Я двадцать лет сносил плевки в лицо, теперь этому пришел конец.

Жизнь у Се Юня до всех этих передряг была славная: ел сытно, спал крепко, и почти всегда – без сновидений. Но в этот раз ему пригрезилось будто он оказался среди бушующего пламени, держал кого-то за руку и отчаянно пытался найти выход. Трехэтажный гостевой дом внезапно превратился в непроходимый лабиринт, где каждый поворот заканчивался тупиком. Огонь был беспощаден, дым становился все гуще. Сердце юноши сгорало от беспокойства: он чувствовал, как дыхание за его спиной становилось все слабее. Ощутив внезапный прилив сил, он ударил ладонью преграждавшую путь стену, и та с гулким грохотом рассыпалась, а все пространство вмиг заполнил яркий свет. Глаза слепило, голова шла кругом, а с души будто свалился огромный камень.

«Я же говорил, что мои таланты несравненны…»

Он потянул невидимого спутника за собой… Но запястье дернулось так легко, будто вовсе человеку не принадлежало. Резко обернувшись, Се Юнь увидел лишь тень, которую в тот же миг поглотило неистовое пламя, а в руке его осталась чья-то оторванная кисть. Сердце будто сжали в тисках.

Се Юнь проснулся в холодном поту.

Оглядевшись, он понял, что оказался в низеньком крестьянском доме. Старые оконные рамы были кое-как заклеены бумагой, а потолочные балки явно немало повидали за свою долгую жизнь. Зато мебель и постель казались совершенно новыми. Он попытался пошевелиться, но встать мешала давящая боль в груди – верно, удар Луцуня пришелся именно по ней. Закашлявшись, Се Юнь через силу сел на кровати и немного отдышался, затем внезапно что-то вспомнил и тут же вскочил, устремившись к выходу.

В комнату тихо постучали, деревянная дверь со скрипом отворилась, а внутрь вошел юноша. Увидев Се Юня, он засиял от радости:

– Третий брат! Ты наконец очнулся!

Вошедшему было лет шестнадцать, высокий, статный, с густыми бровями и выразительными глазами – настоящий красавец. И судя по всему, знал Се Юня достаточно хорошо.

– Минчэнь?! – удивленно воскликнул тот.

Оба уставились друг на друга и почти одновременно спросили:

– Как ты здесь оказался?

Се Юнь закатил глаза, устало потер лоб и направился к выходу:

– Ладно, можешь не рассказывать. У меня дела, потом поболтаем…

– Третий брат, – Минчэнь тихо прикрыл за собой дверь и понизил голос, – Таньлан и Луцунь из Северного Ковша сейчас в Хуажуне. Город строго охраняется, выходить ни в коем случае нельзя. Тебе нужно на какое-то время остаться здесь.

– Я должен уйти, – покачал головой Се Юнь.

Молодой господин Се, тот самый, с чьего лица никогда не сходила улыбка и что так легко общался с девушками, коих никогда прежде не встречал, с этим юношей, который так по-доброму звал его «третьим братом», отчего-то был чересчур серьезен и хмур.

– За тем другом с постоялого двора? – Минчэнь придержал дверь рукой. – Сначала выслушай. Я уже отправил учителя Бая все разузнать. Как только будут новости, я сразу же сообщу тебе. От того дома почти ничего не осталось, к тому же ты ранен. Уж если даже учитель Бай вернется ни с чем, ты-то что сможешь сделать?

Поразмыслив, Се Юнь решил, что в словах Минчэня и впрямь есть смысл. Хвастался своими талантами он безо всякого стыда, но в глубине души понимал, что учитель Бай во многом превосходил его, а потому упрямиться и создавать лишние проблемы не стал.

Минчэнь, заметив, что третий брат не сопротивляется, облегченно вздохнул, убрал руку с двери, прошел вглубь комнаты и сел:

– С кем ты вообще связался? Если бы Цин Мэй не узнала тебя и вовремя не притащила сюда, чем бы все закончилось? Я до смерти перепугался.

– Это долгая история. Передай Цин Мэй мою благодарность, – сказал Се Юнь и потянулся к чайнику на столике.

Вода все еще была теплая – видно, позаботились как следует. Он вздохнул, налил две чашки чаю и одну подвинул Минчэню. Несколько раз Се Юнь будто порывался что-то сказать, но в конце концов проглотил все слова, вертевшиеся на языке, и лишь равнодушно спросил:

– Как здоровье дяди?

– С отцом все хорошо, спасибо, – Минчэнь принял чашку и, немного помолчав, добавил: – Ты вечно пропадаешь, месяцами от тебя ни весточки! Мы все за тебя беспокоимся. На Новый год и другие праздники отец часто вспоминает о тебе[112], третий брат.

– Угу, – голос Се Юня звучал немного напряженно, – я был не прав. На этот Новый год обязательно навещу его.

Минчэнь, понимая его замешательство, тихо сказал:

– Третий брат, возвращайся домой. Кругом такой беспорядок, а рядом с тобой нет никого, кто мог бы о тебе позаботиться…

Се Юнь невозмутимо опустил веки:

– Я поклялся учителю, что не вернусь, пока не научусь чему-нибудь. Ты не можешь не знать этого. Разве я могу нарушить слово?

– Допустим, ты учился, допустим, десять месяцев в году где-то странствовал, но неужели нельзя было заглянуть домой хоть разок? – Минчэнь покачал головой. – К тому же я слышал, что ты не совершенствуешься, а обучился чему-то вроде… кузнечного дела?

Се Юнь рассеянно улыбнулся и ничего не ответил, уставившись на дверь, в которую как раз кто-то постучал:

– Молодой господин.

Се Юнь вскочил и распахнул дверь. На пороге стоял средних лет мужчина благородной наружности.

Увидев Се Юня, он почтительно поклонился:

– Третий господин.

– Господин Бай, обойдемся без любезностей, – Се Юнь вежливо помог ему выпрямиться. – Ну что?

Мужчина опустил голову:

– Прошу вас, успокойтесь.

Сердце юноши дрогнуло. Господин Бай, не теряя времени, подробно описал все, что узнал:

– Таньлан и Луцунь из звезд Северного Ковша изначально направлялись в крепость Хо в Юэяне, но по пути, видимо, получили какие-то сведения, отделились от основных отрядов и внезапно свернули в Хуажун, сразу к тому постоялому двору, где без разговоров начали хватать людей. Внутри оказалось немало способных бойцов, но враги численно превосходили их. Если бы они сразу пошли на прорыв, возможно… А еще, говорят, в том доме были женщины и дети. Чтобы защитить их, ваши друзья вынужденно отступили. Они собирались послать за подмогой, но Цю Тяньцзи хорошо подготовился: увидев, что те передумали бежать, он приказал окружить двор и подготовить самострелы, заряженные трубками с ядом. Перекрыв им пути к отступлению… он поджег дом. На заднем дворе хранили вино, огонь распространился слишком быстро. Никто ничего не смог сделать.

Лицо Се Юня исказилось от ужаса, и он едва не потерял сознание.

– Третий брат!.. – воскликнул Минчэнь.

– Не сходится, – Се Юнь вдруг резко поднял глаза и быстро проговорил: – Люди Северного Ковша до сих пор обыскивают город? Таньлан не стал бы тратить время попусту. Если они еще здесь, то явно не чтобы попировать вдоволь – наверняка кто-то сбежал, верно?

Тем временем город полнился хищниками. И если кому не посчастливилось попасть в их ряды, оставалось только принять роль жертвы. Даже воздух, казалось, пропитался напряжением и тревогой. Жители Хуажуна в страхе попрятались по домам, улицы заметно опустели. В такое время лишь возле городской управы можно было надеяться отыскать хотя бы крошечный уголок спокойствия.

За домом уездного главы, человека, вне всяких сомнений, благородного и выдающегося, одиноко ютился небольшой дворик, словно намеренно отгороженный от всего мира. Во дворике стоял дом, а над ним возвышалось дерево, судя по всему, росшее здесь уже много лет. Его широкие ветви отбрасывали длинную тень. Дотягиваясь до самых стен, она смешивалась с живописными брызгами изумрудного мха, нетронутого рукой садовника и оттого разросшегося так, будто он сам вот-вот захватит в городе власть.

Весь дворик был увешан шелковыми лентами и пестрыми лоскутами ткани – старыми, порезанными на полоски шириной примерно в полчи. Они висели повсюду: на деревьях, на крыше, и, если бы не их потрепанный вид, можно было подумать, что кто-то выразил так тягу к роскоши, уподобившись императору Яну из династии Суй[113], украшавшему деревья шелком.

Щуплый слуга грубо поставил у двери ящик с едой, громко и бесцеремонно постучался и крикнул надменно:

– Еда! Есть будете или как?!

Крышка ящика соскользнула, из щели показалась половина паровой булочки. Хотя «булочкой» эту окаменелость, в любой момент готовую раскрошиться в пыль, назвать язык не поворачивался. Другие блюда выглядели не лучше – бледная, холодная, неаппетитная жижа. Терпением слуга явно не отличался, а потому снова яростно застучал и выругался себе под нос:

– Вам самим велели за едой ходить – не идете! Зато за спиной у старшего молодого господина слухи распускаете! Приносим вам – все равно не берете! Гнусное отродье, а еще воображаешь себя настоящей госпожой!

Из дома выбежала крепкая пожилая служанка с метлой в руках, готовая выбить из обидчика всякую дурь. Увидев ее, щуплый слуга не стал испытывать судьбу и с криками «Стерва!» пустился наутек. Служанка уперла руки в боки и вытянула шею, теперь она возвышалась у ворот, словно башня. Щедро осыпав беглеца проклятиями до восьмого колена, она дождалась, пока тот совсем не скроется из виду, и с презрением посмотрела на ветхий ящик с едой. Увидев его содержимое, женщина громко плюнула, но все же подняла объедки и собралась было унести их в дом, но, обернувшись, вздрогнула: прямо у нее за спиной стояла изможденная женщина с черными, как бусины, глазами, смотревшими в пустоту.

Служанка не на шутку перепугалась, аж за сердце схватилась: она даже не заметила, когда госпожа успела выйти из дома. Убийственный взгляд, предназначавшийся щуплому слуге, тут же смягчился, и старуха, взяв себя в руки, прошептала:

– Ох и напугали же вы меня, госпожа! Должно быть, в прошлой жизни вы были кошкой – так тихо ходите. Пойдемте в дом, поедим.

Женщина ничего не ответила, но прекословить не стала и с достоинством последовала за служанкой. Проходя под свисающими шелковыми лентами, она протянула вверх костлявую руку и нежно провела по ним пальцами. В ее безумных глазах, вмиг заполнившихся нежностью, мелькнула искра, а на застывшем лице вновь проявилось нечто похожее на красоту. Каждый шаг ее был полон изящества, она будто плыла в замысловатом танце: кружилась, на ходу мурлыкая какую-то мелодию, а затем резко остановилась, кокетливо прикрыла лицо рукой, как это делают танцовщицы, и игриво посмотрела куда-то в сторону.

Верно, хозяйка дома давно повредилась рассудком.

Служанка, заметив, что у госпожи снова случился приступ, точно курица-наседка поспешила к ней:

– Ах, идемте же! Смотрите, еще упадете! Да что там? В кладовке ничего интересного! Проклятые псы уже давно все растащили, одни крысы остались.

По лицу безумной было неясно, поняла ли она хоть слово: женщина продолжала глупо улыбаться, уставившись на дверь, за которой хранился всякий хлам. Служанка едва ли не силой затащила ее в дом.

Когда во дворике снова воцарилась тишина, в той самой кладовке зашуршали «крысы».

Чжоу Фэй протиснулась в окно, сжимая в руках бумажный сверток, и протянула его У Чучу, которая напряженно припала к двери, высматривая что-то сквозь щель.

– Чего смотришь? – спросила Чжоу Фэй.

– Я чуть от страха не умерла, думала, хозяйка заметила нас, – ответила У Чучу, невольно приглушив голос.

Чжоу Фэй, услышав ее слова, тут же выглянула наружу, прижав руку к мечу у пояса:

– А кто вообще эта женщина?

Накануне вечером, когда они пробрались сюда, управа уже почти опустела. Но Чжоу Фэй понимала, что так будет не всегда, – рано или поздно люди Северного Ковша спохватятся и окружат плотным кольцом и это место. У Чучу сама выросла в семье чиновника, а потому знала, что в личных покоях местного главы наверняка есть женская половина. В ней и решено было спрятаться: Таньлан и Луцунь искали воина, разбойника, да к тому же вряд ли стали бы врываться в личные покои высокопоставленного лица.

К своему удивлению, девушки выяснили, что даже в таком захолустном уезде, как Хуажун, управляющий купался в роскоши. И внутренний, и внешний дворы были красиво и чисто убраны, всюду сновали слуги. Глаза Чжоу Фэй, привыкшие к более скромному убранству, едва не ослепли от такого великолепия. С детства ее учили «в богатстве не развращаться, в бедности не сдаваться»[114]. Девочка, конечно, с этим не соглашалась и пропускала все наставления мимо ушей. И лишь теперь она поняла, что тогда просто не представляла, о каком именно богатстве шла речь.

Во внутренних покоях действовал целый свод правил, которые все его жители неукоснительно соблюдали, поэтому девушки, чтобы не выдать себя, действовали осторожно. Лишь ближе к ночи им удалось найти укромный дворик в отдалении, где они и спрятались покамест в пустующей кладовой.

– Наверное, я просто надумываю… – сказала У Чучу, разворачивая бумажный сверток с еще теплыми мясными лепешками, которые выглядели гораздо аппетитнее, чем те объедки, которыми кормили хозяйку этого места. Юная барышня вздохнула: – Быть может, в этом дворике живет наложница, которая впала в немилость и сошла с ума. Вероятно, она родила управляющему детей, поэтому ее и держат здесь до сих пор и дают ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду.

Чжоу Фэй откуда-то достала две маленькие деревянные колодки, покрытые плотным слоем пыли, и протянула одну У Чучу. Устроившись на них, девушки быстро расправились с лепешками. На запах еды тут же сбежались крысы, которые, вероятно, кормились где-то еще: все они были упитанные, с блестящей шерстью и совершенно не боялись людей. Крысы пищали, не унимаясь, и подбирались все ближе к незваным гостьям. У Чучу задрожала от страха.

Чжоу Фэй носком сапога легонько приподняла одну из крыс и швырнула ее в сторону. Несчастная глухо ударилась о стену и свалилась на землю без сознания. Остальные «сме ьчаки», не пожелав разделить ее участь, тут же удрали обратно в свои норы.

– С мертвецом рядом сидела, а крыс испугалась? – полюбопытствовала Чжоу Фэй.

У Чучу смущенно улыбнулась, но тут же вспомнила о своем положении, и глаза ее вновь покраснели. Приложив все усилия, чтобы не расплакаться, она решила завязать с Чжоу Фэй разговор, чтобы отвлечься от дурных воспоминаний. Однако та неохотно поддерживала беседу: у людей общительных еще получалось хоть немного растормошить юную «разбойницу», а с молчунами Чжоу Фэй обыкновенно оставалась немногословной. Сейчас же она сидела, нахмурив брови, меж которых пролегла глубокая складка: наверняка ее голову тоже переполняли не самые приятные мысли. У Чучу решила, что, если не заговорит первой, они так и просидят весь день молча.

– Эм… Фэй? – начала барышня У, опасаясь, что так и не дождется от своей спутницы никакого ответа.

– М-м? – внезапно отозвалась та.

У Чучу долго размышляла, но не придумала ничего лучше, кроме как спросить по существу:

– Что будем делать дальше?

– Переждем несколько дней, – ответила Чжоу Фэй. – Звездам Северного Ковша пока не до нас – в городе еще остались целые дома. Наверняка они скоро уйдут, а мы на это время пока затаимся здесь. Когда в Хуажуне станет спокойнее, двинемся на юг – там безопаснее.

У Чучу кивнула и снова спросила:

– А какие они – Сорок восемь крепостей?

Чжоу Фэй не догадалась, что барышня У просто хотела вытянуть из нее хоть пару слов, и решила, что девушка, оставшись совсем одна, без родителей и брата, просто тревожится о будущем.

– Сорок восемь крепостей – это сорок восемь школ боевых искусств. Будет страшно – поживешь сначала со мной, а если мне придется уехать снова, то с моей младшей сестрой.

У Чучу цеплялась за каждую возможность разговорить молчаливую собеседницу:

– У тебя есть сестра? Наверное, она тоже красивая и сильная!

В голове Чжоу Фэй промелькнул образ Ли Янь, и слова сами сорвались с губ:

– Ну… не очень красивая. Да и не сильная. И вообще, она просто дурочка.

Беседа явно не клеилась.

У Чучу смутилась, но, взглянув на совершенно невинное выражение лица Чжоу Фэй, не сдержала неловкого смешка. Та поняла, что своим ответом поставила спутницу в тупик, и попыталась исправиться. Однако ничего подходящего ей в голову не пришло, и потому она просто спросила о том, что первое попалось на глаза:

– Это у тебя на шее замо́к долголетия[115]?

Обычно такие носили только дети. Годам к одиннадцати юноши и барышни начинали воображать себя взрослыми и стеснялись этой побрякушки. Встретить девушку их возраста с подобным украшением на шее – большая редкость.

Услышав вопрос, У Чучу опустила глаза и коснулась пальцами подвески, лицо ее вновь погрустнело:

– Это подарок отца. В детстве мне предсказали хрупкую судьбу, и нужно что-то, что оберегало бы ее. Снять можно будет только перед свадьбой.

– Мама говорила, что твой отец – герой, – сказала Чжоу Фэй.

– Разве ты ничего не знаешь о нем? – немного улыбнулась У Чучу.

– Я впервые покинула крепость всего пару месяцев назад, – покачала головой «разбойница».

– Понимаю, – кивнула барышня У. – Если бы ты услышала о нем лет пять назад, ты бы не думала о нем как о герое. Его тогда все звали предателем. В год, когда император Северной династии силой захватил власть, двенадцать придворных помогли оставшемуся в живых наследнику бежать на юг. Те же, кому сбежать не удалось, остались при дворе. Сохранив верность прежней династии, они отказались служить новому императору, за что их предали казни или отправили в ссылку. Остальные были вынуждены присягнуть на верность самозванцу. Отец оказался среди этих «изменников». Северный император даровал ему титул Верного и бесстрашного генерала. Эти слова до самой его смерти оставались поводом для насмешек. Люди плевались при каждом их упоминании.

Чжоу Фэй не нашлась с ответом: она вспомнила, что Ли Цзиньжун тоже называла генерала У «верным и бесстрашным», но она даже не подозревала, что этот титул ему пожаловал Северный император – их заклятый враг.

– Ты будешь смеяться надо мной, но два года назад я и сама думала о нем так же, – продолжила У Чучу. – Однажды он внезапно вернулся и спешно отправил нас с матерью и братом в глушь – в тот самый Чжуннань. Там, в забытой Небесами деревушке, мы совсем ничего не ведали о том, что происходило в мире. Помню только, как мама целыми днями утирала слезы. Я только потом узнала, что в тот год, когда придворные сбежали с юным наследником на юг, они договорились оставить при дворе разведчика – этот человек должен был добровольно взвалить на себя бремя позора. Совместными усилиями моего отца при Северном дворе и других чиновников на юге удалось сохранить Южную династию. Но как бы искусно они ни действовали, Цао Чжункунь начал подозревать неладное. Три года назад, притворившись больным, он устроил западню не только чтобы спасти себя от надвигавшейся угрозы, но и чтобы проверить отца. А тот знал: даже если ему каким-то чудом удастся выкрутиться и на этот раз, доверие императора уже не вернуть. Если даже преданные ему слуги порой попадали под подозрение, что уж говорить о двуличном перебежчике? В письме моей матери он написал: «Я двадцать лет сносил плевки в лицо, теперь этому пришел конец». Накануне сражения отец оставил императора, объединившись с господином Ганьтаном, захватил три города и убил Ляньчжэня. Он… можно сказать, пожертвовал собой ради страны.

Чжоу Фэй так и продолжала молчать. Поразительно, но желания воскликнуть что-то вроде «Вот это настоящий герой!» она не ощутила, лишь почувствовала необъяснимую горечь: строки из письма генерала У Фэя жене, должно быть, насквозь были пронизаны несправедливостью. Юность может стерпеть боль и лишения, но унижение – никогда. Размышляя над словами Чучу, юная «разбойница» попыталась представить себя на месте генерала У – и сердце ее сжалось от гнева. Единственное, чего бы она желала, оказавшись в таком положении, это умереть, забрав с собой в могилу как можно больше заклятых врагов.

– Двадцать лет, – тихо повторила она.

У Чучу кивнула. Для двух девушек, у которых вся жизнь была короче этого срока, «двадцать лет» звучали как «вечность».

– Отец рассказывал, что когда-то Чэн Ин пожертвовал сыном, а Гунсунь Чуцзю – жизнью, – продолжала барышня У. – Мир считал Чэн Ина подонком, продавшимся предателям. Отец же, хоть и «сносил плевки», хотя бы не подверг опасности нас – свою семью. Считай, ему повезло, потому он и был вполне доволен своей участью.

– Наверное, мне его не понять, – покачала головой Чжоу Фэй.

До какой же степени нужно смириться с унижением, чтобы во имя важного дела принимать плевки как должное и находить в этом утешение?

Она действительно не понимала и даже представить не могла, что уже через два дня ей придется ощутить все то же самое на собственной шкуре.

Шэнь Тяньшу и Цю Тяньцзи, как она и предполагала, в Хуажуне надолго не задержались. За несколько дней их люди перевернули уезд вверх дном, но так и не смогли никого поймать. Чжоу Фэй думала так: если дождаться, пока двое из Северного Ковша уберутся прочь со своими псами, победа будет за ней. Противники, конечно, тоже это понимали, а потому пошли на уловку.