Человеческая жизнь дешевле хлеба, риса, ткани… Да даже лошадь с повозкой стоит дороже. Хорошо хоть, чувства до сих пор остаются в цене. Это радует.

Господин Бай почтительно отступил на шаг и произнес:

– Готово.

Оказалось, он превосходно владел искусством изменения внешности: парой ловких движений превратил Се Юня в полное подобие Цзя Чэня[116] – личного стража Минчэня. Если не присматриваться, подмену и вовсе было не заметить.

Минчэнь с добродушной улыбкой обратился к настоящему стражу:

– Благодарю за труды, Цзя Чэнь. Ты можешь идти, но сегодня не выходи из дома.

Тот молча поклонился и бесшумно покинул комнату.

Се Юнь горестно вздохнул про себя. Он знал, что эти стражи – не просто искусные бойцы, обладающие особыми талантами, но также двойники своего хозяина. Благодаря навыкам господина Бая все они могли стать запасными «Минчэнями» и в случае неминуемой угрозы должны были пожертвовать своей жизнью, умерев вместо него. Третий господин прекрасно все понимал и всегда невольно грустил, глядя на этих несчастных. Но вмешиваться не мог – не его это дело.

– Благодарю, – сказал он уже господину Баю. – Пойдемте скорее.

Выйдя из дома, они незаметно растворились в толпе.

С тех пор как люди звезд Северного Ковша заняли Хуажун, прошло три дня. Отрядов, которым приказано было прочесывать город, на улицах уже почти не осталось. Цю Тяньцзи, вопреки ожиданиям, приказал всем собраться у входа в управу, будто готовился к отступлению. Теперь и вовсе было не понять, что именно он задумал.

Господин Бай тихо сказал Се Юню:

– Многие из бойцов погибли, это внесло в их ряды смуту. Говорят, даже между Таньланом и Луцунем возникли какие-то разногласия.

– Шэнь Тяньшу не стал бы так легкомысленно относиться к людям из Сорока восьми крепостей, – не спеша проговорил Се Юнь. – Значит, они ищут членов семьи У. То, что им нужно, должно быть у барышни У или у ее младшего брата. Кто-то из детей точно жив, и рядом с ним сильный защитник, с которым люди Северного Ковша не ожидали столкнуться.

Произнося это, Се Юнь вдруг ощутил смутную надежду. Если Чжан Чэньфэй и другие бойцы из Сорока восьми крепостей действительно нашли способ спасти хотя бы одного из своих и одного из детей семьи У, они бы наверняка выбрали самых младших.

Значит… Чжоу Фэй могла быть жива?

За разговорами они не заметили, как подошли к управе и, смешавшись с толпой, услышали обрывки речей Шэнь Тяньшу:

– …порвав с прошлым, встали на праведный путь и совершили ради императора подвиг. Каждый из вас будет удостоен щедрой награды в триста золотых!

Вперед вышел один из бойцов в черном с большим подносом в руках. Триста золотых юаньбао[117] – вес немалый, но он держал их даже не ладонью, а лишь кончиками пальцев, словно это был не тяжелый груз, а лист бумаги. Простые горожане, у которых с трудом нашелся бы хоть кусочек серебра, никогда не видели столько выложенных в ряд золотых слитков сразу. Ослепленные богатствами, одни изумленно таращились, другие – восхищенно галдели.

Шэнь Тяньшу недовольно оглядел своих воинов, отошел в сторону и сел, оставив всех в недоумении, но задавать ему вопросы никому бы и в голову не пришло. Выражение лица у него было таким, будто он только что при всех испортил воздух.

Цю Тяньцзи окинул толпу взглядом, скривился в улыбке и, протянув руку человеку, стоящему за его спиной, произнес:

– Прошу, выходи!

Он не кричал, не повышал голос, но его слова доносились даже до тех, кто стоял поодаль, будто пронзая несчастных длинными булавками. Слушать его было невыносимо. В ушах у Се Юня зазвенело, люди в толпе невольно хватались за голову, а те, кто послабее, пошатывались, с трудом держась на ногах.

Се Юнь разглядел за спиной Цю Тяньцзи худощавого мужчину и зажмурился от отчаяния. Он узнал его: несколько дней назад этот человек мило поприветствовал его и угостил вкусным обедом. Это же связной с тайного поста Сорока восьми крепостей!

В голове Се Юня невольно мелькнула мысль: «А знает ли об этом Чжоу Фэй?»

Цю Тяньцзи встал, скрестив руки за спиной, и заговорил все тем же пробирающим до костей голосом:

– Добрые люди, вы наверняка помните, как несколько дней назад через ваш город прошла шайка разбойников. Больше не о чем беспокоиться: все они получили по заслугам…

Казалось, речи Луцуня были слышны во всем городе. Мелкие торговцы подходили ближе, оставив свои лавки, из распахнутых окон соседних домов выглядывало бессчетное множество любопытных глаз, а слуги главы уезда перешептывались, собравшись в маленькие кучки… В забытой всеми кладовке, что притаилась в углу женской половины двора, Чжоу Фэй крепче сжала рукоять своего длинного клинка.

– Эти разбойники вторглись к нам с земель Шу, где они уже давно наводят смуту и грабят путников – всех до единого, никого не пропускают! Если есть деньги – забирают их, если денег нет – уводят лошадей, а если нет ни денег, ни лошадей – не гнушаются отнимать и человеческие жизни! И нет такого преступления, на которое они не готовы пойти! По дороге сюда мы видели опустошенные деревни, которые не смогли противостоять напору злодеев. Их жители боятся выйти из дома, дрожат от каждого шороха и живут в страхе, что разбойники вернутся! Эти люди отвратительны! Если таких подонков оставить в живых, мы навлечем на себя еще бо́льшие беды! И тысячи казней будет недостаточно, чтобы искупить их злодеяния!

Отряды черных «теней» Северного Ковша хором закричали:

– Казнить! Казнить!

Их крики, прокатившись по всей управе, донеслись и до слуха Чжоу Фэй.

Дворик, где жила безумная, находился в таком глухом месте, что обычно здесь не было слышно даже шума оживленных улиц. Но в этот раз голоса звучали слишком четко – должно быть, кричавших собралось много. Люди, живущие поблизости, наверняка оглохли от этих возгласов.

Нетрудно себе представить: после бесчисленных злодеяний Му Сяоцяо в окрестностях Дунтина беженцы из разоренных поселений осели здесь, в Хуажуне. Всех подробностей они не знали и, услышав эти россказни, наверняка решили, что во всех их бедах виноваты те люди, чьи тела вынесли из постоялого двора.

Как тут не воодушевиться? Как не закричать от радости?

Острие клинка Чжоу Фэй воткнулось в землю, а на руке, сжимавшей рукоять, вздулись жилы. Но Луцунь и не думал останавливаться:

– Все вы слышали о мятежнике У Фэе. Его приспешники сбежали и, вместо того чтобы раскаяться, снюхались с этими подлецами! Его жена, У Фаньши, отказавшись признавать вину, в открытую примкнула к разбойникам. Сутки напролет она проводила в обществе бесчеловечных грабителей… – мужчина многозначительно кашлянул. – Такая распутница…

Ножны клинка Чжоу Фэй с резким пронзительным звуком скользнули по земле.

У Чучу не могла больше плакать – она будто окаменела. Ее мать происходила из благородной семьи, с детства отличалась умом и хорошими манерами, была верной женой и любящей матерью, соблюдала приличия и чтила закон. А теперь не только сама она погибла жалкой смертью, без возможности даже быть погребенной как подобает, но и ее доброе имя запятнано гнусной клеветой, что распускали эти зловонные рты. Генерал У Фэй перед смертью радовался, что не навлек беды на жену и детей, но теперь несчастья настигли и их.

Вдруг со двора послышалось пронизанное грустью и тоской мелодичное «и-и-я-я». Слов в этой странной песне было не разобрать, но женский голос звучал уверенно, заполняя все пространство, заглушая и возгласы толпы, и гнусные речи Луцуня. Застигнутая врасплох Чжоу Фэй выглянула в дверную щель и увидела, что это сумасшедшая хозяйка вышла из дома и устроила себе под увешанным разноцветными лентами деревом площадку для выступлений. Сама же она нарядилась так ярко, что напоминала пестрого фазана. Обнажив босые ноги, безумица, ни на что не обращая внимания, всецело отдалась представлению.

Щуплый слуга, приносивший еду, с тех пор, как воинственная служанка изгнала его, больше не осмеливался ее подначивать и просто молча оставлял объедки у ворот. Чжоу Фэй было неловко от того, что они с У Чучу стали незваными гостьями в чужом доме и прятались в этой кладовке без разрешения, поэтому каждый раз, пробираясь на кухню за съестным, она набирала побольше булочек или других угощений и тайком подкладывала их в ящик с объедками в качестве благодарности.

Последние дни безумная либо скучала в доме, либо сидела во дворе с чудаковатым видом, и Чжоу Фэй не обращала на нее внимания. Теперь же, глядя через щель на эту странную женщину, которая пела и танцевала в такой неподходящий момент, она задумалась: «Разве голос обычного человека сможет заглушить голос Луцуня? Действительно ли она сумасшедшая или просто притворяется? Кто она все же такая?»

Слова Цю Тяньцзи распалили Чжоу Фэй, но она все же надеялась услышать от него хоть что-то важное. Например, когда они намерены уйти? А может, этот предатель, прикрывшись именем старшего брата Чэньфэя, отправит сообщение в заставу, чтобы обмануть госпожу Ван, или еще как-нибудь навредит Сорока восьми крепостям?

Но обезумевшая хозяйка пела и пела без остановки. Чжоу Фэй уже готова была сама выбежать и заткнуть ей рот тряпкой, как в этот самый момент во дворе показалась пожилая служанка с деревянным тазом в руках. Оставив его у двери, она воскликнула, топнув ногой:

– О Небеса, ну зачем же вы опять сюда вышли!

Хозяйка дворика подняла руку с изящно сложенными в лепестки орхидеи пальцами и пропела:

– Грязью, грязью, – буркнула служанка, наспех вытерев мокрые руки о подол, и потащила безумную госпожу назад, ворча: – Вот именно, что кругом грязь, а вы босиком вышли! Ах!

– Опавшие цветы, испачканные грязью, затопчут в пыль – и сгинет аромат, – вдруг проговорила У Чучу, когда во дворе снова стало тихо.

Чжоу Фэй взглянула на нее с недоумением.

– Мама раньше рассказывала, что простой народ, живущий в лишениях и страданиях, больше всего любит слушать о том, что «чистые – нечисты, целомудренные – развратны, а святые – продажны». Люди неустанно смакуют такие истории, они им никогда не надоедают. Но откуда им самим знать, что такое чистота? – сказала барышня У.

Гнев, который Чжоу Фэй сдерживала все эти дни, внезапно вырвался наружу:

– Пусть только посмеют злословить – убьем всех, и дело с концом.

У Чучу от природы была девушкой робкой: всегда со всеми соглашалась, а свое мнение оставляла при себе, но за эти дни, проведенные с Чжоу Фэй, она не могла не проникнуться решительностью своей спасительницы. А потому, нахмурив брови, мягко возразила:

– Нет, Фэй. Мама говорила так: если люди ни с того ни с сего начинают втаптывать тебя в грязь, они твердо убеждены, что ты такая же злая, как они. Если будешь убивать каждого, кто говорит про тебя гадости, со временем твое сердце станет жестоким, и с каждым словом, сказанным поперек твоему, оно будет становиться лишь черствее. Разве тогда ты сама не станешь такой, какой они и хотят тебя видеть, – злой и порочной?

В душе Чжоу Фэй презрительно фыркнула: «Что за нелепица? Должно быть, это книги сделали ее такой глупой. Гнев, жестокость… И что с того? Лучше быть жестокой, чем безо всякой причины сгореть заживо, словно муравьи».

Но она пересилила себя и вслух ничего не сказала, потому что, услышав такое, У Чучу непременно расплакалась бы опять пуще прежнего. Пальцы Чжоу Фэй сжали ножны с такой силой, что оставили на коже, которой те были отделаны, глубокую вмятину. Ей так хотелось выхватить клинок, выбежать на улицу и отрезать язык тому, кто осмелился нести всю эту чепуху. Но она понимала: из этой темной клетушки им с У Чучу лучше пока не высовываться, да и способностей ей хватило бы разве что на гневные речи. И даже если бы у Чжоу Фэй вдруг появился двойник, вместе они не смогли бы и пальцем тронуть кого-либо из звезд Северного Ковша.

А сердце Чжоу Фэй горело и без подстрекательств Цю Тяньцзи.

Когда сумасшедшая во дворе умолкла, голос Луцуня вновь стал различим. Он продолжал превозносить императорский двор и его военное могущество, рассказывал, какие мудрые решения были приняты, дабы покарать ненавистных разбойников, как он внедрил своего лазутчика на тайный пост изменников, притесняющих простой народ, и использовал их распри, чтобы вразумить заблудших, как он играл на чувствах сознательности и долга, чтобы переманить последователей мятежников в свои ряды…

– Добрые люди! Руки этих негодяев – по локоть в крови их жертв и по колено в слезах, пролитых по этим несчастным! Смерть – слишком легкая участь для таких чудовищ!

В этот момент из толпы внезапно раздался крик:

– Выпороть их трупы!

Се Юнь вздрогнул, затем резко обернулся, но не смог разглядеть, кто это крикнул.

Ястребиные черты Цю Тяньцзи расплылись в довольной улыбке, и он жестом велел толпе утихнуть:

– Мертвые говорить не могут, надругательство над телами – это уже слишком, слишком…

Однако одураченная его же лживыми речами толпа лишь сильнее распалилась от гнева. Чем больше их пытались теперь усмирить, тем яростнее они жаждали расплаты.

Луцунь громко рассмеялся:

– Хорошо, хорошо! По воле народа – подвергнем же трупы этих предателей публичной порке!

Се Юнь хотел вырваться вперед, но господин Бай крепко схватил его за руку.

– Третий господин, не горячитесь, – прошептал он на ухо юноше, тело которого уже напряглось до предела. – Я в одиночку не смогу противостоять двум мастерам вроде Таньлана и Луцуня. Мертвым уже все равно. Когда мы сравняем с землей двор этого тирана, мы отомстим за всех несправедливо обвиненных. Но всему свое время!

Кожа на скулах Се Юня натянулась. Даже сквозь тонкий слой пудры можно было разглядеть, как набухли жилы на его висках.

– Господин Бай, крепость Хо всегда была заурядной школой боевых искусств. Даже объединив под своими знаменами мелкие семьи со всех окрестностей, они все равно остались бы просто сборищем любителей побуянить. Почему же они вдруг начали собирать оружие, искать лошадей и требовать с путников деньги? – наконец едва слышно спросил он. – И в чьей же лодке на самом деле Хо Ляньтао? С кем он связался?

Господин Бай замер.

Се Юнь обернулся, готовый одним взглядом пронзить злодеев.

– Третий господин, – поспешил вмешаться господин Бай, – ваш брат прибыл сюда недавно. Да, он согласился на союз с главой крепости Хо, но лишь потому, что их объединяла одна цель – свергнуть этого демона Цао Чжункуня. Одно я точно скажу: моему господину неведомо, в каком беспорядке сейчас находится крепость Хо, с какими людьми они имеют дело и чем промышляют. Он…

Се Юнь усмехнулся, прервав его:

– Не надо оправдываться. У кого не бывает недостойных друзей? Просто вы должны понимать, чьи грехи берут на себя эти невинные души, трупы которых сегодня растерзают на площади.

Господин Бай не знал, что на это ответить.

Тем временем Цю Тяньцзи приказал своим людям вынести обугленные тела погибших при пожаре и разложить их рядами вдоль улиц.

Шэнь Тяньшу, совсем потеряв терпение, внезапно встал и, не сказав ни слова, удалился. Люди из отряда Таньлана тоже заметили, что ловушка Луцуня не сработала, и поспешили вслед за хозяином – только одежды зашуршали. Бойцов Северного Ковша на площади стало заметно меньше.

Цю Тяньцзи проводил их мрачным взглядом и свирепо взмахнул рукой. Черные «тени» вмиг расступились, освободив дорогу к обугленным телам. Сначала никто не решался подойти, пока вперед не вышел один из беженцев – немощный старик, едва держащийся на ногах. Он пнул один из трупов, затем, с перекошенным от ненависти лицом, словно обезумев, начал изо всех сил топтать обугленные останки…

Где один, там и двое. По обе стороны расступившейся толпы нашлись те, кто пострадал от рук Му Сяоцяо и его негодяев. У кого-то убили семью, кто-то – просто искренне негодовал от несправедливости, но больше всего было тех, кто польстился на блеск золота в руках «благородных спасителей»… Все они слились в едином порыве ликования.

Цю Тяньцзи поднял обе руки вверх.

– Сообщники мятежников еще не уничтожены! Герой, который найдет их, получит триста золотых! – объявил он. Ястреб с пронзительным криком замахал крыльями над его головой, будто предвещая беду, и опустился на предплечье Луцуня.

Господин Бай потянул Се Юня за руку, но тот застыл как вкопанный.

– Третий господин, пойдемте.

– Подождите, – с трудом выговорил он, так и не сдвинувшись с места. – Мой друг… возможно, сейчас в городе… Она же снова сделает какую-нибудь глупость…

Стиснув зубы, он так никуда и не ушел: досмотрел это нелепое представление до самого конца. Солнце клонилось к закату, когда обезумевшая толпа, наконец утолив свою ярость, стала расходиться. На земле остались лишь кучи обугленной плоти, от вида которой к горлу подступала тошнота.

Стемнело, но бойцы Северного Ковша, простояв в полной боевой готовности весь день, по-прежнему не смели разойтись – они ждали приказа Цю Тяньцзи. Тот, нахмурившись, поглаживал ястребиную шею – рыба, которую он рассчитывал сегодня поймать, так и не клюнула на наживку. Один из его подчиненных подошел ближе и тихо заговорил:

– Господин?

Намерения Цю Тяньцзи не совпадали с замыслами Шэнь Тяньшу и Тун Кайяна: он в первую очередь преследовал семью У. Как только узнал, что они тайно связались с Сорока восемью крепостями, приготовился к серьезному сражению. На заставе, скрытой среди неприступных гор, искусных мастеров было больше, чем звезд на небе, и все эти годы они непоколебимо держались вместе, ощетинившись клинками и копьями так, что не подступиться. Стоило кому-то примкнуть к ним, обратно этого человека было уже не выманить. Но, потратив столько усилий на подготовку западни в Хуажуне, он с досадой понял, что среди пойманных не нашлось ни одного искусного мастера. Юнцу, возглавлявшему отряд, вероятно, не было еще и тридцати – в этой ораве сопляков он всего лишь оказался ребенком постарше.

Город теперь усиленно охраняли как внутри, так и снаружи – ни одна муха бы не проскользнула. Цю Тяньцзи верил, что человек, которого он хочет найти, все еще скрывается где-то в Хуажуне, поэтому и придумал эту грязную уловку, надеясь выманить его. Юность, как известно, не выносит ни унижений, ни клеветы, ни другой несправедливости. И вот, столько сил потратив на это выступление, он так ничего и не добился! Все впустую, все равно что целый день строить глазки слепому. Какой позор!

«Я полагал, что Ли Цзиньжун не знает о том, что мы ищем, раз отправила лишь нескольких щенков. Но я недооценил ее: цикада прямо у меня под носом сбросила свою золотую кожицу[119]. Умно, ничего не скажешь», – немного поразмыслив, Цю Тяньцзи признал, что скрывающийся в тени боец, должно быть, и впрямь опытный мастер, чьи уловки непредсказуемы, а действия беспощадны. Он улыбнулся своей ледяной улыбкой и неспешно произнес:

– Я все удивлялся, как вдова с сиротами умудрилась заручиться поддержкой Сорока восьми крепостей. А эта бестия Ли Цзиньжун и правда без выгоды пальцем не пошевелит… Но ничего. Пока наш противник в городе, у нас все еще есть шанс на победу. Уходим.

Он отдал приказ, и большая часть отряда последовала за Луцунем – остались лишь те, кто стоял в карауле и продолжал следить за жителями городка. Скрывавшийся в толпе господин Бай наконец выдохнул: он все это время боялся, что тот глупый «друг», с которым Се Юнь каким-то чудом завязал знакомство, выскочит откуда ни возьмись и кинется под клинки, а третий господин не сможет оставаться в стороне. Единственное, что у Се Юня получалось действительно хорошо, – уносить ноги. Так что никакой выдающийся мастер с ним водиться бы не стал. Окажись господин Бай в окружении воинов Северного Ковша, он сам-то едва ли смог бы прорваться, а в довесок с этими безбашенными юнцами и вовсе распрощался бы с жизнью прямо на месте.

К счастью, загадочный друг оказался не таким уж и глупцом.

Вот только сердце Се Юня все глубже и глубже погружалось во тьму.

Господин Бай слегка потянул его за рукав и спросил о чем-то одними глазами, не сказав ни слова. Третий господин немного помолчал, но все же едва заметно кивнул, и оба они вернулись так же, как и пришли сюда – держась на небольшом расстоянии друг от друга.

«Это точно не Чжоу Фэй, – отчаявшись, рассуждал Се Юнь. – С ее нравом она бы не выдержала… вмешалась…»

Он вдруг резко остановился.

Если человек, которого преследует Луцунь, не она, тогда получается, что Фэй… лежала где-то на дороге прямо перед ним. Вместе с теми обугленными скрюченными трупами, растоптанными толпой, превратившимися в месиво из истерзанной плоти. В тот же миг он почувствовал, будто длинная игла, зловеще сверкнув в сумерках, пронзила ему грудь. Дыхание перехватило, и Се Юнь закашлялся.

Та самая девчонка, которая улыбалась так редко… А когда улыбалась – уголки ее больших глаз задорно поднимались вверх, придавая лицу особое очарование… Та самая, что так уверенно твердила, что «задание важнее», и в темнице сунула ему целую кучу склянок со снадобьями на любой вкус и цвет… Разве могла она превратиться в бесформенный комок горелой плоти? Неужели эти подлые твари теперь завернут ее в кусок циновки и швырнут вместе со всяким барахлом в одну большую яму за городскими стенами?

Жуткое осознание пришло к нему слишком поздно. Он все думал о действиях Северного Ковша, пытаясь разгадать их скрытый смысл, и лишь теперь до него наконец дошло: все те, с кем он делил тяготы, с кем ночевал тогда под открытым небом на сырой земле, болтая о пустяках… их всех больше нет. И той худенькой девчонки, которая лениво сидела рядом с перепачканным, как у дикой кошки, лицом и даже не подумала пойти умыться, которая клялась наябедничать на брата по учению из-за того, что тот тайком ходил слушать песни девиц…

Заметив, что Се Юнь остановился, господин Бай недоуменно повернулся и увидел, как он, все еще замаскированный под простодушного Цзя Чэня, стоял, уставившись куда-то себе под ноги. Непонятно: то ли погрузился в свои мысли, то ли и вовсе душа его покинула этот мир. Вдруг юноша встрепенулся, словно одержимый, резко развернулся и ринулся неведомо куда.

Господин Бай опешил, но успел схватить его за плечо:

– Третий… Куда вы?

Будучи выдающимся мастером, он легко мог удержать Се Юня на месте. От резкого окрика тот пришел в себя, зрачки его немного сузились.

Верно, куда это он собрался? За телами?

Даже если это не ловушка, общую могилу наверняка охраняли люди Цю Тяньцзи, только и ждавшие, когда враги сами угодят в их сети. Губы его задрожали: давно стоило признать, что ничего уже не исправить.

Се Юнь еще какое-то время постоял молча, затем наконец повернулся к господину Баю и ответил:

– Никуда. Пойдемте.

– Когда все утихнет и эти твари уберутся прочь, мы пошлем людей, чтобы похоронить ваших друзей как положено.

Се Юнь, не обернувшись, холодно ответил:

– Не надо. Их наверняка уже растащат звери. Спасибо.

Господин Бай за долгие годы не раз видел, как смерть разлучает мертвых и живых. Из чувства долга он всегда как мог выполнял, что подобает. Что тут поделать? Остается только вздохнуть пару раз, а спустя какое-то время, если никто не напомнит, все забудется.

Все живое однажды умрет – рано или поздно. Сегодня ты проливаешь слезы на чьей-то могиле, а завтра, возможно, тебе самому даже гроба не найдется. Обычное дело…

Однако почему-то, услышав слова Се Юня, господин Бай невольно оглянулся туда, где прежде бушевала толпа, и увидел, как начали расчищать улицу. И вроде бы ничего особенного, но внезапно его самого охватила необъяснимая скорбь.

Человеческая жизнь дешевле хлеба, риса, ткани… Да даже лошадь с повозкой стоит дороже. Хорошо хоть, чувства до сих пор остаются в цене. Это радует.