина подчиненного покрылась холодным потом, и он тут же заткнулся.

– Раз уж вы и его в господа записали, неудивительно, что весь мир принимает нас за собак и свиней, – язвительно усмехнулся Таньлан.

Одной фразой он умудрился унизить не только Луцуня, но и самого себя. Бойцы в черном замешкались: безропотно похвалить его за «мудрые слова» вроде было неуместно, но и спорить они тоже побоялись. Не определившись, они так и остались стоять с каменными лицами, в недоумении поглядывая друг на друга.

Шэнь Тяньшу обвел трусливых подхалимов взглядом. Все напарники – сволочи, подчиненные – шайка бездарей, а сам он – и вовсе не понимал, как оказался в этом болоте, где ему приходилось терпеть лишь всеобщие насмешки. От этих мыслей ему стало невыносимо тошно. Прижав руку к груди, он закашлялся и стремительно зашагал прочь.

В окне неприметного небольшого дома, затесавшегося среди прочих в одном из переулков Хуажуна, пламя лампы беспокойно задрожало, но никто на это внимания не обратил. Минчэнь сидел за столом с книгой в руках, и хотя глаза его были прикованы к ней, страницу он не перелистывал уже давно. Юноша то всматривался в окно, то искоса поглядывал на брата – отчего-то ему стало за него тревожно. Сам же Се Юнь неподвижно сидел рядом и дремал, подперев голову рукой.

Внезапно деревянная дверь со скрипом распахнулась, и в комнату ворвался прохладный ночной ветер – вернулся Цзя Чэнь, личный страж Минчэня.

– Ну что? – юноша нетерпеливо вскочил на ноги, напрочь позабыв о книге.

– Шэнь Тяньшу вывел свой отряд из города, – понизив голос до шепота, доложил страж.

Уголки губ Минчэня дернулись, и спустя мгновение он вздохнул:

– Третий брат, ты действительно был прав.

– Пустяки, просто угадал, – ответил Се Юнь хрипловатым от сна голосом. Он уже успел открыть глаза, но между бровями так и застыла морщинка, придавшая его легкомысленному выражению лица излишнюю серьезность – похоже, ему снова снилось что-то неприятное. Он задумался на мгновение, а потом спросил: – Таньлан оставил людей на всех главных дорогах, ведущих из города, верно?

– Простите мою бездарность, – поспешно отчеканил Цзя Чэнь, – я не осмелился подобраться ближе, но точно видел, как Шэнь Тяньшу приказал подчиненным устроить засаду.

Се Юнь кивнул. Он поднялся и распахнул окно, словно собирался из него выскочить, но, вспомнив, что рядом Минчэнь, лишь слегка потянулся и с неохотой вернул себе прежний степенный облик.

– Минчэнь, когда твое письмо дойдет до крепости Хо? – спросил Се Юнь.

– Должно быть, оно уже в Юэяне. У И Сы[126] быстрые ноги, – ответил тот. – Хорошо, что ты велел мне отправить его заранее, иначе с этой шумихой он, боюсь, не смог бы выбраться из города… Третий брат, откуда ты знал, что Шэнь Тяньшу уйдет? И что оставит здесь своих людей?

– Шэнь Тяньшу и Тун Кайян под покровом ночи неожиданно напали на Му Сяоцяо, рассчитывая тем самым ослабить крепость Хо. Затем они планировали лишить семью Хо всякой поддержки, захватить Юэян, а Хо Ляньтао – убить, – медленно проговорил Се Юнь, поглаживая пальцами оконный переплет[127]. – Но любитель народных песен Му Сяоцяо не собирался сдаваться без боя. В ту ночь демон смекнул, что битва проиграна, и взорвал ущелье. Грохот стоял такой, что звери за тридцать ли в округе из нор повыскакивали. Что уж говорить о Хо Ляньтао – о его проницательности слагают легенды, так что он просто не мог этого не заметить. Крепость семьи Хо стоит уже несколько поколений – назвать ее неприступной твердыней нельзя, но, если Хо Ляньтао будет начеку, Шэнь Тяньшу вряд ли сумеет его достать.

Се Юнь так строго посмотрел на Минчэня, что тот невольно опустил голову.

– Конечно, не только я догадался, что за Хо Ляньтао стоит кто-то более могущественный, – продолжил третий господин. – Му Сяоцяо, возможно, еще жив. Думаю, после той ночи Тун Кайян и Шэнь Тяньшу разделились: первый отправился на поиски тех, кому удалось сбежать с горы Живых и Мертвых, а второй – на охоту за твоей головой.

Минчэнь в ужасе вздрогнул.

Се Юнь взглянул на его еще по-детски наивное лицо и подумал, что с такими безрассудными юнцами не захочешь – поседеешь… Жаль только, той девчонки, что едва не покрыла серебром его голову, больше нет.

– Людей у меня немного, но опыта им не занимать – слона на виду спрячут, – нахмурился Минчэнь. – Мы здесь уже несколько дней и ничего не…

– Ты что, совсем на улицу не выходишь? – вздохнул Се Юнь, прервав его. – Не заметил, что в Хуажуне особенно много беженцев? Народ всегда ищет, где побезопаснее. Все они перебрались сюда, потому что здесь спокойно. Как думаешь, почему? Неужели благодаря этому ни на что не годному местному чиновнику? Нет. Все знают, что здесь ты. Хо Ляньтао наверняка строго-настрого запретил своим людям устраивать беспорядки в Хуажуне. А ты сам выставил себя мишенью и воображаешь, будто твое прикрытие безупречно.

От такого выговора Минчэнь сразу поник, словно провинившийся ребенок, и не посмел сказать ни слова в свое оправдание.

– Хорошо еще, что Цю Тяньцзи, сам того не ведая, тебя выручил, – смягчив тон, продолжил Се Юнь. – Луцунь погнался за семьей У и устроил такой переполох, что сорвал Шэнь Тяньшу все планы. А иначе Таньлан стоял бы сейчас прямо перед тобой, а ты бы и не догадался! Думаешь, хватит парочки господинов Баев, чтобы тебя защитить?!

– Но ведь меня так и не… – пробормотал Миньчэнь.

– Не схватили? – рассмеялся Се Юнь. – Верно. Однако ты даже город покинуть не можешь. Сейчас на воротах двойная охрана. Если и был бы способ прорваться, господин Бай и его люди ни за что не позволили бы тебе рискнуть, не так ли?

Минчэнь сделал несколько шагов по комнате, заложив руки за спину, облизнул губы и снова заговорил со всей уверенностью:

– Да какая им польза от того, что я здесь заперт? Наша дружба с Хо Ляньтао не настолько крепкая. Возьми они меня живьем, ему было бы все равно. Ты и сам сказал, что крепость Хо сейчас тоже наверняка усиленно охраняется. За последние годы они расширили свое влияние в окрестностях Дунтина, собрали под своими знаменами множество семей и самых талантливых мастеров. Даже демоны с горы Живых и Мертвых поддержали их. Раз они и без того готовы к бою, какой смысл Шэнь Тяньшу лично гнать туда свою свору собак? Думаю, звезды Северного Ковша зря стараются – бояться нечего. Да и то письмо, что ты велел мне написать для Хо Ляньтао, только спугнет их, так что они, скорее всего, даже не станут с этим разбираться.

– Станут, – медленно проговорил Се Юнь. – Они же загнали тебя в угол. Им достаточно будет лишь пустить слух о том, что ты у них в руках… Да, Хо Ляньтао, может, это сильно и не коснется, но после того, как господин Чжоу отвел войска от Чжуннаня, он оставил генерала Вэнь Юя охранять границу между Севером и Югом. Чтобы отсюда добраться до него и вернуться обратно, потребуется всего дней восемь. Ближе подмоги не найти. Получив дурные вести, Вэнь Юй, зная, кто твой отец, непременно что-нибудь предпримет, даже если будет уверен, что попадет в ловушку, расставленную Шэнь Тяньшу. Сейчас между Севером и Югом временное перемирие, но оно очень хрупкое: только тронешь – и разобьется вдребезги. Стоит генералу Вэню пошевелиться, как у Таньлана сразу появится повод запросить войска и под предлогом государственной измены разгромить крепость Хо, заодно покончив со всеми этими бунтарями из Дунтина, которые задумали построить свои Сорок восемь крепостей. Парой мастеров Хо Ляньтао не напугать, но что, если за ним явится целое войско?

Минчэнь не знал, что сказать:

– Третий брат, не может быть, чтобы дошло до такого…

Се Юнь сделал паузу, а затем вдруг улыбнулся:

– Да, может, до этого и не дойдет. Это всего лишь мои догадки. Но предупрежден – значит вооружен. Мы должны быть готовы к худшему.

Едва он договорил, в дверях появился человек болезненного вида с землистым лицом и понурой осанкой. Шэнь Тяньшу! Минчэнь вздрогнул, а Цзя Чэнь мгновенно выхватил меч, заслонив собой и его, и Се Юня.

– Ну как? Похож? – заговорил «Шэнь Тяньшу» голосом господина Бая.

– Я почти поверил, – рассмеялся Се Юнь.

– Учитель Бай? – остолбенел Минчэнь.

Раздался хруст – и «Шэнь Тяньшу» весь вытянулся, кости его затрещали, и тощий мертвец превратился в высокого статного мужчину. Он стянул с лица кожаную маску, обнажив свое истинное лицо.

– Третий господин, когда выступаем? – спросил господин Бай.

Се Юнь неспешно поправил рукава:

– Сегодня вечером как раз можно прогуляться. Но будьте предельно осторожны.

Господин Бай громко рассмеялся и, отчеканив «Слушаюсь!», вышел. Цзя Чэнь почтительно поклонился и последовал за ним.

От долгих речей во рту у Се Юня пересохло. Он поднял стоявшую рядом чашку с остывшим чаем и залпом осушил ее, после чего вновь обратился к Минчэню:

– Ложись спать пораньше и слишком не переживай. Я ведь тоже здесь, все будет в порядке.

С этими словами он уже собирался уйти, как вдруг Минчэнь окликнул его:

– Третий брат!

Се Юнь обернулся, стоя в дверях.

– Ты так стараешься, чтобы помочь мне… или чтобы спасти того своего таинственного друга, которого потерял? – спросил юноша.

Лицо Се Юня осталось невозмутимым:

– Семья генерала У Фэя – преданные и благородные люди, к тому же мы вместе проделали большой путь. Конечно, я постараюсь любой ценой спасти их. А с тобой мы одна семья, и, даже если ты провалишься в самую глубокую яму, я тебя вытащу. Раз есть возможность убить двух зайцев одновременно, почему бы ею не воспользоваться? Да и ты, в конце концов, не прекрасная барышня, так что в следующий раз не задавай мне такие глупые вопросы.

Несдержанные слова задели Минчэня, и он удрученно произнес:

– Прости, что доставил тебе проблем, третий брат.

Се Юнь внимательно посмотрел на него и вздохнул:

– Когда ты был еще младенцем, я тебя на руках носил. Не скажу, что вижу тебя насквозь, но я кое-что все же понимаю… Так что хватит разыгрывать передо мной представление, и перестань вести себя как капризное дитя. Я не стану с тобой возвращаться.

Минчэнь сперва опешил, затем горько улыбнулся. Когда он поднял голову, гримаса «капризного дитяти» бесследно исчезла с его лица:

– Какой смысл в этой бродячей жизни, в которой ни поесть, ни попить по-человечески? Дома в последние годы дела тоже обстоят… сложно. Остальные братья настроены против меня, отец все больше… Только ты можешь мне помочь. Если согласишься, в будущем я готов даже уступить тебе п…

Се Юнь резко поднял руку, чтобы прервать его:

– Господин Минчэнь, следи за языком.

– Разве тебя не тревожит, что половина наших земель под вражеской пятой? – не унимался тот. – Это ведь наша родная земля! А мы с тобой без маски на улицу выйти не можем, за языком следим, как бы чего лишнего не сболтнуть. Неужели тебя это устраивает?

Се Юнь, казалось, собирался что-то ответить, но передумал. Его взгляд на мгновение задержался на брате, после чего молодой господин Се развернулся и вышел.

С отъездом Шэнь Тяньшу в Хуажуне спокойнее не стало, скорее наоборот, напряжение буквально витало в воздухе. После введения запрета на ночные перемещения улицы города ближе к вечеру заполнялись воинами в черном: лунный свет то и дело отражался от холодного металла их оружия, отчего они еще больше напоминали чудовищ из «Книги гор и морей»[128] или «Хуайнаньцзы»[129].

Простолюдинам запрещалось также свободно проходить через городские ворота, и через несколько дней запасы их начали истощаться, а тревога, напротив, лишь нарастала. Но в такие смутные времена не было иного выбора, кроме как покорно принять свою участь и безропотно выполнять приказы. Плавать в капле живительной влаги все еще приятнее, чем барахтаться в придорожной пыли. Поэтому город сохранял видимость мира и спокойствия.

Тем временем Чжоу Фэй в крохотном дворике полоумной госпожи все так же не могла прийти в себя.

Задетая резкими словами неудавшейся ученицы, Дуань Цзюнян погрузилась в пучину своего безумия с головой. Ее жалкий дворик всегда казался заброшенным, и даже теперь жизнь будто обходила это место стороной, пусть в доме и стало на полтора жильца больше – измученная проделками безумицы, Чжоу Фэй все еще лежала, набираясь сил, и целым человеком себя не чувствовала.

Дуань Цзюнян, словно призрак, то появлялась, то снова исчезала – одним Небесам было ведомо, в каких мышиных норах она пряталась. Развешанные на деревьях разноцветные ленты, истерзанные порывами буйного ветра, теперь напоминали увядшие, никому не нужные цветы, и их бездыханные тела беспорядочно устилали землю, отчего дворик еще больше стал напоминать обитель злых духов.

Внешне Чжоу Фэй казалась невозмутимой, но внутри она пребывала в полной растерянности: боялась, что У Чучу узнает об этой ее слабости, как только они заговорят, и потому целыми днями перелистывала подаренный старым даосом «Канон Пути и Добродетели». Сутки напролет она изображала томную безмятежность в духе «дойду туда, где воды иссякают, увижу пробужденье облаков»[130].

К сожалению, дарить Чжоу Фэй книгу было ошибкой: таким непробиваемым невеждам хоть сто раз перечитай – толку никакого не будет. Иероглифы мелькали перед ее глазами словно облака на небе. Девушка внимательно изучала страницы, скуки ради разглядывая каждую черту и выискивая изъяны. Убедив себя, что всему виной почерк, она выругалась мысленно: «Что за каракули, я и то красивее пишу!» А уж что означали закорючки, стоящие рядом с иероглифами, она не имела ни малейшего представления.

«Канон Пути и Добродетели» насчитывал несколько тысяч иероглифов. При должном усердии на его изучение могли уйти годы, однако, если мельком просмотреть его за половину большого часа, получилось бы, не углубляясь, уловить общий смысл… Если же подойти к делу так, как обычно относилась к книгам Чжоу Фэй, свиток удалось бы пролистать и вовсе за пару мгновений.

Делая вид, что читает, она металась от одной тревожной мысли к другой: «Хорошо, без боевых искусств можно прожить, но ведь у меня нет даже денег, чтобы нанять охрану, которая сопроводила бы нас обратно. Ничего не складывается».

Самое страшное – она ведь даже дороги не знала!

Чжоу Фэй поглаживала заживающими пальцами страницу свитка и, охваченная своими мрачными думами, вдруг спросила вслух:

– Говорят, старинные свитки и живопись очень ценятся, да?

У Чучу была занята починкой порванного подола – иголку с ниткой она одолжила у старой служанки, – однако, услышав вопрос, ответила:

– Некоторые и за тысячу золотых не достать.

Тогда Чжоу Фэй приподнялась и, протянув ей потрепанную книжонку, спросила:

– Посмотри-ка на эту бумагу – желтая, как лицо того чахоточного Таньлана. Наверняка старая. Сколько бы за нее дали?.. М? За этот корявый почерк вообще хоть что-нибудь дадут?

Рукописный свиток «Канона Пути и Добродетели» был выполнен не то чтобы уж совсем безобразно, но крайне неряшливо: строки прыгали, иероглифы съезжали, а все точки и короткие вертикальные черты на первых страницах извивались так причудливо, будто норовили перебежать к другим знакам и торчали во все стороны, словно кривые зубы.

У Чучу засмеялась, вспомнив драгоценные старинные вещи и работы искусных мастеров каллиграфии, которые видела в детстве, но, осознав свое нынешнее положение, сразу же подавила свое веселье.

Вздохнув, Чжоу Фэй в очередной раз открыла потрепанную книжонку на первой странице. Теперь она решила для разнообразия сосредоточиться лишь на этих каплевидных закорючках и коротких черточках, которые были беспорядочно разбросаны по всей рукописи. Если приглядеться, они даже выстраивались в единую линию.

У Чучу заметила, что Чжоу Фэй никак не сообразит, с какой стороны подступиться к книге: она то поднимала ее вверх, то опускала, то держала прямо, то переворачивала и листала задом наперед. Барышня У все не могла понять, что же она там такое «постигает».

– Это канонический даосский трактат? Раньше я тоже читала такие, но не углублялась… Если честно, я многое так и не поняла, – рассказала У Чучу. – Ты ведь изучаешь его уже несколько дней, может, поделишься со мной своими соображениями?

Чжоу Фэй, прищурившись, уставилась на страницу и очень серьезно заявила:

– Похоже на… большого горного козла…

Какое глубокомысленное заключение! Такого ответа У Чучу никак не ожидала, а потому даже не нашлась с ответом. Чжоу Фэй с трудом поднялась и начала понемногу прикрывать ладонью непонятные знаки, проводя пальцем лишь по коротким черточкам и крючкам.

– Посмотри на эти, – сказала она, – тебе не кажется, что если их обвести, они будут походить на козла с надутыми губами?

У Чучу, потрясенная ее невежеством, нахмурилась. Заметив, что подруга выглядит обеспокоенной, Чжоу Фэй поспешила ее развеселить. Она перевернула страницу и продолжила:

– А на этой странице, похоже, изображен листок. А вот здесь – сморщенное лицо человека. А тут…

Ее голос внезапно оборвался. Контуры на четвертой странице смутно пробудили в ней странное чувство, что где-то она уже их видела.

– И что же там? – прикрывая улыбку рукой, спросила У Чучу.

– Курица, стоящая на одной ноге, – ответила Чжоу Фэй.

Не выдержав, У Чучу наконец рассмеялась.

Добившись своего, Чжоу Фэй тоже улыбнулась, но все равно ей было как-то не по себе. Она же не хорек, чтобы восторгаться едва различимыми очертаниями курицы. Откуда появилось это мимолетное ощущение? Не успев толком подумать, она услышала, как во дворе что-то звонко ударилось о землю: служанка случайно уронила медный таз и вскрикнула от неожиданности.

Вздрогнув, У Чучу мгновенно перестала смеяться и украдкой выглянула в окно: у ворот мелькнула чья-то тень.

Чжу Баошань, старший сын господина Чжу, как две капли воды походил на отца – особенно круглыми, точно фонари, глазами. Вот только нравом они с отцом были разные – небо и земля: страсть к любовным делам наследнику не передалась, к тому же мальчик всю жизнь считал себя никчемным. И неудивительно: с самого рождения он снискал лишь всеобщее презрение – сын наложницы, да к тому же безумной, впавшей в немилость хозяина и вовсе неспособной понять собственного счастья.

Больше всего на свете Чжу Баошань мечтал родиться заново. Будь у него такая возможность, он бы продал последнюю рубашку – все, лишь бы оказаться во чреве госпожи Чжу, даже если во второй раз ему бы пришлось родиться псом.

С самого детства молодой господин отчаянно старался быть для нее хорошим сыном и страстно желал забыть о том, что существует какая-то женщина, которую он все еще обязан был звать родной матерью. Однако избранница отца, которая за свою праведность прослыла бодхисаттвой, не могла позволить пасынку отвернуться от безумной родительницы. Раз за разом она заставляла его навещать мать, чтобы люди не подумали, что она воспитала негодяя и непочтительного сына. Так что первого числа каждого месяца Чжу Баошань отправлялся к сумасшедшей – навестить, – а оставшиеся дни и ночи проводил в молитвах о ее скорейшей кончине.

Вот настало первое число, и госпожа Чжу заблаговременно отправила слугу напомнить пасынку, что пришло время снова справиться о здоровье родной матери. Чжу Баошань порой совсем не понимал ее: если она так печется об этой сумасшедшей, почему годами закрывает глаза на то, что слуги носят ей одни объедки? Может, «бодхисаттва» переживала, что умалишенная не знает меры и от хорошей еды у нее случится несварение?

Недобрым словом поминая свою участь, Чжу Баошань с недовольным видом подошел к дворику наложницы и вдруг насторожился. Обычно служанка заранее распахивала ворота к его приходу, а он, даже не переступив порог, для вида кричал: «Мое почтение матушке!» – и уходил.

Но в этот раз ворота были заперты.

Чжу Баошань мялся в нерешительности и думал: «Неужели Будда внял моим молитвам и сумасшедшая все-таки отдала концы?»

Дом безумицы давно обветшал: крыша протекала, а двери, изгрызенные насекомыми, не закрывались как следует. Преисполненный надежды, он легонько толкнул деревянную створку и заглянул в образовавшуюся щель. Сумасшедшей он не увидел, зато заметил, что двор как будто опустел, разноцветные ленты убрали, а из приоткрытой двери комнаты доносился смех молодых девушек.

Этот уголок круглый год оставался тихим и безлюдным, сюда даже крысы забредали редко. Откуда здесь взяться каким-то барышням? Не с дерева же они свалились!

Чжу Баошань забеспокоился и решил сперва рассмотреть все как следует, как вдруг из дома показалась неуклюжая служанка с медным тазом в руках, который тут же и выронила от неожиданности, увидев во дворе молодого господина. Раздался оглушительный грохот, и тихий смех в комнате мгновенно оборвался. Чжу Баошань, сам того не понимая, вдруг проявил невероятную сообразительность – развернулся и пустился наутек. Вот только когда он подумал, что ему удалось унести ноги, спину его прошиб холодный пот, и юноша, не успев перевести дух, почувствовал, как в глазах внезапно потемнело, и упал без памяти.

Происшествие с Чжу Баошанем всколыхнуло безжизненный маленький дворик Дуань Цзюнян.

– Это же старший молодой господин! – засуетилась пожилая служанка. – Ох, виновата, совсем одряхлела! Забыла, что сегодня первое число, а он пришел справиться о здоровье госпожи. Что же теперь делать?

У Чучу совершенно растерялась и беспомощно уставилась на Чжоу Фэй, которая, лишь слегка нахмурившись, словно зачарованная, так и прожигала взглядом ту старую книгу с «занимательными изображениями животных». Казалось, никакие происшествия во дворе ее совсем не волновали.

В этот момент объявилась Дуань Цзюнян, о которой вот уже несколько дней не было ни слуху ни духу, в руках она держала старшего молодого господина Чжу.

– Да что ж такое! – вскрикнула служанка и поспешила к ней.

Госпожа Дуань опустила юношу на землю и склонила голову, чтобы разглядеть его как следует.

– Это Баошань? – вдруг спросила она.

Старушка едва не расплакалась. Госпожа и раньше страдала припадками безумия, но в последнее время с ней творилось что-то неладное – рассудок ее слабел с каждым днем. Уже и родного племянника не узнала!

– Конечно, это он! Неужели вы его не признали?

Дуань Цзюнян застыла в удивлении и с пустым, ничего не понимающим взглядом спросила:

– А сколько ему сейчас лет?

– Да уже девятнадцатый год пошел, жениться пора. Господин Чжу наверняка уже подыскивает ему невесту.

– А… – протянула Дуань Цзюнян.

Через пару мгновений она подняла руку и дотронулась до своего лица. Все эти годы она прожила как в тумане: питалась кое-как и совсем не заботилась о себе. Ее щеки давно покрылись морщинами, кожа стала грубой, как кора старого дерева. Казалось, она только сейчас запоздало осознала, что целых двадцать лет быстро и бесшумно пролетели мимо. Молодость, словно пар над чашкой горячей воды, которую оставили на снегу, исчезла без следа. Дуань Цзюнян будто очнулась от глубокого сна, но мысли ее все еще путались. Оставив лежащего без чувств племянника, она в беспамятстве начала кружиться возле дерева.

Когда служанка увидела, что госпожа снова пустилась «крутить мельничные жернова», ей ничего не оставалось, кроме как приподнять молодого господина и оттащить в кладовку, где раньше прятались Чжоу Фэй и У Чучу. Она уложила его на узкую скамью, осторожно привязала, стараясь не поранить, и подложила под голову подушку, после чего наглухо заперла дверь и сказала У Чучу:

– Барышня, похоже, вам здесь больше оставаться нельзя.

У Чучу не была ни глупой, ни слепой и сама все прекрасно понимала. Но как им уйти, если Чжоу Фэй сейчас не в состоянии даже пошевелиться?

А на «разбойницу», казалось, как раз снизошло озарение. Старая книга так поглотила ее, что, несмотря на весь этот переполох, Фэй даже головы не подняла. У Чучу уже хотела войти в комнату и заговорить с ней, как вдруг вход ей преградила костлявая рука Дуань Цзюнян. У Чучу мгновенно насторожилась, опасаясь новых проделок.

– Тсс… – госпожа Дуань прикрыла дверь. – Не мешай ей.

– А? – удивилась девушка.

Дуань Цзюнян тихо пробормотала, будто говорила сама с собой:

– Когда-то старший брат Ли был таким же. Мог в любой глуши закрыть глаза и погрузиться в себя. Я спрашивала его, что он делает, а он отвечал: «Постижение боевых искусств требует созерцания, и приемы так тоже можно оттачивать. Нельзя выпускать клинок из рук, даже мысленно – всего один день без дела сделает его тупым. А так я могу совершенствоваться где угодно». Я не верила, досаждала ему, просила научить. Но стоило мне сесть, я либо невольно начинала упражняться в нэйгуне, либо витала в облаках, а однажды и вовсе заснула.

У Чучу приподнялась на цыпочки и заглянула в окно. Волосы Чжоу Фэй уже несколько дней не расчесывала, и теперь они, кое-как собранные в небрежный хвост, ниспадали на ее исхудавшие плечи. Покалеченные пальцы застыли на пожелтевшей странице. Откуда только в ней взялась тяга к знаниям, с таким-то бледным лицом и измученным видом?

На рассеянном лице Дуань Цзюнян мелькнула легкая улыбка:

– Все эти Ли только кажутся равнодушными, но на самом деле они одержимы боевыми искусствами, пусть и не осознают этого. Ха-ха!

У Чучу было совсем не до смеха и не до рассуждений об одержимостях. Она обеспокоенно посмотрела на запертую кладовку и сказала:

– Госпожа, нам никак нельзя оставаться. Раз уж все знают, что молодой господин Чжу пошел навестить вас, то точно заподозрят неладное, если он не вернется. Вечно держать его здесь – не выход. Мы и так уже доставили вам немало хлопот…

– Каких хлопот? – холодно переспросила Дуань Цзюнян.

У Чучу подумала, что та опять все позабыла, и, вздохнув, собралась снова объяснять все с самого начала:

– Люди из Северного Ковша все еще ищут нас…

– Что, все семеро? – рассмеялась женщина.

– Нет, вряд ли все.

– Тогда оставайтесь, – коротко бросила госпожа Дуань и взмахнула рукавом. – Я не боюсь хлопот. Я сама и есть хлопоты. Разве кто-то захочет иметь дело со мной? Что ж, мои двери открыты. Дуань Цзюнян всегда готова встретить дорогих гостей со всеми почестями.

У Чучу промолчала, а безумица, закончив фразу, пошла и уселась под деревом. Напевая что-то себе под нос, она принялась расчесывать волосы пальцами, представляя, что держит в руках гребень. У Чучу на мгновение застыла у двери, не зная, как ей поступить дальше, и в конце концов с грустью опустилась на грязный обветшалый порог.

«Эти мастера боевых искусств – будь они праведниками или злодеями – все как на подбор: своевольные, безрассудные, только и знают, что пить вино да размахивать мечами. Им и само Небо не указ, „сильному закон не писан“ – как верно сказано! И вечно им на месте не сидится», – подумала она.

Ей вдруг отчаянно захотелось родиться в бедности и отправиться скитаться по миру, и чтобы ее приютила какая-нибудь школа боевых искусств, и она провела десять лет в горах, оттачивая свое мастерство, а после явила бы миру свое блестящее от инея лезвие и сразила всех своими необычайными талантами.

В мирное время она бы отправилась на край света; а если бы мир стал полем боя – прорубила себе кровавую дорогу и растворилась вдали, бросив на прощание «Мои двери открыты! С почестями встречу дорогих гостей!» Как же прекрасно!

В миг, когда медный таз служанки со звонким грохотом упал на землю, Чжоу Фэй вдруг поняла, почему четвертая страница книги показалась ей такой знакомой: это же та самая очередность шагов «Строя мух-однодневок», которой когда-то в ущелье научил ее старый даос Чун Сяоцзы!

Точки и короткие штрихи на странице обозначали движения вперед и назад. Одни были резкими и заостренными, словно обнаженный меч, другие – гладкими и закругленными, словно снег, кружащийся на ветру, – вместе они превращались в бесконечное многообразие элементов и смыслов.

Чжоу Фэй отчетливо помнила каждое мгновение того сражения: как ее окружили, как она прорвалась, как петляла между камнями, как смогла выжить, несмотря на численное превосходство врагов. Тот бой не мог не отпечататься в ее сознании.

Ей было не до выяснений, что за посудину уронила служанка, не до того, чтобы поднять голову и посмотреть, кто к ним пришел. Израненными пальцами она начала лихорадочно перелистывать страницы. Последующие расстановки давались ей легко. Она так увлеклась, что не заметила, как, мысленно отрабатывая новые приемы, уже пролистала половину свитка.

«Строй мух-однодневок» занимал ровно восемь страниц – по числу преднебесных триграмм. Но после восьмой страницы почерк будто становился еще более неразборчивым: не только точки и короткие черточки, но и остальные линии начали скакать по странице в беспорядке.

«Восемь частей – это элементы „Строя мух-однодневок“. Очевидно, что вторая половина книги посвящена чему-то другому. Но чему? Искусству клинка? Кулачному бою?» – размышляла Чжоу Фэй.

«Строй мух-однодневок» – всего лишь тактическое построение Основы его были достаточно гибкими, а потому тот, кто использует «Клинок, рассекающий лед», и тот, кто придерживается искусства Рук Цветения и Увядания, даже следуя одним и тем же указаниям, все равно пошли бы разными путями и достигли разных результатов. Существовали тысячи исходов – всех на бумаге и не изложишь, – и практикующий должен сам их постигчь. Точки и черточки лишь давали общее представление. Но если тактику можно изобразить условно, то как объяснить боевые приемы с помощью нескольких закорючек?

Получается…

В голове Чжоу Фэй мелькнула мысль: «Неужели это какой-то особый нэйгун?»

А если так, то длинные и короткие линии могли обозначать направления течения ци по меридианам, а закорючки – жизненные точки. Восемь непарных меридианов и жизненные точки, расположенные по всему телу, – основа обучения боевым искусствам. Только она об этом подумала, как тут же узнала на первой расстановке линию, идущую от Фэн-Фу[131] через Лин-Тай к Мин-Гуань. Но части страницы будто не доставало – наверное, изъели жуки.

Чжоу Фэй немного растерялась и тотчас вышла из состояния, близкого к созерцанию, ее вдруг прошиб холодный пот: она так увлеклась изучением «Строя мух-однодневок», что непроизвольно направила истинную ци по описанным путям, совсем позабыв, что ей ни в коем случае нельзя было ее использовать. Фэй показалось, что печати, наложенные Дуань Цзюнян, немного ослабли. Она почувствовала слабый поток внутренней ци и, что еще удивительнее, – небольшое количество ци, появившейся словно из ниоткуда и текущей в никуда. Она не причиняла боль, а, напротив, казалось, слегка заживляла внутренние повреждения.

Будь рядом опытный наставник, Чжоу Фэй, несомненно, остановилась бы и спросила совета… Но самым опытным и надежным человеком поблизости была она сама. Девушка медленно выдохнула и какое-то время тщательно все обдумывала, а если что-то не поддавалось пониманию, она в глубине души сама себе напоминала: «Нужно быть осторожной. Ошибка может дорого обойтись. Нельзя действовать сгоряча. Ни в коем случае нельзя… Но что, если попробовать совсем чуть-чуть? Так или иначе, мы застряли в Хуажуне: нас либо прикончат, либо мне придется отказаться от прежних навыков ради выживания. Хуже все равно уже не будет».

Долго уговаривать себя ей не пришлось. Воспитанная паутиной зловещих нитей Цяньцзи, она к тому же обладала невероятным талантом влипать в неприятности и с детства взяла для себя за правило идти в гору, если там притаился тигр. Обычно она хотя бы через силу пыталась взвесить все за и против, чтобы не навлечь беду на других, но сейчас, когда положение казалось безвыходным, она махнула на все рукой.

Загадочная книга в руках манила ее, как осла манит морковь, подвешенная перед носом. Решившись, Чжоу Фэй отбросила сомнения и погрузилась в изучение странных построений, скрытых во второй половине «Канона Пути и Добродетели».

Чжоу Фэй показалось странным, что каждая страница обрывалась: то угол был кем-то обглодан, то знаки заляпаны чернилами, будто пишущий ошибся и поспешил зачеркнуть ненужное. Течение ци по меридианам должно быть плавным и цикличным, а прерывание ее потока крайне опасно. Тем не менее, направив свою ци в соответствии со странными указаниями из книги, Фэй поняла, что прерванная внутренняя ци рассеивалась по конечностям слабым потоком, словно ручеек, посылая исцеляющие сгустки ци к ее внешним и внутренним повреждениям.

Прерывание потока – это и есть часть описанного подхода!

Как только она поняла это, снова погрузилась в опасные мысленные упражнения. Ее море ци, запечатанное Дуань Цзюнян, тонкими струйками непрерывно выпускало слабые потоки внутренней силы, которые мягко сливались с другой, противоборствующей ци внутри нее. Столкнувшись, они начали взаимно поглощать друг друга, превращаясь в теплый ручей, полный истинной ци, – своей и чужой.

Она еще долго сидела вот так, с полуприкрытыми глазами и книгой в руках. У Чучу от нетерпения едва не вырвала оконную раму, но Чжоу Фэй так и оставалась неподвижной, точно ее суставы заржавели. Так они и провели остаток дня.

В безлюдный, всеми забытый дворик дважды заходили слуги, справляясь, приходил ли старший молодой господин, но пожилая служанка лишь отослала всех восвояси.